Короли и бродяги

Инеж

      Повозка с поживой прибыла в Гетто внезапно, но стоило по развалинам пронестись сонму запахов вроде солёного мяса и медовой выпечки, как за ним верно и преданно прошествовал радостный гул. Быть может, самый радостный за всё время, что стояли на потрескавшейся почве эти трущобы: бездомные бандиты понеслись, окружив груду еды и нёсшего повозку мула, и Инеж пришлось отпрыгнуть, чтобы её ненароком не задавили изголодавшиеся по человеческой трапезе геттовцы.       — Сыр! Сколько тут сыра! Целая головка!       — Ничего себе! Медовые булочки, ещё теплые!       — Копчёная говядина!       — Ням! Спасибо, Призрак!       — Всегда рада! — улыбчиво отозвалась Инеж, скрывшись в узорчатой тени мшистой ткани, служившей местным жителям в качестве дырявого навеса.       Она следила за процессией издалека, слившись с мглой. Инеж догадывалась, что на всех еды не хватит, догадывалась, что кто-то непременно да решит подраться за последний кусок солонины, но и это лучше, чем жареные крысиные бёдра и больные рыбы из грязных каналов. Если ей улыбнётся удача, в следующий раз она придёт в Гетто, заручившись помощью Реддера и второй загруженной припасами повозкой.       Слух уловил шарканье. За ним — ворчливое кряхтение.       — Инеж, ты их так мне избалуешь, — бесстрастно хмыкнул проковылявший под навес Каз, не сводя взгляда с объедающихся геттовцев.       Она подвинулась к нему ближе и прогнала всю дружескую весёлость.       — Во-первых, я понимаю, что ты что-то задумал, иначе бы не остался в Гетто, пока твоей империей владеет какой-то лягушонок, и не стал бы помогать местным. Значит, ты видишь в них армию, — и, ещё не получив подтверждений от него, кивнула своей догадке, — а армия тебе нужна полная сил, а не еле перебирающая ногами от голода и усталости.       — Иногда меня приводит в чистейший ужас то, как легко ты читаешь меня, — усмехнулся Каз, наконец опустив на неё глаза. — Что насчёт «во-вторых»?       — Во-вторых, я знала, что ты не будешь есть, если я принесу что-то только тебе, — и когда-то стоявшая в одном ряду с его подчинёнными Инеж нисколько не утрировала: его внутренний лидер не позволил бы себе такую роскошь — питаться нормальной едой, пока остальные обходились куском хлеба и сыром, а иногда — пищей, которая могла окончиться летальным исходом. — И потому я принесла целую повозку еды, чтобы все были на равных. Каз, правда, — она простёрла к нему ладонь, чтобы коснуться слишком худой щеки, — ты ещё сильнее исхудал, живя в Гетто.       Она и здесь не преувеличивала. За прошедший год Каз будто стал тоньше, острее, да так, точно мир обтачивал его подобно лезвию клинка. Алебастровая кожа побледнела до почти болезненной прозрачности, а на висках проступили тонкие голубые жилки. Под глазами залегли аспидные полумесяцы, да и скулы обозначались резче, чем Инеж помнила.       Раньше его худоба была результатом вечных боёв и побед. Теперь же налицо, что жизнь испила его едва ли не до последней капли.       И Каз, оставшийся упёртым в своих убеждениях, не спешил с этим соглашаться.       — Со мной всё хорошо, — сообщил он.       — Каз, — тем самым тоном произнесла Инеж, который прямо говорил, что она не верила.       — Ещё немного, и я буду чувствовать себя внуком, который пришёл к бабушке, охающей, что он какой-то недокормленный, — съязвил Каз, прижавшись щекой к её ладони.       Инеж закатила глаза, спросив себя, чего ещё она ожидала от этого невежды.       Недолго подумав, она запустила руку во внутренний карман накидки. Секунду погодя вытащила на едва проступающий под навесом свет бумажный пакет.       — Вот, — Инеж протянула диковинку ему. — Я знала, что тут проблемы с едой и что все накинутся на повозку, как только увидят её, и тебе ничего не достанется, поэтому купила отдельно.       Каз вскинул брови, подолгу глядя на содержимое пакета. Погрузив туда ладонь, он в тотчас вынул щедро посоленный брецель с маслом. Многие Отбросы жаловались на них, утверждая, что крупные куски соли придавали тесту сильный лекарственный вкус, но Инеж заметила, что если Каз и заходил купить себе что-то в пекарне, то предпочтения его всегда останавливались на брецеле.       «Люди говорят, что ты не похож на керчийца, — как-то раз сказала она, погружая пальцы в чёрные волосы жующего крендель Каза и вспоминая, как многие поговаривали, что истинные керчийцы были рыжими и белокурыми, — но вкус у тебя истинно-керчийский».       В эту минуту он внимательно разглядывал угощение.       И вдруг улыбнулся краем рта. Почти незаметно.       — Спасибо, — слетело с него за секунду до того, как он сделал первый укус.       Она ответила ему его же улыбкой.       