Короли и бродяги

Трэвис

      Трэвис Нейман помнил россказни отца о кеттердамских бандах и всю его историю. Найдя любимую женщину в тенях грязных кварталов, тот сбежал с ней в Гирехт ещё до рождения сына, но бандитские повадки подавно въелись подкожными паразитами. Быть может, потому Трэвис и не знал матери: та, не выдержав дикарского нрава мужа, исчезла, едва мальчишка отнялся от груди.       И всё же он помнил. Он привык.       И привычка, пройдя тщательную сублимацию, стала игравшей на руку слепотой: он не видел ничего зазорного в том, что отец, рассвирепев, мог свернуть накричавшему на него торговцу шею. Не видел ничего вопиющего, когда господин Нейман тащил по коридору чей-то труп, пачкая древесину пола в жидкий рубин, а потом прятал несчастного в подвал — где-то, где его не найдут, где их цепной доберман сможет спокойно и без свидетелей отобедать человечиной.       Так даже удобно — жить где-то, где не рябило назойливым светом, где не трясли под носом моралью.       Никлас Нейман играл множество ролей в своей жизни, примерял сотни масок, но та, бандитская, всё-таки стояла ровнее всех и не хотела, чтобы её опускали.       Более того, со временем нашлась и другая, едва не копия.       Сын, задумчиво повертев, сначала — сначала — и не признал её.       Это всё бред. Приятный, дурманящий бред, который детский разум ещё не сумел принять за единственную верную реалию.       — Но ведь ты уже не бандит, — одной ночью безразлично напомнил восьмилетний Трэвис, когда они с отцом сидели у костра, рушившего тишину глухой округи.       Никлас угрюмо ткнул сапогом по кончику полена, чтобы то сдвинулось в разинутую пасть огня, и цыкнул.       Ночь довольно холодная, конечно же. Во всём она, чертовка, виновата.       Другой причины не наблюдалось.       — Бандит или нет, сынок, но жизнь такая: либо ты, либо тебя. Я научился пользоваться ножами и пистолетами, поэтому в бою только я, — категорично отрезал он, щурясь от палящих языков костра. — Спасибо твоей суке-матери, что сделала ноги и напомнила, из какого котла я выполз. Жаль, банда обратно не примет: разорвут на куски за такой побег.       — Тогда создай новую, — надулся Трэвис, будто это было и без него очевидно.       — Создать? — покачал головой Никлас, поникнув от его безобидного предложения. — Нет, Трэвис, я шестёрка. Сильная, но шестёрка. Быть лидером целой банды — это не то, что ты себе можешь напридумать.       — Но почему? — взъелся восьмилетний сын. — Ты сильный, дерёшься отлично, можешь спрятать труп так, что власти за столько времени ни разу о тебе не подумали. Ты даже меня научил, куда втыкать ножи, чтобы человек умер быстрее или, наоборот, мучился как можно дольше.       — Сила и коварство — прекрасные качества для бандита, — разумно согласился старший Нейман, ткнув мальчонку дебелым пальцем в костистое плечо, — но этого мало для лидерства. Если ты не покажешь себя, банда не последует за тобой. Тогда тебя загрызут люди посильнее. Такова реалия Бочки. Другой нет. Смирись с этим. Кеттердам жрёт людей как не в себя, и слабые генералы идут в его пасть самыми первыми.       Чуть позже Трэвис на всё это воскликнет про себя: «ужасный эрзац!». Тогда он ещё не дорос до таких выражений, но в это самое позже оно напросилось само.       Кеттердам являл собой далёкую мечту. Бочка — чем-то, что ещё до его рождения впопыхах заменили на скучные просторы Гирехта. Столько раз выдолбленная в камне истина, а ничего не менялось: поля да деревья, спокойствие, в котором Трэвис с детства был упрямо-чужд.       Наверное, понимать он начал это ближе к десяти.       Люди тогда казались соблазнительно налитыми кровью, и ещё не окрепшие руки тянулись её пустить. Отец на то сказал, что мыслил он совсем не по-детски, а после, усмехнувшись, потрепал по каштановым лохмам. Сказал, что жить будет долго. Постоит за себя в случае а опасности, а другого им и не надо.       Говорливые соседки фыркали, шептались и судачили, что мальчишка не здоров.       Они твердили, что от него разило опасностью.       И данная ими хлёсткая кличка — «господин Нейман, он же садист!» — стала клеймом. Трэвис и не возражал, только не по-детски хмурился на свору недалёких женщин и всё хотел выпалить, что их это не касалось. Их и семилетнего Тома Сомерена, вечно высовывающегося из-за юбчонки матери и на манер надоедливого попугая поддакивающего ей во всём и всегда (Трэвису, по правде, уже тогда мечталось вырвать этот наглый язык и выбросить на завтрак своему псу).       Он отворачивался с видимым равнодушием, только отец ставил их всех на место отборной нецензурщиной. Не более того, хотя в Бочке конфликт такого рода решился бы гирляндой из вырванных кишок.       От этой мысли по-своему противно. Кто эти соседки такие, чтобы сметь кичиться своими нравоучениями?       — Подрастёшь, Трэвис, и разрешу их прибить, — полушутя, полусерьёзно произнёс Никлас на недовольства сына, — а пока если кого-то и могут прибить, то только тебя.       Трэвис думал, что окончательно рычаг дёрнулся после этих слов.       «А пока если кого-то и могут прибить, то только тебя».       Тогда он решил непременно напомнить, чей он сын, напомнить, чему его все те годы учили, и совсем скоро случай подвернулся как никогда подходящий: мелкий Том Сомерен явился из ниоткуда и принялся паясничать, столкнувшись с ним в небольшой скудной рощице. Слишком маленький и не понимающий этот мир так, как научили понимать его Трэвиса, он говорил всё, что приходило на ум, что вертелось на языке. Сам Трэвис вспоминал, что совсем недавно желал этот говорливый язык вырвать.       — Мама сказала, что ты ублюдок и сын подонка, — невинно произнёс Том, точно говоря о чём-то будничном, и взглянул на него с немым вопросом в изучающем взгляде. — Это правда?       Как же удобно, что рядом не оказалось ни одного взрослого.       Как же удобно, что Трэвис сидел на траве, сидел спиной, ухватившись за увесистый камушек. Не самый тяжёлый, но веса хватило бы, чтобы разломать ребёнку череп.       Вот только и Трэвис был ребёнком, потому размаха для моментального убийства не хватило: Том завизжал, получив сильный удар по виску, и камень мигом обагрило кровью из раскрывшейся раны. Крича, зовя на помощь мать и соседок, он рухнул на землю и попытался отползти, но проклявший всех и вся Трэвис оказался быстрее и ловче. Он закрыл рот Тома ладонью, заглушая вопли, морщась, когда тот начинал верещать и кусаться, и снова возвысил над ним камень.       Второй удар разбередил рану сильнее. Третий удар заставил его замолчать.       Четвёртый, для уверенности, разломил череп.       Скрывая своей маленькой фигурой солнце, невесть отчего дрожавший Трэвис навис над своим первым трупом, тяжело дышал, подолгу разглядывал месиво, оставшееся от головы Тома.       Холодный камень, лежавший в ладони, вдруг стал невыносимо тяжёлым.       Первое убийство. Это было его первое убийство.       «А пока если кого-то и могут прибить, то только тебя».       Трэвис отмахнулся от этого голоса и поспешил зарыть окровавленный камень, прежде чем кто-то застал бы его рядом с мёртвым Томом Сомереном. Тряхнув алыми ладонями, он наклонился, чтобы отрезать уцелевшее ухо. Гирехт был безопасным городом, но отец велел всегда носить с собой складной ножик, если на горизонте мелькнёт опасность.       В тот день домой он вернулся в напряжённом безмолвии, боясь лишь подозрений соседок, которые вот-вот найдут труп мальчика в той рощице. Он шёл по просторам их унылого городишки, пряча окровавленные руки в карманах, а уже дома торжественно вручил отцу ухо Тома. Не дрогнув ни единой лицевой мышцей, Никлас принял его первую добычу, повертел её и, хмыкнув, равнодушно швырнул их доберману. Кажется, у того время уже близилось к обеду.       — Поздравляю с твоим дебютом, Трэвис, — только и сказал он.       Трэвис же нахмурился, обидевшись, что его первый улов так быстро превратился в корм для собаки.       И всё же у него действительно имелась мотивация, взращённая на череде сомнительных фактов из биографии. Социум мог сколько угодно трясти перед ним истинами своего обветшалого неуёмного мировоззрения, а всаженные отцом привычки уже не извлечь, как ни старайся. Да и не то чтобы хотелось, но с совокупностью всех этих феноменов Гирехт очень скоро становился невыносимым куском проторенной земли для таких как он.       Невыносимость заключалась и в том, что таких как он — как они — в Гирехте только двое: они с отцом. Остальные заявят офицерам при первой возможности, увидев на стене их дома ожерелье из человечьих костей (и сами станут материалом для новых побрякушек).       Гирехт душил. Этот нелепый город — удавка на шее, и вопрос в том, когда стул исчезнет из-под ног.       И Кеттердам всё пуще становился недосягаемой мечтой.       Отец бы не обрадовался его рвению, сказав, что сын навлечёт на них бед, решив играть в бандита. Может, потому Трэвис своими мыслями не спешил с ним делиться, хотя мысли эти, скапливаясь, и давили на череп не хуже того камня, которым он размозжил голову Тома Сомерена. Он бы рассказал, окажись кто-то готов его послушать. Вникать. Осмысливать и переваривать каждое слово, вплоть до союзов и высокопарных эпитетов. Ему порядком надоело держать всё в голове, но мыслям этим, видимо, там только и место.       Трэвис Нейман мальчишка, и в его возрасте принято думать об игрушках и учёбе, а не смотреть на свои руки и размышлять, сможет ли он в будущем дёргать девчонок за косы так, чтобы сорвать их вместе с мясом одну за другой.       Это нормально. Нормально это.       