Короли и бродяги

       До семнадцати лет, со дня, когда Кеттердам вспыхнул вестью о фальшивой эпидемии чумы, Трэвис прокручивал детали их возможной встречи тысячу раз. Обдумывал дату, час, — предварительно распланировав всё поминутно — территорию и мотивы.       Последнее казалось кристально-чистым. Понятным интуитивно. Высеченным чёрным по белому.       В костяной коробке черепа существовала не одна сотня комбинаций причинно-следственных связей, при которых план терпел бы громоподобное крушение, но по итогу Трэвис горделиво созерцал, как его бандиты вышвыривали избитого Бреккера в мутный канал. Кумира, которого он вознамерился сместить, и потенциальную угрозу для возвышения Бродяг, от которой он поспешил избавить этот мир. Ту ночь можно было и частью спектакля окрестить: не каждый день дано явить триумф своей неотвратимости и реализации древних, хрустко ломящихся под пальцами чужими костями целей.       А теперь реалия с явной запоздалостью раскрывала весь абсурд кропотливо выстроенной, оказавшейся абсолютно несостоятельной системы.       На несколько долгих — мучительно-долгих — секунд Трэвис забыл, как дышать. Думалось, случись это секундой более, и он бы ожидаемо потерял сознание.       Он утратил счёт времени.       Сколько он так стоял? Полминуты? Минуту? Две?       Может, час?       Нет, этим бы непременно воспользовались, но на месте второй глазницы не зияло никаких пустот, руки, ноги и остальные составные части тела не оторваны, а из спины не высовывалось копьё втиснутого в грудную клетку лезвия. Сам факт того, что он вполне явственно нащупывал холодящую нержавеющую сталь пистолета, говорил о том, что Трэвис вроде как жив.       Возможно, пока что. Возможно, и нет.       — Ты… живой, — слетело с него установлением обстоятельств.       Отстраненно. Невозмутимо. Так, будто разум далёк от Кеттердама, от Гетто, от этого помещения, от сидящего напротив грёбаного Каза Бреккера.       Но сознание, пробиваясь сквозь пелену забытья, кричало. Пока ещё не так громко, хотя кровь грозилась хлынуть из ушей, и считанные секунды до окончательного оглушения сверлили затылок. Как абразивом по коже — до рдяных ссадин, до первых рябиновых струпьев.       Каз — живой, мать его — смотрел на него долго и бесстрастно.       Оценивающе. Гипнотизирующе.       Отсекая от скудного интерьера своего несостоявшегося убийцу.       И вдруг, по-вороньи склонив голову набок, поприветствовал его мягкой режущей ухмылкой, чертящей исчезающие за тенью впалых щёк углы рта.       — Здравствуй, Трэвис.       Его скрежет стал сигнальным выстрелом. Немым оледеневшим криком на устах. Призывом к действию.       Стиснувшие пистолет руки задрожали, и притупленные, абсолютно полярные друг другу чувства хтонической оторопи и псиной ярости овладели им в полной мере. Трэвис рывком возвысил оружие, целясь аккурат в не шелохнувшегося, даже не изменившегося в лице Бреккера, и мысленно проклинал. Всех. Всё. Себя — в том числе, за чёртов ужас, сковавший его трясущиеся руки.       Запястья ледяные. Синеватые, будто льды на сколе.       Единственный образ — Грязные Руки, избитый и переломленный, погодя выброшенный в канал — резко стал самым лживым, что ему приходилось представлять.       — Ты живой! — рявкнул разъярённый Трэвис, стараясь выровнять пистолет. — Всё это сраное время ты был жив и прохлаждался здесь!       — Ну-у-у… насчёт прохлаждаться я бы поспорил, — с натянутой беззаботностью, коротко и царапающе усмехнулся Каз.       Усмехнулся. Он усмехнулся.       Чёрт его возьми.       Он ещё и находил повод посмеяться в этой обстановке.       — Г-господин Бреккер, — пискнула стоявшая рядом с ним земенка, вытащившая крайне смехотворно выглядевший против огнестрельного оружия нож.       — Всё хорошо, Вайа́на. Тебе не стоит беспокоиться, — не оборачиваясь к ней стыло успокоил Каз.       — Не стоит? — переспросил нервно хохотнувший на его реплику Трэвис. — Я бы на твоём месте не был бы так в этом уверен, херов шутник.       — Трэвис, опусти оружие.       — Я тебя убил! — выпалил он, точно пребывая в дурмане лихорадки, и судорожное «убил» звенело тысячью колоколов, било по вискам, крушило стены черепов в грязно-белую костяную крошку. — Я убил тебя! Я вышвырнул тебя больше года назад в канал, чтобы ты дотёк кровью там, тогда какого хрена ты живой?!       — Ты вышвырнул или твои бандиты?       Зрачок Трэвиса свернулся в маковое зерно, и сам он напоминал акулу, почуявшую кровавый фетор в искрящейся водянистой ряби.       Сердце содрогалось так, что рёбра сводило от боли.       Каз же, напротив, на фоне его контрастно-безмятежный, хотя брови и на грани того, чтобы хмуро приникнуть к овалам холодно-чёрных глаз. И это абсурд чистой воды, это нелепица, которую и объяснить толком нельзя, даже если очень-очень постараться и порыскать в своём воображаемом вокабуляре. Это ведь не на Трэвиса целились пистолетом, не его прижимали к углу и не он рисковал после своего чудеснейшего выживания повторно возлечь на полу разорванным трупом.       Но Каз Бреккер охренительно спокоен.       Кажется, выстрели в него — и он с таким же выражением лица распластается на развалине-кровати. Что-то подгоняло Трэвиса проверить, но пальцы-чертовки не слушались.       — Это неважно, — процедил он, и даже голос его дрожал от всего спектра эмоций.       Трэвис не помнил, когда в последний раз чувствовал так много и так сразу.       И это так невыносимо. Так тяжко.       Так скручивающе наперекор всему.       — Ты был мёртв, — на тяжёлом вздохе установил отрешенно качающий головой Трэвис, будто если повторит это несколько сотен раз, то сказанное станет правдой. — Ты же был мёртв. Я видел всё. Тебе выломали кости. Ты… ты…       С Каза вырвался смешок.       Костлявое плечо буднично дёрнулось.       — Я довольно живучая дрянь. Мне казалось, столько лет преданно преследовавший меня человек должен знать об этом, — с придушенно-злобной весёлостью сообщил Каз.       — Ты действовал отсюда. Каждая афера… — протянул Трэвис, абстрагируясь от его колких изречений. — Ты водил меня за нос больше года.       — О, нет, — с вялым удивлением отозвался Бреккер, слегка приподняв брови. — Весомую часть времени я пробыл в коме, если эта информация потешит твоё самомнение, так что если тебе чинили препятствия, то всё это происходило без моего вмешательства.       — Ты лжёшь, — резко выпалил он, оскалив зубы от злобы, до скрипа, сорванного с напряжённо стиснутой челюсти. — Ты лжёшь! Ты снова хочешь обдурить меня, ебаная канальная крыса! Может, мне сделать вот так, — и дуло пистолета переметнулось с Каза на вздрогнувшую, тихо ахнувшую от неожиданности и страха земенку, — чтобы тебя разговорить, Бреккер? Не уверен, что ты с дыркой в башке успеешь рассказать мне всё.       Вайана задрожала, и весь липовый энтузиазм Каза стремглав улетучился.       — Трэвис, — скрежет его прозвучал строже, и сам он напоминал недовольного чадом родителя, когда с трудом поднялся и вытянул руку, чтобы прикрыть собой девицу, — опусти оружие. Она не при делах. Живо.       — Почему я должен тебя слушать?       — Потому что тебе нужен я, — резонно заключил Каз, сузив глаза и взглянув на него сквозь их узкие щели, — тогда какой смысл зря растрачивать пули?       — О-о, какой смысл? Хочешь знать, какой смысл? — вновь сорвался с уст Трэвиса скатывающийся за рубеж адекватности короткий смех. — Я тебе объясню: я растрачу на твою новую подружку хоть все пули, которые есть в этом барабане, а потом прикончу тебя. Как — уже неважно. Хоть голыми руками, хоть задушив пистолетом.       Но это чистой воды ложь, и частично Трэвис и сам это понимал.       У него был превосходный шанс — много шансов — застрелить Каза, но всё это время он либо потрясенно стоял напротив, не веря глазу, либо пытался совладать с тремором в руках.       