Про себя Инеж решила, что как только всё закончится, она заберёт Каза в Равку. Он отсидится в её караване на пару недель, а там уж мама, как настоящая сулийская хозяйка, откормит его, приведя в состояние куда более приличное и близкое к человеческому (ещё пожурит её, что не кормила молодого человека).       Какое-то время Каз молча ел, наблюдая, как геттовцы набивали брюха.       — Похоже, это первый раз за последние множество лет, что они нормально едят, — наконец прокомментировал он свои наблюдения.       — Звучит… прискорбно, — поделилась Инеж мнением, посмотрев туда же, куда и он. — Я приходила сюда раньше, ещё когда была пауком. Эта территория выглядела намного хуже. Ты неплохо за неё взялся.       Каз фыркнул, отправив последний кусок в рот.       — Тебе стоило увидеть, какими были Отбросы, когда я только вступил к ним. Вот это я бы назвал «неплохо за них взялся», а тут так… просто прошёл мимо.       — Не напоминай мне лучше об Отбросах, тем более в таком ключе, — чуть тише пробормотала Инеж, отведя взор.       — Не беспокойся, они от меня ещё получат, — буднично пообещал Каз.       — Всё равно, — она покачала головой, мрачнее тучи. — Когда я вспоминаю, сколько ты для них сделал и как легко они потом перешли к Лютгеру, как подняли оружия на тех, с кем когда-то боролись бок о бок… я начинаю сожалеть, что не убила их всех в ту ночь.       — Те люди больше не Отбросы. Они Бродяги, — покачал головой на удивление спокойный Каз. — Отбросы — это те, кто остались, даже если они мертвы. Даже если они ушли из банды задолго до прихода банды Лютгера. Ты была всего два года с нами, Инеж, но я могу сказать с уверенностью: ты — настоящий Отброс.       — Никогда не думала, что буду благодарна тому, что меня назвали отбросом.       Каз коротко засмеялся, так сильно контрастируя с тем чопорным образом, который он привык показывать людям, что её сердце не смогло не наполниться теплом.       Она могла больше не слышать этот смех. Она могла больше не видеть этой улыбки.       Каз не единожды — поначалу весьма грубо, а после как-то по-дружески колко — высмеивал её веру в Святых, но как Инеж могла перестать в них верить, если именно они свели её пути с ним?       — Жизнь вообще удивительная вещь: вчера тебе казалось, что «уточка с гранатой» — это глубокое оскорбление твоим метр пятьдесят…       — Я метр пятьдесят шесть.       — …а сегодня «отброс» звучит как самый трогательный комплимент.       Инеж издала короткое «ц!», не отважившись вслух признавать, как ей весь тот год не хватало его язвительности. И, не произнося больше ничего, улеглась головой на его предплечье, будто резко устав. Прижалась ближе, ощущая тяжесть и твёрдость окостеневшего тела, и на мгновение весь шум Гетто вместе с запахами и хаосом растворились.       Каз приобнял её одной рукой, и ей захотелось по-кошачьи смежить глаза, упиваясь его теплом.       — Устала? — сменив колкость на заботу поинтересовался он, бережно погладив её по плечу.       Вопрос, впрочем, резонный: Инеж часто вместо сна по ночам сновала по Бочке, выбивая информацию, или дежурила на палубе «Призрака», чтобы быть уверенной, что никто из Бродяг и близко не подойдёт к кораблю. Она уже договорилась о помощи от Торгового совета, чтобы те поставили караульным на Тереньеле кого-то из офицеров, но паранойя всё равно отзывалась, напоминая о себе громко и настойчиво.       Но причина её действия была совсем другая.       — Нет, просто… — Инеж ненадолго прервалась, чтобы устроиться удобнее, притереться. — Всё ещё счастлива, что ты жив. Прошло несколько дней, а всё до сих пор кажется прекрасным сном.       Она никогда не рассказывала Казу, как, бывало, открывала глаза и боялась осознать, что встреча в лесных просторах ей лишь приснилась. Не рассказывала, как на рассвете после первой ночи в Гетто она с опаской затаила дыхание, думая, было ли всё увиденное явью, а убедиться в том смогла, только оглянувшись и увидев мирно сопящего рядом человека.       Немыслимо. Ещё неделю назад Инеж казалось, что Бочка лишилась его навсегда. Что она лишилась его навсегда.       «Жизнь вообще удивительная вещь», — вспомнилась недавняя реплика Каза, и пусть сказана она была шутки ради, сейчас та как никогда к месту.       — Кхем, — кашлянул Маршал, которого они и не заметили.       Подавшийся к ней вплотную Каз нахмурился, и всё его воодушевление враз слетело в небытие.       — Я занят, — сухо ответил он.       — Тискаться с девушкой — это не «занят», — бесстыдно брякнул Маршал, чем заслужил сразу два уничижительных взгляда, которые он одинаково проигнорировал. — Там двое сцепились из-за последнего куска батона.       — Без меня их никак не разнять? — скептично уточнил Каз.       Маршал пожал плечами.       — Тебя не считают за главного, но почему-то слушаются, — цыкнул он, точно самому недоумевая от этого факта. — Сам не знаю, как это объяснить.       