Это реалия, в которой он вырос, к которой его исправно готовили, но от которой в то же время парадоксально оберегали.       Простаки могли сколько угодно вешать на него ярлыки, нарекать ненормальным и неисправимым, а Трэвису нравилось проходить по их заумно надиктованным правилам и выворачивать наизнанку все выстроенные задолго до его рождения каноны. Ломать их, обращать в осколки, которые и изрезать его не могли, лишь превращаться в мелкое стеклянное крошево.       Гедонистично размышляющему отцу того не понять, пускай он и взрастил в нём этот нрав.       Он научил всему, показал, как метать ножи, как целиться так, чтобы в девяносто девяти процентах случаев попасть в намеченную цель, но Никлас Нейман примером ему не был. Променявший бандитскую жизнь на отвратительный быт мелкого городишки — уж какой пример тут можно брать?       И первый шаг свой Трэвис сделал за пару месяцев до тринадцатилетия.       — Я хочу поехать учиться в Кеттердам, — заявил он одним воскресным утром, по-солдатски скрестив руки за спиной и стоически выдерживая недоуменный взгляд отца.       — Кеттердам? — брякнул старший.       — Да, — Трэвис коротко кивнул, пока постаревший доберман, устав от долгого стояния, ложился виском ему на бедро. — В Гирехте мне ловить нечего. Ты выбрал самый никчёмный город для проживания. Тут ничего, кроме ячмени и прочего зерна.       — И что, ты возложил надежды на столицу? — фыркнул Никлас, отнёсшийся к идее с нескрываемым скептицизмом.       — Именно на неё, — не стал утаивать Трэвис. — Там расположена школа-интернат Ван Джоля. Дают комнаты в общежитиях всем новоприбывшим и обучают науке, языкам и всё остальное. Цена не особо высокая, но…       — Тебе нужны деньги, — прямо заявил Никлас, почесав снова выросшую щетину.       Трэвис вздохнул, хмуро вздёрнув подбородок.       — Да, — честно сознался он. — Если у тебя есть возможность высылать мне деньги…       — Парень, — снова перебил его старший Нейман, и голос его не сулил ничего хорошего, — я зарабатываю нам на жратву, надрывая зад в боях. Видишь эти шрамы? Это всё ради того, чтобы ты сейчас стоял и заявлял мне, что хочешь в Кеттердам, из которого я сделал ноги много лет назад.       — Я найду подработку в ближайшее время и больше не буду зависеть от тебя.       — Не смеши меня, — Никлас скривил уголок рта. — Я не научил тебя ничему, кроме стрельбы и ножевых боёв. Ох, мать твою, надо было хоть чему-то ещё тебя обучить, чтобы ты на кусок хлеба себе заработал. Вряд ли ты в наёмные убийцы запишешься.       — А если и да? — хмыкнул Трэвис, слегка нагнувшись, чтобы почесать скулящего пса за ухом.       — А если и да, — кривляясь, повторил отец его фразу. — А если и да, то тебя задавит кто-то посильнее. Эта школа-интернат хоть далеко от Бочки?       — Значит, ты всё-таки не против?       — Не увиливай от вопроса, Трэвис, — отдёрнул его Никлас.       Трэвис снова кивнул.       — Далеко, — сказал он то, что отец хотел бы услышать, потому что он и сам толком не знал этого.       Никлас задумался и промычал что-то, оглядывая потёртый деревянный стол, и кухня погрузилась в невыносимо-долгое безмолвие. Не доставшиеся его зеленоглазому сыну сапфирово-синие глаза сузились, сверля древесную текстуру, а пальцы методично шелестели по шероховатой поверхности, будто вырисовывая невидимые узоры.       — Ты сменишь фамилию, — велел он не терпящим препирательств тоном.       — Зачем? — непонимающе спросил Трэвис, но удивления не выдал.       — Слишком опасно, — строго отсёк Никлас. — Я не знаю, распалась моя банда или нет, но услышав о каком-то Неймане могут сразу вычислить наше родство. В Бочке нет понятия «дети не в ответе за грехи родителей». По крайней мере, у большей части её боссов.       — Нейман — распространённая фамилия, — спокойно напомнил сын. — Как и Виссер, Мейер, Ритвельд, Мюльдер…       — Грёбаный ад, Трэвис! Не спорь! — рявкнул старший, не выдержав его упёртых возражений. — Мне не нужны проблемы из-за того, что во время пубертата тебе вздумалось поглядеть на мир за пределами Гирехта. Выбирай, какую фамилию будешь носить в Кеттердаме, и можешь идти на все четыре стороны. В месяц будешь получать по пять тысяч крюге.       Трэвис сузил глаза в тонкие щели, отстраненно взирая на отца. Подобные склоки в последнее время для них были в привычку.       Сменить фамилию. Маленькая уступка, чтобы наконец-то выбраться в столицу. Он ничего не потеряет, если перестанет быть Нейманом, раздавит его носком сапога и сотрёт в пыль. Мир — его уж точно — не изменится, и он готов пойти на эту ничтожную жертву.       — Лютгер, — наконец озвучил Трэвис. — Мне нравится эта.       Никлас деловито кивнул.       — Трэвис Лютгер, — произнёс он его имя вместе с только выбранной фальшивой фамилией, которая отныне останется с Трэвисом навсегда. — Хорошо. Пусть будет так.       