Поняв, что её так просто не собирались отпускать и что она случайным образом стала пленницей, земенка осторожно спряталась за спину Бреккера. Тот, вновь приняв хладнокровный облик, вновь став сеющим трепет Грязными Руками, шагнул в сторону, и бедная, напуганная Вайана полностью скрылась за ним.       — У тебя дрожат руки, — безразлично хмыкнул Каз.       — Не переводи тему, — сплюнул Трэвис в ответ, ненавидя то, как легко он это подметил.       — И отчего же? — продолжил он, невзирая на предостережение. — Неужели ты боишься?       — Я сказал не переводить тему, — отсёк Трэвис с обретшим сил остервенением.       — Господин Бреккер, — снова просипела спрятавшаяся земенка.       — Всё хорошо, Вайана, — вновь успокоил её Каз, не сводя взгляда со стоявшего напротив. — Давай кое-что уточним, чтобы потом не было слёз и обид, Лютгер: пока ты занимался геноцидом моей банды и крушил всё, что я когда-то построил из пыли, я улучшал жизнь на этих пустошах. Видел, как люди здесь счастливо живут? Как едят свежий хлеб, как пьют квас? Как думаешь, чьих рук это дело?       — Да мне похрен! — яростно перебил его Трэвис.       — А вот им, боюсь, нет, — с убийственным равнодушием уведомил его Бреккер, как вдруг блекло-гвоздичные губы растянулись в улыбке полупрозрачно-ласковой. — Ты можешь выстрелить в меня. Ну же, не бойся.       Трэвис замер. Руки в какой-то момент перестали дрожать.       Даже стоявшая за ним земенка, сбитая с толку услышанным, ошеломленно взглянула на Каза.       — Что? — отчуждённо спросил Трэвис, как если бы вёл диалог с каким-то юродивым.       — Я говорю, что ты можешь меня застрелить, — повторил для него Каз, нисколько не страшась, что он воспользуется его предложением. — Можешь прекратить всё здесь и сейчас. Можешь нажать на курок, превратить мои мозги в настенную карикатуру, возликовать, что ты убил босса Бочки, — голова его слегка склонилась, и отныне он напоминал змею, пытавшуюся загипнотизировать застывшими глазами добычу, — вот только это будет последнее, что ты сделаешь. Ты не выберешься отсюда… живым.       — Почему ты в этом так уверен? — зловеще-приторно съязвил Трэвис.       Каз смерил его внимательным, изучающим взором.       — Потому что геттовцы не простят тебе моей смерти, — ровно и буднично ответил он. — Знаешь, что случится, когда прозвучит выстрел и они обнаружат тут мой труп, оставленный тобой?       Трэвис сцепил зубы и быстро помотал головой, ненавидя себя сильнее за то, что он тратил время на прослушивание его пламенной речи.       — Ах, не знаешь, — с деланным пониманием кивнул Каз, прервавшись на короткую заминку. — Они схватят тебя. Разорвут. Возможно, все сразу, а, возможно, по одному. Может, в течение нескольких дней, медленно, отрывая по куску. Я — их последняя надежда на то, что они будут жить в Гетто, а не доживать последние дни, думая, как скоро их убьёт страшная хворь.       Он проковылял в сторону, и несмотря на хромоту, шествовал Бреккер раскованно, по-бандитски сановито, напоминая величественную пантеру с подбитой лапой.       Тень его, искромсанная и разодранная, последовала по стене за хозяином.       Вайана же, лишившись опоры, дёрнулась и посмотрела то на удаляющегося Каза, то на Трэвиса, который двигал дуло пистолета за противником.       — Ты ведь Бродяга, Лютгер, — зачем-то напомнил он, взглянув на его плечо, где красовался осклабившийся доберман. — Ты — главная псина Бочки, разве нет? Так ответь себе: что сделает голодная бродячая собака, когда у неё попытаются отжать кость?       — Обнажит клыки…       Садясь обратно на кровать, Бреккер ухмыльнулся ему.       — Хороший мальчик, — прозвучало эквивалентно по-хозяйски глумливому «хороший пёсик».       Трэвис отчуждённо качнул потяжелевшей головой.       — Я успею сбежать, — как в лихорадке пробормотал он, всё ещё не веря в происходящее. — Я успею… они не доберутся… Бродяги… они заставят твою шайку поплатиться. Их всех… и Ксаро.       — А, так ты уже в курсе, что твой паук перешёл в клан Гетто после того, как генерал едва его не убил. Тогда послушай меня внимательно, Трэвис, — и имя его слетело с языка Каза так, что на какой-то миг его прошибло током, и позвоночник, казалось, превратился в ледяной прут, — Ксаро под моей протекцией, а значит, что и под защитой Гетто тоже, так что не советую тебе тратить пули на него. На твоём месте всякий раз, видя его в Кеттердаме, я бы расставлял пустоту между крышами сетками, чтобы мальчик не сломал себе ноги при случайном падении.       — Ты блефуешь, — не желал верить в угрозы Трэвис.       — К сожалению для тебя, нет. Ты не успеешь сбежать отсюда. Люди сбегутся, услышав шум. Они загрызут тебя так, что ты пожалеешь, что родился на свет. Они увидят твою татуировку и узнают, какой банде ты принадлежишь, и если повезёт, — и если для тебя это имеет значения — твои шавки успеют собраться и свалить прежде, чем жители Гетто придут и за ними. Но чем же всё это окончится? — задал Каз вопрос, ответ на который он от него не ждал. — Ты уничтожишь то, что украл у меня. Не улучшишь, не усовершенствуешь, а втопчешь в грязь. Отбросов не стало, не станет и Хромых Бродяг.       — Отлично! — резко бросил Трэвис, и пистолет тут же щёлкнул, готовясь выстрелить. — Тогда покончим со всем! Я лучше положу всему конец, чем позволю тебе и дальше быть костью в горле! Ты рушил всё полтора года… ты… ты…       — …лежал здесь. В коме, — докончил за него Бреккер, контрастно с ним звучавший смиренно и умиротворённо. — Боролся за жизнь. Долго валялся тушей, которая могла никогда не очнуться благодаря стараниям твоей банды, и можешь быть уверен: геттовцы не раз думали отмахнуться и съесть меня, чтобы мясо зря не попадало. Взгляни на меня, Трэвис.       Голос его сделался уставшим, и Трэвис оглянул его уже не как мишень или оппонента.       Он только сейчас заметил, как сказалось то нападение на предположительно убитом Бреккере. По болезненно-худому лицу тянулась троица выцветших шрамов, на фоне которых меркли мелкие царапины, секущие верхнюю губу, бровь и челюсть. Вечно согнутая, по неизвестной причине сломанная, нога отсутствовала, и на её месте теперь виднелась деревяшка-протез, явно сделанная не под Каза.       Единственное, оставшееся прежним, наверное — зимняя стужа в леденящих глазах.       Это всё — результат нападения его банды.       Трэвис должен был возгордиться этим, но желудок нещадно скручивало в узел и тянуло вырвать у ног Каза весь завтрак: от былого величия Бродяг ничего не осталось. Он не сохранил этого.       — Видишь? — вкрадчиво поинтересовался Бреккер, и край рта снова скривился в обманчиво-дружелюбной полуулыбке. — Это всё сделал ты, а в том, что случилось с твоей бандой, я ни разу не приложил руки. Тебе стоит кое-что понять: есть люди, которые остались мне верны и которые продолжат это дело, даже если я снова умру для них. Жив я или мёртв: для тебя это погоды не меняет.       — Я не верю тебе, — надломленно пробормотал Трэвис.       — Посмотри на меня внимательнее, — не меняя интонации потребовал Каз. — Я окончательный калека. Тебе не стоит меня бояться. Я остаюсь здесь и налаживаю дела в Гетто, а ты идёшь и превращаешь остатки наших банд в ничего. Я не вмешиваюсь в это.       — Я не боюсь тебя! — выкрикнул он, и под конец голос сломался.       Это обман, а Трэвис знал, что у Бреккера на ложь отличный нюх.       Он боялся. По неведомой причине ему чертовски страшно, и потому он так неистово дрожал, как чёртова псина на ржавой цепи.       Это ничтожно.       На Каза наведено дуло пистолета. Достаточно одного нажатия пальцем, и у него на лбу нарисуется брешь, обнажающая вид на истекающий киноварью мозг. От его ноги осталась безобразная культяпка, прикреплённая к неудобному протезу, и жизнь в некогда умирающем Гетто сказывалась на нём: он слаб, и сними с него верх, то взгляду попадётся не жилистость, а прорывающиеся сквозь тонкую шкуру рёбра.       