Каз тяжело и громко вздохнул, видимо, поняв, что снять с себя ношу ответственности не удастся. Уставшие от извечных разборок мглистые глаза возвысились на толчею геттовцев, отсекая из них лишь двух яростно бранящихся подростков. Смотревшая туда же, куда и он, Инеж вдруг словила себя на кровожадной мысли, что будь она в Бочке, то дело непременно закончилось бы чьими-то отрезанными пальцами.       Они не в Бочке, но от обращённых к ней слов Каза ей на секунду показалось, что она именно там:       — Метни-ка между ними Санктой-Алиной.       Инеж не мялась ни секунду.       Скоро шум перебранки сменился визгом испуганных подростков: в паре сантиметров от их лиц пролетел кинжал, пронзив мякоть батона и пригвоздив к деревянному боку повозки.       Отойдя от ощущений, они оба — как и остальные жители Гетто — повернули головы к сумрачно взирающему на них из тени Казу.       — Разделите его, — не желающим слышать препирательств тоном отсёк он, для пущего понимания добавив жёстче и холоднее: — Немедленно.       — Но я… — нашёл в себе редкостную смелость заговорить один из ругавшихся.       — Немедленно, — перебил его Каз, едва не прошипев это слово. — Иначе в следующий раз я разделю ваши головы от шей и это будет Гетто вместо повозки, которую принесла Призрак.       Впечатлившиеся угрозой, подростки поспешили согласно закивать, чтобы следом преспокойно разделить между собой несчастный батон.       Каз шикнул, закатив глаза.       — С самого начала так, значит, не могли, — пробормотал он глухо, чтобы его слова донеслись лишь до стоявших рядом Инеж и Маршала.       — Это Гетто, шкет, — нагло обратился к нему Маршал. — Привыкай, тут почти как в Бочке: хочешь жрать — учись давать когтями по морде.       — В Бочке вы можете жить, в Гетто — только выживать, — флегматично поправил его Каз.       Бандит в ответ издал недобрый смешок.       — Выживать, жить… слова красивые, ток смотри: разница ведь тонкая, — и повернулся вполоборота, шагая к луже солнечного света за гранью навеса. — Когда брюхо пустое, философия быстро кончается.       Инеж напряглась, как это бывало раньше, когда она чуяла от что-то вещавшего противника опасность. Люди Гетто ещё не приняли то, что прислушивались к Казу, не приняли то, что видели в нём главаря, и многие спешили пустить злые языки в спорах с ним, даже если им поручали ему решать их проблемы и перебранки. Маршал был одним из них, вот только в отличие от зазнавшегося Эмона и прочих, в нём что-то не давало ей покоя.       Но было что-то ещё, что порождало в ней вопросы.       — Я не понимаю твою тактику, — поделилась Инеж раздумьями, повернувшись к Казу. — Ты говорил, что важно уметь выживать в одиночку.       — Да, потому что я сам был один, — напомнил он, внимательно взглянув на неё. — Видишь ли, в Бочке люди ещё как-то жили. Была пища, пусть и скудная, но не такая, как тут. Было, где найти пристанище. А теперь посмотри на вот это вот всё, — Каз брезгливо шикнул, пока никто не обращал на него внимания. — Может, пару лет назад я бы рвал и метал, отгоняя всех прочь, живя только по себе, но сейчас я понимаю: здесь не выжить, если бороться за жизнь одному.       — Ты хочешь их сплотить, — кивнула она сама себе. Да и это звучало логично: если Каз нуждался в геттовцах, то они нужны были ему сплочёнными, как Отбросы когда-то, а не действующими каждый за себя.       — Мхм… звучит слишком высокопарно. Я тебе не добрая матушка, которая пытается помирить своих детей мизинцами, — буркнул Каз.       — Не матушка, так батюшка, а смысл один и тот же, — невинно ответила на его ворчание Инеж, как вдруг, посерьёзнев, спросила: — Есть какое-то задание для меня?       — Попытайся не попасться в лапы Бродягам. Ещё принеси мне какой-нибудь сувенир из Кеттердама, хоть комнату украшу, — без особого энтузиазма изрёк он, морщась от недружелюбно полосующих по лицу солнечных лучей.       — Волшебное слово, Каз.       Каз обречённо вздохнул. После — ткнул концом клюки по балке, удерживающей навес, и со всех сторон ширмой пала пыльная, старая ткань, скрывая их от глаз геттовцев.       Круто развернувшись к ней, Каз торжественно отвесил лёгкий поклон.       — Моя дорогая Инеж…       — Каз.       — …свет моей жизни…       — Простого «пожалуйста» мне бы хватило.       — …я могу тебя поцеловать взамен на какую-нибудь дешёвую дребедень из города, чтобы моя комнатушка выглядела не так уныло.       — Каз, слово «пожалуйста» всё ещё существует.       — Ладно, если ты не хочешь… — уклончиво протянул Каз.       Прыснув со смеху, Инеж ухватила его за плечо и перевернула лицом к себе.       — Я этого не говорила, шеврати. Иди сюда.       — А что вы тут дела… ауч! — выдал Бинг, — или Зинг — высунувшийся подглядеть, чем они занимались, и тут же получивший тростью по носу.       Ни Инеж, ни тем более Казу, до него дела уже всё равно не было.