Сын криво улыбнулся ему.       Если так посмотреть, то в подобных переменах замечались и свои достоинства. Нейман слишком мягкая фамилия, которую носить бы какому-нибудь аптекарю или писарю, живущему заурядную жизнь в не менее заурядном городе. На худой конец — человеку благородному, каковым Трэвис никогда не был и не будет.       Другое дело Лютгер.       Рычащее Лютгер. Угрожающее. Грубое.       Прекрасное для того, кто грезил стать частью Бочки.       — Когда собираешься уехать? — спросил Никлас чуть погодя, и даже пёс, услышав, что младший хозяин собрался уезжать, жалостливо заскулил ему в ладонь.       — Хоть сейчас, — дёрнув плечом, просто ответил Трэвис.       — Что, так не терпится уйти отсюда?       — Не уйти, — покачал головой сын, с прищуром глядя на отца. — Сбежать.       Помнится, на этом их диалог прервался, как и всё их общении, и с тех пор Трэвису не удавалось ни свидеться с отцом, ни обменяться с ним даже самыми короткими письмами. Были лишь приходы доверенных курьеров, вручавших ему сундук с крюге, и помимо того — ни письма, ни записки. Трэвис, впрочем, на сентиментальщину и не напрашивался, потому мысленно был даже благодарен отцу за такую сухость.       Он был рад, что их общение прервалось на том разговоре. Никлас Нейман этим великодушно избавил его от надобности сочинять о жизни в интернате, который Трэвис так ни разу и не посетил.       Все выданные отцом деньги были пущены на оплату комнатушки неподалёку от Бочки. Маленькую, с низким потолком, пропахшую табаком и тухлой рыбой, но он и не рассчитывал на роскошь. Трэвис прибыл в Кеттердам не жить. Он пришёл учиться у Бочки, раз отец не смог стать ему достойным учителем.       Первые недели он не вмешивался ни во что, следя за существованием бандитского муравейника издалека. Трэвис ходил по старым улицам, запоминал вывески, прислушивался к разговорам, отмечал крайне важным, где дрались, где играли в карты, где исчезали люди и где их позднее находили, если находили вообще. Бочка быстро и услужливо озвучила своё если и не единственное, то самое главное правило: в ней всё до крохи держалось на силе и информации, и если силы у Трэвиса было достаточно для своего возраста, — спасибо отцу и годам тренировок — то вот информацию приходилось добывать.       Эта земля уважала уважала две вещи: репутацию и возможность платить.       Первое Трэвис строил, пока второе пытался создать на грязных работах, раз Никлас не собирался отправлять ему больше пяти тысяч в месяц.       Работа стала первым шагом к Бочке.       И речь шла не о деньгах.       — Паразит херов! Ты у меня уже поперёк горла!       Трэвис еле успел затолкать ящик в повозку, как тут же удивлённо поднял голову на шум. В тотчас и увидел грузную фигуру хозяина, грубо выталкивающего за порог здания их транспортной конторы юношу. Кажется, ровесника Трэвиса — сам он его видел только мельком и ни разу не заговаривал.       Юноша, явственно сулиец, шмякнулся о землю и злобно посмотрел на хозяина. На щеке уже красовался спелой сливой синяк, а в углу рта сочилась кровавая нить.       Сплюнув алый сгусток, сулиец ощерился.       — Они первые начали! Я только защищался! — гаркнул он на чистом керчийском, без акцента, и Трэвис логично решил, что в Керчии парень жил давно.       — Да мне до одного места, кто начал, Ксаро! Ты! Ты вечно устраиваешь драки, а потом выходишь побитым, как будто с войны вышел! Из-за тебя у меня проблемы, щенок! — сулиец попытался отползти, но хозяин поспешил схватить его за ногу и потрясти так, что если его не остановить, то у бедолаги загремят кости. — Может, мне продать тебя?! Слышал, за вас, черномазых, в борделях хорошо платят!       Всё это время сохранявший похвальное мужество, названный Ксаро сулиец заметно запаниковал, услышав, на какую судьбу его могли обречь.       «Драчливый, значит», — подметил Трэвис, шагнув к разбушевавшемуся хозяину.       — Господин Конинг, не мучайте товар, — тряхнув руками, как можно спокойнее проговорил он, игнорируя возмущённое «товар?!» от Ксаро. — Раз вам не нужен, отдайте кому-то другому.       Конинг обернулся на него так резко, с таким непониманием на лице, будто только сейчас заметил, что во дворе был ещё кто-то.       — Чего? — прорычал он, недовольный, что кто-то посмел вмешаться.       — Говорю, не мучайте товар. Раз уж он вам поперёк горла, отдайте кому-то, кто сможет им воспользоваться, — Трэвис пожал плечами и лениво пнул сапогом колесо повозки, как если бы их разговор вовсе его не занимал.       Ксаро, всё ещё лежавший на земле, чувствующий крепкую руку хозяина на своей ноге, вытаращился на Трэвиса так, будто не понял, за кого его только что приняли: за человека или за мешок зерна.       — Я тебе не то… — зашипел он сквозь зубы.       — Помолчи, — бросил Трэвис, не поворачивая головы.       