У Трэвиса в руках то, чем можно вершить его судьбу.       У Трэвиса в руках — его смерть.       Из них двоих боялся только один, и это не Каз.       Трэвис не мог и не сможет сказать, почему.       Человек напротив не покажет на нём всю красоту своей кровожадности, не превратит его внутренние органы в кровавую кашицу, не сделает из его костей трогательное ожерелье для возлюбленной. Он как потрёпанная ветошь, которую из жалости вытащили из грязных вод канала и даже не смогли привести в презентабельный вид.       Трэвис всё равно боялся его.       Боялся невозмутимости, с какой тот глядел на вперившийся в него пистолет.       — Ты будешь мешать мне, — сглотнув, в отчаянии вымолвил Трэвис, зная, прекрасно зная, что каким бы ни был ответ, он не сможет ничего сделать. С недавних пор осознание собственной ничтожности начало красться к нему, но в эту минуту, когда он трясся перед им же искалеченным Казом Бреккером и не мог нажать на курок, понимание это билось ему в макушку молотком.       — Не буду, — безэмоционально заверил Каз так, будто ему и правда можно верить. — Можешь развернуться и спокойно вернуться в Бочку. Можешь забыть, что видел меня. Я не в состоянии что-то сделать, чтобы вернуть себе власть.       Трэвис не верил ему, хотя хотел. Очень хотел.       Удерживающая пистолет рука медленно опустилась. Не мигающий взгляд неотрывно хватался за Каза, не упуская ни один жест, ни единую смену в мимике.       — Я… — протянул он как в прострации.       — Ты… — вторил ему Каз, выжидая его вердикта.       У Трэвиса поперёк горла стоял прочный ком. Не сглотнуть.       Он чувствовал себя мальчишкой, который нашкодил. Совсем не то, какие ассоциации должны быть перед отчего-то живым врагом.       — Я ухожу, — сухо проронил Трэвис.       Каз неспешно, с не озвученным одобрением кивнул.       — Возможно, это единственное твоё разумное решение.       Это провокация. Трэвис велел себе не поддаваться.       Или же это столь филигранно велел ему липкий, фривольно прижимающийся к спине сродни потной ткани страх, который вселял в него Бреккер?       — И вот ещё что, Лютгер: я дам тебе небольшой совет на прощание…       Что за совет? Хотя бы иногда оглядываться за спину, ведя диалог с недругом? Неужели, обернувшись, он запоздало заметит угрожающе возвысившего над ним кинжал Призрака?       Каз полез в маленький тканевый кулёк, лежавший на тумбочке, и через пару секунд выудил оттуда что-то.       И Трэвиса едва не скрутило от полузабытых ощущений.       Это глаз. Его глаз.       И Бреккер держал его так, будто это была безделушка, которой он мог бы поиграть в минуты скуки.       — Я не буду лезть в дела Бочки, но запомни одно очень важное правило, — края рта Каза очертили сардоническую ухмылку, — смотри в оба.       Вздрогнув, Трэвис сделал несколько шагов назад, не оборачиваясь. Миг, и он резко развернулся, чтобы броситься наутёк, покинуть здание, не видеть больше Каза Бреккера, которому полагалось валяться останками на дне канала.       Он резко прервался в нескольких метрах от входа, и сердце лихорадочно забилось в груди, да так рьяно и неистово, что гул его поначалу чуть было не заглушил все остальные звуки. Дыхание сбилось, а единственный глаз забегался по сторонам, и чувство такое, словно он затерялся во всём: вокруг ходили геттовцы, бурно обсуждали что-то между собой, кричали, смеялись, и им, видимо, совсем не было дела до какого-то проходимца.       Трэвис оглядывался вокруг, цепляясь неведомо за что, рыская в поисках выхода, как если бы его залепили отовсюду.       Бежать. Бежать. Он должен бежать.       Обратно в Бочку. Подальше от Гетто. Подальше от Бреккера. Сделать вид, что он никогда не видел его, что он не узнал о том, как его враг всё это время набирался сил на землях отщепенцев.       