* * *

      Последние несколько дней в Кеттердаме были позолоченными солнцем, но когда она устремилась тропой из Гетто, то Гезен, будто пав духом, избороздил небо светлым, пасмурным аспидом. Инеж подумала, что пойдёт дождь, и всё ждала, когда на зубья крыш упадёт первая капля.       — Сюда, — громко шепнул Реддер, ведя её по извилистому сланцевому пути.       Она прошлась по кровле одного из тайников, которые Отбросы когда-то использовали и который перешёл в руки другой банды. Реддеру удалось уследить за Бродягами издалека, пока никто его не видел, и теперь она двигалась за ним бесшумной тенью. Инеж в очередной раз искренне возрадовалась про себя, что природа даровала ей такую уникальную способность, как безмолвно идти и не выдавать своего присутствия. Ранее она гордилась своим даром исключительно как акробатка, выступавшая в Карьеве, и никогда бы не подумала, что однажды будет использовать его для шпионажа.       Аккуратно опустившись на тонкую балку, она прытко прошла дальше.       Каз велел ей быть осторожной, и, быть может, на первый взгляд её действия шли вразрез с тем, что он ей сказал, но Инеж не услышала ничего о том, чтобы она не совалась к Бродягам.       Прыжок с крыши на крышу, за ним ещё один, оттолкнуться, перепрыгнуть и повторить всё, уже не задумываясь над своими движениями и совершая каждое на автоматизме. Инеж — как, впрочем, и её попутчик — даже не представляла, что предпримет. Обученная доверять планам Грязных Рук, она всё же привыкла действовать экспромтом, полагаясь на свои кинжалы и ловкость как на верных союзников, а теперь ей сопутствовала личная, необъятная ярость.       «Они ответят за всё», — неистово гудело в стенках черепа.       За каждого предавшего их Отброса. За каждый оставшийся на теле Каза шрам. За каждую минуту, которую она провела вдали от него.       За ту ночь. За ту самую ночь, когда они заставили её поверить, а потом сгорели в результате своего бахвальства.       Перебираясь по крышам за Реддером, Инеж могла поклясться каждым своим клинком: она никогда ещё так яро не чувствовала потребность защитить и отомстить за Каза.       — Тут можно подсмотреть, — оповестил второй паук, мотнув головой.       В кластере из неаккуратно разложенных дощечек мелькнул зазор.       «Почти идеально», — без намёка на ликование подытожила подавшаяся ближе Инеж, осматривающая прореху. Небольшая и, вероятно, придётся потрудиться, чтобы что-то высмотреть, но и она могла сыграть ей на руку.       Донёсся чей-то голос. Тут же и смолк.       Вероятнее всего, Бродяги рассуждали над каким-то планом, но рассуждения зашли в тупик и заставили их синхронно замолчать.       Реддер издал задумчивое «хм», почуяв в этом что-то неладное.       — Слишком тихо, — одними губами произнесла Инеж, не сводя глаз с прорехи.       — Думаешь, нас услышали? — уточнил её попутчик, хотя говорили они так тихо, что уловить их присутствие было чем-то за гранью возможного.       — Думаю, они не настолько глупы, чтобы собираться без дозора, — хмуро поделилась Инеж не самыми приятными догадками. — Прикрой мне спину. Если что, не геройствуй.       — Это ты мне говоришь, любительница ослушиваться приказов Грязных Рук? — едва слышно хмыкнул ухмыльнувшийся Реддер.       Инеж не улыбнулась, оставаясь всё такой же мрачной.       Она осторожно опустилась на колени и, уперев ладонь в загрубелой древесине, неспешно приблизила лицо к зазору между дощечками. От досок несло сыростью и плесенью, в то время как откуда-то снизу отвратительно тянуло табаком и прогорклым жиром. Инеж задержала дыхание и прищурилась, позволяя глазам привыкнуть к царившему в украденном у Отбросов помещении полумраку.       Ничего. Абсолютно ничего.       Ни теней, ни силуэтов, ни очертаний чьих-то плеч.       Ни одного голоса.       «Правда услышали? — в неверии вскипело в голове. — Но ведь…»       Догадка так и не познала конца. Что-то блеснуло серебром, и инстинкт, отточенный годами на канатах в Карьеве и тёмных переулках Бочки, сработал раньше мысли.       Инеж резко оттолкнулась, уводя лицо в сторону, и ровно в ту же секунду из зазора с сухим свистом высунулось лезвие ножа.       Оружие распороло воздух там, где мгновение назад была её переносица.       