Конинг фыркнул и сильнее дёрнул юношу за ногу, отчего тот снова болезненно зашипел.       — И что, ты хочешь эту занозу? — с издёвкой хмыкнул хозяин. — На, забирай хоть сейчас. Всё равно от него пользы как от ведра с дырой. Только потом без нытья, если он тебе во сне вдруг глотку перережет.       — О, не беспокойтесь, — чопорно ответил прищурившийся Трэвис, — мне именно такой и надо.       Фыркнув, господин Конинг небрежно освободил ногу Ксаро, и сулиец на манер одичавшей псины поспешил отпрянуть и выпрямиться.       — Старый ублюдок, — сплюнул он тихо в спину удаляющегося хозяина, прежде чем повернуться к своему сомнительному спасителю. — И чего тебе надо?       Трэвис недобро ухмыльнулся ему.       — Я в Кеттердаме не для того, чтобы мешки с грузом тягать.       — Но именно это ты и делаешь, — цокнул Ксаро.       — Это ненадолго, — сухо возразил Трэвис. — Моя цель — Бочка. Слышал же о ней, да? Слышал о бандитах, которые там обитают?       — Только не говори, что ты взял меня в качестве подручного, — недовольно проговорил юнец.       — Какой догадливый мальчик, — вкрадчиво протянул Трэвис. — Я слышал, что вы, сулийцы, довольно гибкие и ловкие. Неплохое дополнение для начинающей банды.       — А если я скажу «нет»?       — Будет очень грустно. Тогда, думаю, я рассмотрю вариант господина Конинга и продам тебя в какой-нибудь мужской бордель. У меня достаточно денег, чтобы подкупить адвоката и отрицать всё на суде, и будет ещё больше, если я сплавлю тебя, — это, конечно, был чистый блеф: будь у него столько денег, он бы не надрывал себе спину, работая грузчиком.       Ксаро не стал долго раздумывать, и с того дня он избавился от рабства страшнейшего взамен на рабство более щадящее.       День за днём Трэвис находил в Кеттердаме новых союзников, которые соглашались войти в состав его будущей банды. В мусорке он нашёл голодно рыскающего в поисках пищи Тейса, вышвырнутым за порог одного из казино — крепыша Флориса, за чисткой обуви — смышлёного Маурица, и за ними нашлись и Хилберт, и Ламберт, и Хармен с Руди.       Их всех связывало одно: обездоленность, одинаково слепившая и заставляющая видеть в нём надежду на светлое будущее где-нибудь на пьедестале Бочки.       Потому что Трэвис обещал им возвыситься над остальными бандами.       Обещание слетело с него легко, но реализовывать его оказалось на деле задачей куда более сложной. Изучения группировок дали свои плоды: банды сменяли одна другую, появляясь и исчезая, и только шестеро из них уже столько лет без устали диктовали свои правила на территории.       Трэвис знал, что легче всех подкупить людей из Чёрных Пик. Он слышал о Псах Харли, нападающих на обидчика похлеще своры уличных собак. Он мог с завидной лёгкостью сказать, что хуже всего на свете оказаться пойманным на территории Портовых Лезвий. Он догадывался, — спасибо долгим наблюдениям — что самыми скрытными были Обломщики.       Трэвис был осведомлён, что главными неудачниками звали Отбросов, но в какой-то день тех поднял из грязи некий зверь, именуемый себя Грязными Руками.       И всё равно главным звали не его — этому Трэвис был удивлён.       — Так что, главный здесь Пекка Роллинс? — спросил он у одного каэльца, залпом осушив стакан виски в каком-то вычурном казино.       Кажется, «Изумрудный Дворец». Или как-то иначе.       Трэвис не особо акцентировал внимание на вывеске, хотя велел себе подмечать любую мелочь.       — Если спрашиваешь про этот игорный дом, то да. Это его заведение, — грубым голосом отсёк собеседник, и Трэвис вяло взметнул брови. Неожиданно, но не то чтобы ему это так интересно. — А если про всю Бочку, то тоже да. Он здесь босс всех боссов, и тебе лучше усечь это, если хочешь дожить хотя бы до двадцатилетия.       В глазах рябило, и людской рокот вокруг сдавливал виски.       Трэвис видел Пекку Роллинса один раз. Немолодой каэлец с росчерками седины на пышных бакенбардах и алыми щеками, выдающими, что «босс всех боссов» не совсем трезв.       — И чем же он заслужил такое звание? — хмыкнул он небрежно.       Сидевший с ним мужчина ядовито усмехнулся.       — Мальчик, как долго ты в Бочке? — елейно поинтересовался, будто говорил с ребёнком.       — Приличное время, дяденька.       — Тогда ты явно туповат, раз ещё не нашёл ответ на свой вопрос, — ответил каэлец, прервавшись, чтобы быстро глотнуть ещё пива. — Ни у кого на этой земле нет столько денег, сколько у Грошовых Львов. Ты посмотри, сколько предприятий: «Изумрудный Дворец», «Сладкое Ателье», а ведь империя Пекки на этом точно не остановится.       — Я спрашивал, чем он заслужил такое звание как бандит, — флегматично прервал его оды Трэвис. — Пока что я слышу только о бизнесмене.       — У него куча ден…       — Деньги — один из аспектов сильной банды, а не всё его существо, — перебил он собеседника. — Что сделал такого Пекка, чтобы Грошовых Львов так боялись и трепетали перед ними? Сорил кучей крюге? Строил бордели? Поил толпу простофиль алкоголем самой дорогой марки? Знаешь, до меня недавно дошли слухи, что один человек очень ловко ударил по карманам «Изумрудного Дворца».       Губы Трэвиса растянулись в безмятежной, глумливой улыбке, точно медленно взятая за кончик нить. Голова качнулась набок, как у птицы, с интересом изучающей визави.       — Он отправляет Роллинсу счета и выманивает его посетителей. У него руки по локоть в крови, а в карманах зубы врагов.       Люди вокруг них гудели, смеялись, бранились, а ощущение, что в «Изумрудном Дворце» могильная тишина, уступившая место его голосу.       — Говорят, он как кость в горле Грошовых Львов.       Трэвис знал, что так и правда говорили.       Как кость. Широкая и острая.       И, вероятнее всего, однажды эта кость проткнёт горло, и тогда Пекка озвереет, наконец-то превратившись во льва.       — И зовут этого зверя Каз Бреккер, — наконец докончил он. — Что-то не слышал ничего такого о твоём обожаемом генерале. Такой себе он босс Бочки, раз он разбирается только в том, как подсовывать баб в свои бордели. Может, тогда…       Договорить Трэвису не дал прилетевший в него кулак каэльца.       Щека загорелась, а за ней и висок, близко познакомившийся с твёрдостью пола. Волочившийся по ротовой полости язык скоро ощутил ожидаемый солоноватый привкус, и со рта вырвался каторжный, громкий кашель. Если ощущения не врали, то он повредил ребро, и вряд ли каэлец собирался на этом останавливаться.       Понял это Трэвис, когда тот схватил его за шкирку.       — Мелкое дерьмо, — прорычал он, тряся парня. — Пришёл во владения Грошовых Львов и смеешь поливать их грязью?       Трэвис ожидал ещё одного удара, но прежде, чем вспыливший бандит успел бы занести над ним руку, за ними гулко присвистнул его соратник:       — Эй, друг, остынь. Давай не будем тут начинать. Сегодня Львы добры, отпускают только после первого удара.       — Да, Сурмут, правда, — отмахнулся второй бандит. — Выкинь его просто и сделаем вид, будто ничего не было.       Названный Сурмутом бандит в последний раз посмотрел на него с презрением и отвращением, прежде чем швырнуть в ближайшую грязную лужу. Дверь без всякой церемоний захлопнулась, отсекая его от шума «Изумрудного Дворца», и Трэвис тяжело плюхнулся в мутную воду. Лужа была холодной и пахла сточной канавой, но он даже не попытался сразу подняться.       Трэвис перевернулся на бок и осторожно присел, чувствуя, как в груди отдало тупой болью. Похоже, ребро всё-таки не сломано, но крепко задело. Повезло, можно сказать.       Он тихо фыркнул и сплюнул алый сгусток в грязь.       В голове всё ещё гудели слова Сурмута.       «Босс всех боссов».       Трэвис поднял ярко-зелёные глаза на освещённые янтарным светом окна казино. Сквозь занавеси мелькала плеяда силуэтов, слышался смех, звонко звякали бокалы.       Босс всех боссов, получалось? Если это правда, то его отец бы разочаровался, узнав, насколько испортилась и сгнила Бочка. В его-то годы звать боссом того, у кого карманы громче звенели от денег, практически посмешище. Крюге — лишь часть этой великой игры, и на этой бандитской земле людишки боялись вовсе не богатых. Боялись тех, кто выверенно мог заставить человека исчезнуть, как будто его никогда и не существовало.       Боялись тех, чьи имена шептали с опаской, предварительно оглянувшись по сторонам.       Удаляясь в свою нору под пьяный хохот туристов, Трэвис скривил уголок рта в невесёлой ухмылке. Если Роллинс и правда звался вершиной Бочки, то вершина оказалась ниже, чем он рассчитывал. Подниматься легко настолько, что в желудке сплошной тошнотворный ком.       «Но мои люди надеются», — воззвал к памяти чей-то суровый голос.       Надеялись голодные подростки, которым он обещал пир из чужих костей. Обещал бездомным, которым по ночам рассказывал истории о крыше, которая укроет их от бурь и дождей.       И Роллинс не должен был стать помехой, только хрустевшим на зубах разочарованием.       Трэвис ждал большего: от Кеттердама, от Бочки, от её босса. Этой территорией пировали богачи, перед которыми пресмыкались истинные падальщики — те, кому велено этими трущобами править.       А потом всё резко переменилось. Сначала эхом грядущего камнепада, давая время найти укрытие перед катастрофой, а во мгновение ока Кеттердам накрыла всеобщая тревога, звеневшая на самой вершине здания Торгового совета. Трэвис помнил, как Бочка встала на дыбы, как приходилось ходить по ней осторожно, пока Ксаро координировал их ещё не состоявшуюся банду сверху, и люд — простой и бандитский — беспрестанно галдел подле них.       Трэвис различал среди них имя Грязных Рук.       — Поймайте его! Принести его голову!       — Изверг!       — Украл сына купца!       Он никогда не видел Каза Бреккера, хоть и слышал столько устрашающих историй и теорий, что вертелись вокруг его перчаток. Говорили, он таился в тенях и ждал, когда высунуться, чтобы продемонстрировать своё дикарство.       Тогда казалось, что Грязных Рук вот-вот поймают, схватят как цепного пса и дёрнут на поводок, чтобы после навсегда превратить его имя в слух. Пекка Роллинс ведь лично взялся за него, наконец-то отыскал браваду встать и показать Кеттердаму, за что его звали боссом даже другие генералы. Тогда должно было свершиться то, чего Трэвис так ждал с замиранием сердца.       И его сердце правда замерло, но причиной тому стал не Пекка.       Трэвис помнил, как теснились в их дыре найденные им подростки, как они дичились всего и боязливо дышали, слыша звон сирен и весть об эпидемии чумы. Он знал, не глуп ведь: это всё дело рук Каза Бреккера, который едва ли не вогнал себя в ловушку в Церкви Бартера, явив Кювея Юл-Бо на аукцион. Люди визжали и кричали, рыдали о смерти, падали на землю, и демиург этого хаоса в тот день вышел из той игры победителем.       Он сместил босса, обманул керчийское правительство и весь мир, собравшийся в одной точке.       И Трэвис, затаив дыхание, выбрался на ледяную лазурь луны, когда над столицей восстала ночь. Смотрел на звёзды подобно завороженному, не слыша ничего и никого. В этот день мир, нашедший своё начало в Бочке, стал другим. В нём появился босс, которого так не хватало этой земле, которым никогда не был и не стал бы Пекка Роллинс.       Тишина Кеттердама разносила имя Грязных Рук шёпотом.       Того, чей образ он искал в ватаге непримечательных, заурядных головорезов.       Обернувшись, Трэвис посмотрел на свою свиту. Взгляд малахитовых глаз сверкнул холодной искрой в льдистом свете звёзд, и на лице застыло намертво вцепившейся маской незыблемое восхищение.       — Парни… — протянул он.       Трэвис нашёл того, кто мог встать над всей Бочкой.       Он нашёл того, на кого можно равняться.       Того, на которого хотелось стать похожим.       И потому, исказившись в истинно-бандитской ухмылке, заключил коротко и ясно:       — У нас появилась миссия: мы убьём Бреккера.

* * *

      Четыре года спустя Трэвис смотрел на мир одним глазом, другим взирая на монолит не меняющейся черноты. Боль от вырванного ока всё ещё жгла глазницу, скрытую повязкой, но притупилась со временем, только вгоняла в прострацию.       Он приподнял голову, чтобы взглянуть на чернильное небо и хмыкнуть. Недавно Бродяги напали на новую банду и присвоили себе их лежбище. Им не только удалось избежать потерь со своей стороны, а ещё и заставить остаток павшей группировки примкнуть к ним, если тем хотелось жить дольше. Жаль, отец не узнает о его успехах: того, если верить ответному письму соседей, убила какая-то старуха, пока Никлас был пьян, и Трэвис почти уверен, что старуха та мать давно почившего Тома Сомерена.       Тряхнув кедровыми волнами, он снова уложил голову на подоконник.       Бреккеру было семнадцать, когда он избавил Бочку от Роллинса, и банды быстро признали в нём тварьё, с которым всуе связываться. Трэвису было семнадцать, когда он избавил от Грязных Рук не Бочку даже, а всё это мироздание, и результат — пустая глазница.       — Что в тебе такое было… — бормотал он раздражённо, шкребя ногтями по древесине подоконника. — Что, мать твою?       Каз правил людским страхом, но Трэвису того отчего-то не дано, хотя он совершил не то же самое, а дело более кровавое: убил самого почитаемого босса, занял его место, чтобы после перебить почти всю его банду. Так что же было у Каза такого, чего не хватало у него?       Непонимание качалось на грани хронической головной боли.       Ещё немного, и он сойдёт с ума от отсутствия ответов.       Раздражённый не самыми светлыми мыслями, Трэвис осмотрел территорию за стенами лежбища. Бродяги — и его, и бывшие Отбросы, и те, что принадлежали другой банде — о чём-то говорили, чего он разобрать не мог. Трэвис вдруг покачал головой, глядя на крепыша Бастиана и стоявших рядом с ним Свонна и Вариана.       Бреккер был известен не только своей жестокостью и гениальным умом. В Бочке часто рассказывали, какими неудачниками славились Отбросы, пока он не замаячил у порога Клёпки, пока не взялся за это подобие банды. Если поначалу Трэвис относился со злорадством к тому, что те так легко перешли к убийце своего босса, то теперь мысли на этот счёт в голове его витали совсем другие.       «Что, если они так легко предадут и меня?» — напросился вполне логичный, хоть и мрачный вопрос.       Боль от вырванного глаза снова напомнила о себе, вытесняя всё остальное. Заработала спиралью, всаженной в мутную пустоту, принялась с мучительной медлительностью дробить и рвать мясо.       