Глаз Трэвиса поднялся ввысь, точно по наитию. Он ухватился за изящную фигуру Призрака, лениво бредущей по покатым, побитым крышам, и та, почувствовав на себе чей-то взгляд, взглянула вниз. В тотчас и замерла, оцепенела, различив в Гетто того, кого не ожидала увидеть. Не здесь, не его. Не рядом с тем самым зданием.       Лицо Призрака оказалось подернуто гремучей помесью ужаса и ярости.       Разглядев в голубизне неба серебристый прочерк, Трэвис успел ретироваться за мгновение до того, как её кинжал впился бы ему в спину. Ноги несли его как можно дальше, и он не оглядывался, страшась того, что Призрак в это время неслась за ним.       Но если бы Трэвис обернулся, то смог бы увидеть, что она молнией вбежала в здание, где остался Бреккер.

Инеж

      Она не пробежала получасовой марафон, не побилась с кем-то насмерть, но лёгкие сводило судорогой.       — Каз! — рухнул с её уст в бестелесный воздух возглас, когда Инеж влетела в чахлый полумрак здания, боясь узреть два валяющихся в кровавой луже трупа.       Не разделивший её страх, Каз повернул к ней голову и одарил мягкой улыбкой.       — Я рад, что ты зашла, Инеж. Спасибо за корпориала. Моей руке уже лучше, — и для полного подтверждения своих слов он дёрнул некогда наполовину парализованной дланью, показывая, что та и правда двигалась свободнее.       Каз жив. Вайана, стоявшая рядом с ним, нечаянно очутившаяся в такой неподходящий день в Гетто, тоже.       Инеж трясло. Кажется, сделай она шаг, и немедля распластается на полу, не дойдёт до него.       Она рискнула, шагнула, и в этом наваждении ноги почудились ей залитыми свинцом.       — Л-лютгер… — в скрутившем её отчаянии протянула Инеж, подходя к нему. — Лютгер был здесь. Он был тут, Каз! Я видела его! Я видела…       — Да, я тоже видел его. Мы мило поболтали и разошлись с ним, как двое старых-добрых врагов, — хмыкнул Каз с нарочитой ленцой, удобнее усевшись на кровати.       — Он видел тебя?! — Инеж бы схватила его за воротник и потрясла, чтобы зубы у него ещё долго клацали друг о друга, обозвала бы всеми нелестными прозвищами, но её до того сводил аффект, что кроме сбивчивых слов ни на что больше не хватило. — О Святые… Каз, он знает, что ты жив! Вайана, — обратилась Инеж к сжимающей в руках нож земенке, — как всё было?       — Я восстанавливала нервные окончания руки господина Бреккера, капитан. Всё было хорошо, — пролепетала Вайана, поправив сползшую на глаза прядь дредов. — Пришёл тот сулиец, который с вами работает… Ксаро, кажется. Он вышел, и через пару минут зашёл этот человек. У него был пистолет и…       Инеж не слушала. Слух попросту не улавливал слов Вайаны.       «Пришёл тот сулиец, который с вами работает».       «Ксаро, кажется».       Она выпрямилась и нарочито шумно выдохнула, в упор взирая на — как давно, спрашивалось? — замолчавшую Вайану. Её целительница в порядке, Каз в порядке, и теперь пришло время заострить внимание на чём-то не менее релевантном.       — Значит, Ксаро, да? — не двусмысленно, растягивая гласные, уточнила Инеж.       И так кстати с порога раздался юношеский голос:       — Меня кто-то звал?       Инеж круто развернулась, желая посмотреть на заходившего. По всей видимости, взгляд её был достаточно красноречив, чтобы Ксаро остановился на полпути и с подозрительным прищуром, точно учуяв исходившую от неё опасность, посмотрел.       Не произнеся ничего, она рывком выудила из кобуры одну из своих Санкт, ответившую на своё освобождение громким звоном металла.       Глаза Ксаро мигом ошалело выпучились.       — Ты! — разъярённо выпалила Инеж.       Она услышала оклик — своё имя, выкрикиваемое Казом. Но ей уже стало всё равно.       Инеж не успела сделать и первого размашистого шага в сторону предателя, как Каз, вскочив с кровати, рывком подался ближе и сомкнул руки вокруг её талии, чтобы в следующую секунду прижать её спину к своей груди.       