Или лоб. Или щека. Или и вовсе глаз.       Неважно. Уже неважно. Не тогда, когда из прорехи на неё смотрели ненавистные изумрудные радужки. Не тогда, когда тот, кому они принадлежали, принялся разламывать ветхие, прогнившие доски.       — Так и знал, что ты явишься, стерва!       Инеж, перекатившись, приземлилась на соседний скат крыши и мгновенно поднялась на ноги. За ней вторил и Реддер, очутившийся в метре от напарницы и следящий за тем, как из пробоины кровли высовывалась рука, а за рукой — лицо.       Переводя дыхание, Инеж обернулась к попутчику.       — Я с ним разберусь, — отсекла она в боевом азарте.       — Призрак! — рявкнул Лютгер, взобравшись на крышу и впившись остриём ножа в деревяшки.       Инеж выпрямилась, балансируя на краю кровли, и стоически встретилась с ним взглядом.       — Это у тебя меткость хромает или ты просто хотел поменять мне стрижку? — но несмотря на язвительность, тон её был ничуть не насмешливый, а жёсткий и холодный.       Трэвис же одарил её юродивой ухмылкой.       — Не беспокойся, паучиха Бреккера, в следующий раз не промахнусь, — едко пообещал он, и тут же помчался в её сторону.       Реддер скрылся из поля её зрения в тот же миг, как их с Лютгером клинки сцепились. Сталь гулко лязгнула от грубого соприкосновения, и по углу, под которым он держал нож, по тому, как нарочно наступал тяжело, чтобы доски под её ногами отзывались дрожью, Инеж понимала: он гнал её, загонял к самому краю, к разверзающемуся под крышей узкому переулку.       Высота не смертельная, но сломать ногу проще простого.       Инеж ловко извернулась. Лезвия кинжалов мгновенно звякнули, и утерявшего равновесие Трэвиса унесло к краю. Ей не хватило считанных секунд, чтобы ударить противника сапогом в спину и отправить в недолгий полёт: он вовремя совладал с собой и выпрямился, резко схватив её за ногу. Дёрнул со всей силы, будто желая раздробить ей сустав, но получилось только лишить её устойчивости. Инеж рухнула на спину, шипя от болезненного падения на доски и ломоты в ноге.       Нависший над ней Лютгер с ножом в руке выглядел почти как идеальный палач.       — Всё ещё пляшешь по крыш… — конец фразы утонул в бульканье крови, потёкшей струпьями из носа: Инеж поспешила со всей дури заехать свободной ногой ему в лицо.       Он выглядел почти как идеальный палач, и это «почти» было по той лишь причине, что ей приходилось сталкиваться в боях с людьми и пострашнее. Ей, неровно встающей, поспорить бы с собой, — всё-таки шрам на горле запросто мог стать фатальной раной — но Инеж сейчас не до этого.       — Всё ещё думаешь, что чего-то стоишь? — и чёрные глаза сверкнули вызовом.       Лютгер бросился на неё снова. Удар сверху, резкий выпад вбок, попытка зацепить её. Инеж перепрыгнула через протянутую руку, едва коснувшись подошвами покатой поверхности, и кровля под ними опасно затрещала.       Очутившись на расстоянии метра от соперника, она выпрямила плечи. Каз, помнится, говорил, что это выдавало её.       Трэвис хмыкнул, ступая на жалостливо скрипящую древесину.       — Больше года… — с презрением прошипел он на раскатистом выдохе. — Больше года ты путаешься под ногами, Призрак. Из-за трупа.       — Из-за человека, — в тон ему поправила Инеж.       — Мне плевать! — яростно отрезал Лютгер, и зрачки его враз сжались в булавочные головки, затерявшиеся в жгучей ядовитой зелени. — Тебе стоило либо сразу всё решить, убить меня, когда была возможность, либо отступить и признать как нового главаря Бочки, но ты только и способна, что трусливо действовать исподтишка и убегать!       Скрип досок резал слух, поглотив все существующие звуки.       Набрав в лёгкие воздух, Инеж приподняла ногу.       — У меня есть ещё бесконечное количество попыток это исправить.       Подошва обуви тут же с силой стукнулась о крышу.       Мир качнулся, и древесная кровля, сначала осыпавшись, в следующее мгновение обратилась в дождь обломков, унеся бойцов в полумглу. Инеж рухнула в облако пыли и гнилых щепок, приземлившись крайне на кучу твёрдых мешков. Страшась утерять драгоценные минуты на то, чтобы прийти в себя, когда противник в любой момент мог превратить её в кровавую слякоть, она привстала на локтях. В глазах сплошной сюр, в который смазанно мелькал мальчишеский силуэт, точно так же пытающийся оклематься после падения.       