Чёртов Призрак.       Тяжело хватая воздух, Трэвис остервенело посмотрел на двор.       Бродяги мелькали сонмом нелепых точек.       Ему нужна была лишь одна.       — Ксаро! — крикнул он.       Сулиец, услышав своё имя, стремглав поднял на него взгляд. Не став дожидаться указаний, он рванул с места, двинувшись ко входу в их убежище, и через минуту стоял уже у порога.       — Что случилось? — степенно спросил Ксаро.       Трэвис слегка сгорбился, снова посмотрев на оставшихся снаружи Бродяг.       «Мне что-то мешает».       Или не что-то. Кто-то.       У Бреккера были люди, которые оставались верны ему даже после его смерти, и Призрак стояла перед ними всеми. Пока она жила, ему не видать покоя.       Им не видать его.       — Ты же хочешь отблагодарить меня за то, что когда-то я спас тебя от разозлившегося хозяина в транспортной конторе? — холодно ответил вопросом на вопрос Трэвис.       Ксаро изогнул бровь в немом вопросе.       — Я служу тебе несколько лет, — напомнил он, будто босс мог забыть. — Тебе этого мало?       — Да.       Лицо Ксаро малость скорчилось от такого ответа.       — И что ты хочешь в качестве благодарности, Трэвис? — неохотно вырвалось из него.       — Рад, что ты поинтересовался, — в тон ему ответил Лютгер, отвернувшись, чтобы посмотреть на усеянное звёздами небо. — Пока Призрак ещё жива, у Бродяг проблемы. У Бреккера при жизни было преимущество — иметь такого паука. Кого-то, кто останется верен ему, даже не будучи больше частью его банды, — и фыркнул, снова посмотрев на троицу Бастиана, Свонна и Вариана, — чего не скажешь об остальных Отбросах.       — Она ловкая, — невольно согласился Ксаро. — И сильная. Дрянная девчонка…       Трэвис приопустил голову, и пара каштановых волн упала ему на лицо.       — Что ж, тогда вот он, твой шанс: убей её.       Он стоял профилем к Ксаро, но этого оказалось достаточно, чтобы узреть периферией зрения, как ошалело округлились его мутно-чёрные глаза.       — Чего? — выпалил он так, как если бы до последнего надеялся, что ему послышалось.       — Ты сулиец, Ксаро. Как и она, — преспокойно констатировал Трэвис. — У тебя есть шансы противостоять ей, поэтому убей её. Прикончи так жестоко, как сможешь. Принеси мне её голову, а потом мы всей бандой отыщем и сожжём её корабль со всем экипажем.       — Трэвис, ты… — но, видимо, не найдя подходящих слов, Ксаро прервал себя и покачал чёрной макушкой. — Я не справлюсь в одиночку против неё.       — Она всего лишь баба.       — Баба, которая была в банде Бреккера и…       — И где он сейчас?! — не выдержал Трэвис, полностью повернувшись к оторопевшему сулийцу. — Где сейчас этот её грёбаный Бреккер?! Уже даже трупа в канале не осталось!       Переводя дыхание, не ожидавший узреть вспышку его гнева Ксаро посмотрел себе под ноги.       — Я твой паук, Трэвис, — зачем-то произнёс он.       — И? — рявкнул Лютгер.       — Я добытчик информации, — уточнил, в упор посмотрев на него. — Не боец.       Трэвис глумливо захохотал.       — Не боец, — в издёвку повторил он, сделав шаг к своему шпиону. — А с мужиками взрослыми потому в тот день полез драться, да? Потому что не боец? Или мне надо напомнить, что слабаков в своей банде я не держу? Ты Бродяга, Ксаро, — снова остепенился Трэвис, — и в твоих интересах защищать своих побратимов, а в данном случае на твоего генерала совершили вероломное нападение.       Ксаро молчал, вновь опустив угрюмый взор. Возражений не последовало, и это уже воспринималось как положительный ответ.       — Призрак должна ответить нам за всё, — прошипел преисполненный ненавистью Трэвис.       — Да, — вяло согласился с ним Ксаро.       — Она оставила нас без дома и заработка, — запричитал Лютгер, вспоминая все свершённые Призраком грехи, — она срывала мои сделки и сегодня днём вырвала мне глаз.       — Да, — последовал всё тот же ответ.       — И ты, Ксаро, — с намёком на торжественность провозгласил Трэвис, грубее желаемого ткнув сулийца в грудь, — ты отомстишь за нас всех. За меня.       — Отомщу.       — Ты убьёшь её. Заставишь страдать, — с упоением продолжал он. — Заставишь пожалеть, что она встала у нас на пути. А потом принесёшь мне её труп. Ты усилишь Бродяг.       — Усилю, — неуверенно произнёс Ксаро.       Трэвис выпрямился, и оставшийся на месте зелёный глаз заблестел в чахлом свете ночи.       Корень проблемы скрывался в Призраке. Пока она продолжала жить, Бродяги задыхались, гибли, и если вырвать корень, то обрушится и всё дерево: они нанесут самый сильный удар по оставшимся Отбросам, которые скрывались в особняке Ван Эка.       — Ты загонишь Призрака в угол, — кивнул он, когда молчание затянулось, — а потом…       И с этими словами Трэвис неоднозначно раздавил ползающего по столу жука.