Ксаро, не ожидавший от неё такого выпада, боязливо отшатнулся.       — Каз… — рвано дыша, выдохнула она. — Каз, отпусти меня.       — Тш-ш-ш, — шепнул он успокаивающе. — Инеж, успокойся. Он ни в чём не виноват.       — Почему ты в этом так уверен? — процедила Инеж, неотрывно глядя на Ксаро.       — Да что здесь произошло?! — наконец воскликнул не выдержавший их таинственного обмена не менее таинственными репликами и сулиец.       Она уронила руку, удерживающую кинжал.       Завидевший, как черти в ней угомонились, смиренно склонили голову и умерили пыл своей хозяйки, Каз омраченно вздохнул и разжал руки.       — Пару минут назад у нас был очень увлекательный диалог с Лютгером, — сообщил он.       — Что?! — не поверил услышанному Ксаро, и Инеж задумалась: а правда ли он ошеломлён или просто был хорошим актёром? С другой стороны, Каз бы быстро понял, но, быть может, он тоже играл в свою игру, о которой ей так и не поведал? — Трэвис… он что, был здесь? В Гетто?       — Да, — неохотно кивнул Каз, — и сейчас он делает ноги обратно в Бочку. Тебе не стоит бояться, Ксаро.       — Не стоит бояться? — издал сулиец нервный смешок. — Каз, это ведь не за тобой пару километров с ножом бегали!       Секундой ранее мрачный, взгляд Каза посуровел.       — О, нет, за мной с ножом не бегали, — сухо согласился он, — мне всего лишь сломали несколько костей, отбили руку, превратили ногу в тряпку, которую потом пришлось отрезать, а потом выкинули в крови в мутный канал. Но главное, что с ножиком не гнались.       Ксаро, поняв, какую глупость сморозил, потупил взгляд.       Инеж же поёжилась, слушая его речь, и за рёбрами надсадно заскрипело.       Почему она стояла здесь? Почему она не бежала вслед за Лютгером, чтобы заставить его ответить за всё, что он сделал с Казом? Инеж оставила ему громоздкий шрам, она вырвала ему глаз, но этого мало. Это не сравнится с тем, что сделал он.       — Вы, — смягчившись, всё тем же строгим тоном обратился Каз к Вайане и Ксаро, — можете идти. Нам с капитаном Гафой надо побыть наедине.       Инеж проводила свою удаляющуюся целительницу сочувствующим взглядом, безмолвно извиняясь за то, что ей пришлось стать свидетельницей всего случившегося. Как только они встретятся на «Призраке», она извинится уже словами.       «У этого действия не будет эха».       Но разве она могла быть в этом уверена? Разве могла обещать такое? Даже сегодня, приводя Вайану в Гетто, Инеж и не подозревала, что они столкнутся с такой дилеммой.       Вздохнув, Каз за ней снова присел на кровать. Она не сомневалась: он держался молодцом в таком состоянии, будучи перед вооружённым Лютгером без возможности ответить на нападение, и ей оставалось лишь догадываться, как Казу удалось обойтись без лишней дырки на шкуре. Подробности у корпориалки Инеж так и не смогла выведать, будучи слишком взбешённой вероятностью предательства Ксаро.       — Каз, — вполголоса позвала его Инеж, и, не дожидаясь реакции, подалась к нему.       Руки обернулись вокруг его шеи, тело прижалось к его груди. Вынырнувший из ветхих силков раздумий, Каз обнял её в ответ, прижал к себе, стиснув плечи. Он был таким тёплым. Таким живым. Таким настоящим: до боли в груди, до ломоты в пальцах, сжавшихся на его вороте так, будто если она ослабит их, он вновь исчезнет, растворится во мраке вод, где ему полагалось навсегда возлечь.       Инеж уткнулась лбом в его плечо, на мгновение зажмурившись.       Так знакомо. Та-а-ак знакомо.       Как тогда, на пятый месяц после прихода Хромых Бродяг, когда она, глотая горечь, смирилась с мыслью, что Каза убили и выкинули в течение канала.       — Ты позволил ему уйти, — глухо произнесла она, не отстраняясь, напротив, прижимаясь сильнее.       Каз не сразу ответил. Его ладонь медленно скользнула вверх по её спине, остановилась между лопаток жестом почти осторожным, столь непривычно-мягким для него, но тем, который Инеж с упоением принимала.       — Позволил, — не стал он увиливать.       Она вздрогнула, точно подтверждение было за словесный кнут.       — Ты так спокоен… — выдохнула Инеж. — Почему, Каз?       Она приподняла голову ровно настолько, чтобы видеть его лицо, и подбородок улёгся рядом с сердцебиением Каза. Взгляд её был острым, требовательным, но болезненно ясным, выпытывающим ответы.       Каз выдержал его без привычной насмешки.       — Нет смысла беспокоиться. Он уже проиграл, — оповестил он, скользнув пальцами ей в волосы.       Инеж нахмурилась, но всё же вновь прильнула щекой к его яремной впадение.       — Он ушёл отсюда на своих ногах, — мрачно напомнила она.       — Но не тем человеком, которым пришёл, — парировал Каз, наклоняясь, чтобы поцеловать её в макушку. — Ксаро сказал, что Трэвис теряет авторитет в банде. Сигер и какой-то Бродяга обсуждали, что босс из него уже никакой. Единственное, что могло потешить его самолюбие — тот факт, что он убил меня. Представь, какой для него сейчас удар осознать, что он не справился даже с этим. Убить его сейчас значит дать ему простой выход. Слишком быстрый и понятный. А так Трэвис будет жить с мыслью, что в своё время он не смог.       — Ты играешь в слишком долгую игру, Каз.       Как обычно. Как он делал всегда, когда на кону была его жизнь или возмездие.       Как он сделал с Пеккой и вскоре поднял на уши всю столицу ради вендетты.       — Быстрая игра слишком скучная, — заговорщически ответил Каз.       Слишком скучная. Та, в которую он выбирал играть — слишком невозможная для её нервной системы.       — Я так боялась зайти и увидеть, что он убил тебя, — понуро призналась Инеж, забившись в его руках жаждущим человеческого тепла птенцом.       — Инеж, ты от меня так легко не избавишься, — в попытке утешить усмехнулся Каз, и, не отпуская её, притягивая к себе крепче, улёгся спиной на кровать. Здоровая нога дёрнулась, подвинувшись к протезу, и парой ловких движений он открепил деревяшку, со стуком павшую на пол.       — Прошло почти полтора года, как Бродяги заявили, что прикончили тебя, — напомнила она, расположившись на нём поудобнее. — Я привыкла к тому, что тебя приносили искромсанным с драк, после чего мне приходилось ждать, чтобы ты очнулся, но это… это… — Инеж ненадолго прервалась, глядя куда-то в дальний угол, и шелохнулась, вспомнив ночи, когда ей приходилось спать укутанной в его пальто и представлять, что с ней был Каз. В полудрёме воображение, к счастью, работало живее, и оттого засыпалось порой даже лучше. — Это не могло бесследно пропасть куда-то. Это останется со мной навсегда.       Каз протянул задумчивое «хм-м», медленно проводя ладонью по её спине.       Приподняв, зацепился пальцем за голубую ленту, что оплетала ей косу, дёрнул за неё, освобождая стянутую вязь, и принялся расплетать, пока чернильный водопад не растёкся по её плечам, по шее, по пояснице.       — Я же говорю, что от меня так легко не избавишься. Если меня и правда убьют, я превращусь в демона сонного паралича и буду приходить к тебе каждую ночь. У меня явно будут две нормальные ноги, так что можем однажды даже потанцевать.       Инеж страдальчески вздохнула, но уголок губ всё равно, сдавшись, дёрнулся в намёке на улыбку.       — Ты невыносим, — буркнула она в шутливом упрёке.       — А ты когда-то видела выносимых демонов в сонном параличе? — с липовой задумчивостью спросил Каз. — У меня всё под контролем, Инеж. Гетто — мой гарант безопасности такой же, как я для них надежда на жизнь лучше, чем у них была. Лютгер знает, чем грозит ему, если он осмелится напасть на меня.       — И как, по-твоему, — заговорила Инеж вновь, пока он методично перебирал ей волосы, которые чуть позже сам заплетёт в косу, — это окончится для него?       Он не ответил сразу, призадумавшись.       А когда прозвучал его ответный скрежет, то некое зверьё в ней почти — почти — успокоилось:       — Медленно.