Послышался поток брани, и услышанное заставило её чахло усмехнуться.       По крайней мере, теперь они оба теперь практически в одинаковом положении.       — Хочешь без свидетелей, значит… — прокатилось со рта Лютгера с острасткой.       Инеж попыталась встать, но смогла только по неаккуратности качнуть мешковатую пирамиду, отчего её грубо унесло на дощатый пол. Она закашлялась, приземлившись на бок и подняв вокруг себя пыль.       Ситуация явно не на её стороне: она ослабла от падения, а кинжал, который Инеж держала в руке, валялся неподалёку от неё. Сил и времени на то, чтобы дотянуться до него, ей не хватало, и что-то подсказывало, что именно подобного рода оказии Каз вписывал в категорию «береги себя».       Прав был Реддер: у неё появилась дурацкая привычка действовать наперекор ему.       — Здесь… — Лютгер закашлялся, кое-как взяв себя в руки и сумев встать. — Здесь и закончим всё, Призрак.       — Больше года обещал, что убьёшь меня. Что, только сейчас решил выполнить своё обещание? — сорвалась Инеж на невесёлый смешок.       — Если тебе так угодно… — пренебрежительно фыркнул он, совершив первый шаг к ней. — Передашь привет Бреккеру. Извинишься за меня, что я так поздно устроил вам трогательное воссоединение?       Инеж криво улыбнулась ему.       «Ох, мальчик, если бы ты знал…»       Она попыталась приподняться, но столько лет исправно служившее ей натренированное тело подвело её. Инеж снова рухнула на грязный пол, нелепо распластанная в тени врага.       Да, Каз явно имел в виду это, когда просил быть осторожной.       От понимания безвыходности положения она возвела не различающий ничего взгляд на шагавшего к ней Лютгера.       — Ты был прав, Трэвис, — бесстрастно выдала Инеж, глухо кашлянув: пыль нещадно и своевольно пробралась в лёгкие, не готовые к подобной атаке. — Ты — босс Бочки.       Трэвис исказился в торжествующем оскале.       Слишком близко, отступать некуда. Тупик.       — Лжёшь, — протянул он на манер вкрадчиво шипящей змеи, наступая на неё. — Пытаешься переключить моё внимание… что ты там прячешь, паучиха Бреккера? Твоего кинжала при тебе больше нет, я сам это увидел.       — Это не ложь, — невозмутимо ответила Инеж, будто слегка удивлённая его недоверчивостью.       Её рука незаметно поёрзала за спиной. Пальцы нащупали нечто острое.       — Ты загнал меня в угол, поздравляю. Приходится… признать перед смертью то, что всегда отвергала, — нехотя приняла она свою долю. — Ты убил самого опасного и юного босса Бочки, которого не мог уничтожить даже Торговый совет, а теперь собираешься убить его самого смертоносного паука. Разве… это не делает тебя новым боссом?       — Это делает меня величайший боссом, — ощетинился Лютгер, и зелёные глаза выглядели поистине обозлённо в обрамлении старого шрама, год назад оставленного её Санктой-Алиной.       Инеж снова усмехнулась, как если бы вела разговор с несмышлёнышем.       Она знала: Лютгера это разозлит сильнее.       Возможно, этого она и добивалась.       — Величайшим… — протянула Инеж, точно пробуя на вкус это вычурное слово, и приподняла голову. Разметавшаяся коса елозила по доскам в такт её движениям. — Тебе всё равно всегда будет не хватать чего-то, что было у Каза. Неважно, как жестоко ты расправился с ним.       — Ох, да? — елейно осведомился Трэвис. — И чего же?       Инеж попыталась вытянуть шею, чтобы дотянуться до него, донести своим охрипшим слабым голосом то, что останется с ним после её кончины. Попытка не увенчалась успехом: лишённое сил и потерпевшее удар тело снова подвело свою хозяйку. Щека плюхнулась на пол, и она снова закашлялась, представляя, как жалко и нелепо выглядела со стороны.       Ставший свидетелем её положения Лютгер устало вздохнул, явно не понимая, почему тратил на этот бестолковый диалог время (Инеж замечала эту привычку едва ли не у всех бандитов: они не убивали сразу, обожая играть с добычей прежде, чем та исторгнет последний вздох). Шикнув, он лениво опустился на колено, сверля её отстранённым, флегматичным взглядом, и сорвался только на коротко-безразличное «ну?».       Пальцы Инеж ухватились за спрятанное за спиной остриё.       Рука взмыла, и тонкое жало в её хватке совершило дугу.       На долю секунды Лютгер успел понять, что она собиралась сделать, но не успел отпрянуть. И за мгновение до реализации задуманного Инеж увидела: ту самую ненавистную изумрудную радужку, в которой теперь отображалось не самодовольство, а самый настоящий испуг.       …       .       .       — А-А-А-А-А-А-А!       И всё же хорошую идею предложил ей Каз в восемнадцать, когда говорил, какое всё-таки прекрасное оружие эти ножики для устриц. Идеально подходили, чтобы вырывать глаза.       Ощущая на кончике мелкого копья мерзкую глазную мякоть, Инеж отвадила себя от желания сморщиться, напомнив, что ей приходилось видеть вещи и похуже. Лезвие устричного ножа, её руки и одежда, лицо остервенело дёргающегося и кричащего от боли Трэвиса — всё во мгновение ока обагрилось в крови, она едва успела моргнуть, чтобы запечатлеть этот миг.       Поток страшнейших ругательств заполнил помещение.       За эти минуты Инеж услышала оскорблений в свой адрес куда больше, чем за всю свою жизнь, и количество их сразу увеличилось, когда она резко дёрнулась и вырвала око Трэвиса из глазницы. Прямо на её глазах из чёрного дна вытянулся и разорвался зрительный нерв, и за ней по щеке поражённого хлынула грязная во мгле помещения киноварь.       — Ебаная тварь! Сволочь сулийская! Я выброшу тебя Бродягам, чтобы они понесли тебя по кругу, а потом убили!       Нож в его руке лихорадочно поднимался и опускался, стараясь дотянуться до неё. Инеж кое-как откатилась бочком в сторону и вскочила, успев сделать это до того, как оружие впилось бы ей в бок, разбередив когда-то оставленный Оменом шрам.       Лютгер трясся, прикрывая кровоточащую глазницу одной рукой, и безудержно отбивался от стоявшего в метрах от него соперника ножом. Инеж же, стоявшая на безопасной для них обоих дистанции, и не предпринимала попытки атаковать. Пока что: ей не хватало сил, чтобы кинуться в ещё один бой, пускай Трэвис и был уязвим с такой травмой.       — Сумасшедшая сука… — прохрипел он, отшатываясь, пока не споткнулся о доски. — Бродяги!       Инеж вовремя отскочила. Не соверши она тот рывок, и ей бы пришлось валяться на полу с пулей в макушке: кто-то из Бродяг, поспешивший на крики босса, нависал над ними и пустил в неё первую пулю.       «Быстрая реакция сегодня спасает меня», — мимолётно подметила Инеж.       — У меня ещё дохрена пуль, Призрак! — пригрозил стоявший сверху бандит.       После второго выстрела она отпрыгнула и впечаталась спиной к деревянной стене. Инеж ухнула, когда позвонки ощутили всю твёрдость прогнивших деревяшек, как вдруг почувствовала, как что-то по ту сторону принялось ломиться.       Какофония из множества звуков едва не превратилась в ноющую головную боль: кряхтения Трэвиса, рёв стреляющего Бродяги, звук выстрела и гулкий треск досок, оставивших на стене громоздкую пробоину. Лязгнуло что-то металлическое, — периферией зрения Инеж увидела, что это была ржавая лопата — и кто-то торопливо выволок её из помещения прежде, чем пуля прилетела бы в неё.       — Ух ёпт твою мать! — присвистнув, воскликнул тащивший её за собой Реддер, оглянув кровавые кляксы на бронзовой коже и одежде.       — Это не моя кровь! — возразила Инеж.       — Ух ёпт его мать!       — Хватит трогать наших мам, Реддер!       — Я никого не трогал… пока что. Ай! — крикнул второй паук, ощутив, как крепкое колено его соратницы замахнулось и немилосердно заехало ему меж ягодиц. — Да пошутил я! Чего дерёшься?!       — Меньше слов, больше дела! Что у тебя?       — А говорила «меньше слов»…       — Реддер, чёрт тебя возьми!       — Спокуха, я вырубил одного и перерезал ему горло, — похвалился Реддер, обернувшись и показав ей палец вверх. — Кстати, Пима я среди них не увидел.       — И поделом с ним, — отмахнулась Инеж от предателя.       — Так ты что, не ранена? — уже спокойнее осведомился паук, когда они прошли достаточное от убежища расстояние.       Инеж хмыкнула.       — Хотел помочь мне с ранами? — спросила она, не настроенная на расспросы.       — Не, — честно и небрежно ответил Реддер. — Просто не хотелось, чтобы Каз откусил мне голову за то, что я за тобой не уследил.

* * *

      Дорога до Гетто всегда казалась ей невообразимо длинной, в отличие от дороги с Гетто. Инеж не удивлена и не видела в том ничего парадоксального: ранее точно так же ощущался путь с Пятой гавани до любой точки, в которой мог находиться Каз.       Она обошла знакомую тропку быстро, успев бесчисленное количество раз ответить на приветствия и благодарности геттовцев. Где-то на середине пути ещё и встретиться с испуганным взглядом Хаскеля, который при виде неё ретировался с молниеносной скоростью, будто ему и не семьдесят лет вовсе, а двадцать с лишним. Покосившаяся с острасткой на то место, где только что стоял её некогда-генерал, Инеж напомнила себе разобраться с ним в ближайшее время.       Но пока что у неё было не имеющее ничего общего с Хаскелем задание.       — Каз, — тихо позвала она, оказавшись у порога его здания. Инеж приложила множество усилий, чтобы не обвести сочувственным взором культю, оставшуюся от его ноги: Каз лежал в постели, отдыхая после долгих счетов и разборок геттовцев, и, как и обычно, отложил в сторону неудобный протез.       — Да? — зевнув, спросил он, привстав на локтях.       Инеж неслышно вздохнула, послав Лютгеру ещё тонну не прозвучавших проклятий.       — У меня для тебя подарок, — сделав шаг к нему, таинственно уведомила она.       Глаза Каза загорелись от любопытства.       — Ещё один брецель? — лукаво поинтересовался он.       — Сразу бы сказал, что для тебя лучший подарок — это брецель. Я бы не мучилась, думая, что тебе дарить на день рождения, — коротко засмеялась Инеж, после чего протянула ему маленький кожаный мешочек. — Держи.       Одолеваемый любопытством, Каз аккуратно принял её презент, но, открыв его и увидев содержимое, нахмурил брови.       — Что это? — мрачно уточнил он, обхватив двумя пальцами находку.       — Глаз Лютгера. Ты же просил сувенир из города.       Чёрные глаза Каза снова загорелись, как только он вновь поднял их на неё.       — Правда? — спросил он так, будто это было самое желанное и прекрасное, что он мог получить.       — Правда, — мягче ответила Инеж, садясь рядом. — Сегодня сцепились с ним. Обожаю слушать его фразы из разряда «я убью тебя так же, как и Грязных Рук», но зная, что ты живой. Трэвис, кстати, поклялся отомстить.       — Чем поклялся? Глазом?       — Думаю, глаз ему всё-таки нужен.       Каз тихо засмеялся, оглядывая подарок со всех сторон, оценивая глаз глазом истинного эстета.       — Жаль, глаз Омена не сохранился. Я бы начал коллекцию собирать, — деланно грустно подметил Каз, по всей видимости, вспоминая события с «Феролинда», которые ей не удалось застать. — Ты немного неаккуратно воткнула ножик, — он пару раз стукнул ногтем по месту, где изумрудную радужку разорвало лезвие. — Надо так, чтобы только в зрачок. Видишь? Ты ещё и склеру задела. Выглядит не очень красиво.       — Ладно, — дёрнула плечом Инеж, говоря с наигранной серьёзностью. — В следующий раз, когда окажусь в опасности и надо будет быстрее атаковать, буду долго целиться, чтобы попасть только в зрачок.       — Я не говорил, что ты должна жертвовать скоростью ради эстетики, — скептично заметил Каз, перекатывая глаз между пальцами так, словно рассматривал необычную монету, — но если уж приносишь сувенир, можно было постараться.       — В следующий раз обязательно возьму линейку, — пообещала Инеж.       Он поднял на неё взгляд, и в помещении повисла короткая пауза. Отныне в той ни насмешливости, ни былой, свойственной им неловкости.       — Ты ранена? — наконец спросил он.       — Нет, — качнула головой Инеж, не глядя на него, но слыша, как с Каза сорвалось недоверчивое, тихое «хм».       — Ты врёшь хуже, чем обычно, Призрак.       Инеж отвела глаза и машинально провела ладонью по рёбрам. Тело ныло после падения, напоминало, что падать с гнилой крыши всё же не очень весело и задумка далеко не из лучших, но кости, к счастью, уцелели.       Каз заметил это движение, и его лицо мгновенно стало холоднее.       — Он тебя задел? — то был вопрос, но звучало констатацией факта.       — Нет, — повторила Инеж недавний ответ, напоминая себе, что это и не было ложью. — Просто крыша решила познакомить меня поближе с мешками.       — С мешками? — фыркнул Каз. — Какой романтичный финал дуэли.       — Не жалуйся. Ты получил глаз, — вставая с его постели и идя к выходу, со смешком подметила Инеж, но, прервавшись на полпути, добавила: — Постарайся сегодня не планировать никаких убийств и выходов в Кеттердам.       — Не волнуйся, я стал совсем домашним за последний год. Теперь я планирую только ужин, — лениво произнёс Каз.       — С глазом на тумбочке?       — С брецелем, если ты всё-таки его принесёшь.       Она остановилась у двери и оглянулась, и в её глазах — благо, в отличие от Трэвиса, у неё их было два — мелькнула тёплая искра.       — Значит, всё-таки брецель? — с намёком на хитринку невозмутимо уточнила Инеж.       Каз улыбнулся на её невинный вопрос.       — Я же говорил, — откинувшись спиной на стенку, обратился он к ней. — Лучший подарок.