Короли и бродяги

Каз

      На секунду он прикрыл глаза и сделал неглубокий вдох, выйдя наружу. Мир был всё таким же несвойственно северной части Керчии янтарным, и Каз вдруг поразмыслил над тем, сколько солнц он пропустил, пролежав в коме. В какой-то момент захотелось сорвать с уст сухой смешок от столь экзистенциальных размышлений, спросить себя, с каких пор его начало интересовать что-то настолько примитивное и человечное. Можно поставить ставку на то, что людям присуща такая сентиментальность после побега из ручищ Смерти, но и Казу увиливать от неё не впервой.       «Это… никогда не длилось так долго, — ответил он сам себе на тот вопрос, взглянув на лазурное небо. — Больше года… Надо же. А для кого-то я ведь всё ещё числюсь мёртвым».       Каз хмыкнул, сохраняя едва ли не хроническое равнодушие к этому мирозданию, что так отчаялось в своих бесчисленных попытках избавиться от него. Если вспомнить все стрясшиеся с ним оказии, то ему вовсе не в новинку лавировать сознанием в бесцветной пустоши, будучи выпотрошенным ожесточившимися врагами, но раньше в реалию он возвращался довольно быстро. Только чьи-то злорадные языки возомнили бы себя достойными пустить молву, что Грязные Руки не пережил очередной уличной драки, как он восставал из практически схороненных и спешил развеять те сплетни. Теперь же Каз не успел вовремя стряхнуть остатки забвения, не успел явить себя прежде, чем разойдётся по Бочке интрига о падении её самого юного босса, как остальные банды — и первая своя, которую он сам возвёл на высший пьедестал — единодушно признали его покойником.       Вспомнив о своей старой банде, которая ему более не принадлежала, Каз исторг разочарованный вздох. Прошли сутки со дня, когда его жизнь перестала быть тайной для Трэвиса, и предчувствие, следовавшее по пятам ещё с четырнадцати лет, подсказывало: исход этой истории совсем близок, и в одно мгновение решится судьба каждого из них. Отбросов — или тех, кто ими были — тоже.       — Убери от них свои потные руки! Они не продаются, жалкий скив! — заорал кто-то в толпе геттовцев, встряв лютым голосом в унылую рефлексию Каза.       Он вытянул шею, чтобы рассмотреть особо горластого бандита, но это и не оказалось нужным: найти долговязого Джеспера тяжело было бы разве что в ватаге таких же земенцев, как он, и потому Каз порадовался, что почти все жители Гетто были керчийцами. Судя по тому, как стрелок по-собственнически прижал ладонь к своему револьверу, пока один из геттовцев тянул к его сокровищу руки, местный бедолага решил по-тихому украсть оружие и продать в Кеттердаме за хорошие деньги.       Каз даже удивился тому, как мелкий бандит не лишился нескольких пальцев после такой разнузданной попытки выкрасть любимый револьвер Джеспера.       — Ц! — раздражённо издал стрелок, наконец избавившись от пренеприятнейшей компании местного воришки и двинувшись в сторону Каза, припавшего спиной к стене складского здания.       Сам Каз издал то же «ц!», что и он, разве что насмешливо.       — Ходишь тут как босс, — намеренно флегматично поделился он своей оценкой ситуации.       — Это ты меня так похвалил или упрекнул, что я в твоих новых хоромах как у себя дома расхаживаю? — тут же озарился своей широкой ухмылкой Джеспер, с завидной скоростью успевший сменить настроение. — А то от тебя всё звучит одинаково.       — Принимай как хочешь, — ловко парировал Каз.       Джеспер, не скрывая улыбки, встал рядом с ним.       — Инеж у тебя? — поинтересовался он через полминуты, наматывая на палец тёмно-бурую кудряшку, вечно спадающую ему на глаза.       Каз ответил ему кивком, хотя не был уверен, что стрелок, куда больше занятый своей воронье-гнездовой причёской, смог увидеть этот жест.       — Она легла подремать. Не удивлён: то со своими делами разбирается, то пытается испортить жизнь Лютгеру, — вновь нацепил на себя машкеру степенности Каз, стоявший у двери здания едва ли не как страж, приставленный охранять её всё такой же чуткий сон. — А что? Инеж нужна тебе?       — Нет, — возразил Джеспер. — Просто спросил, — продолжил он, почесав кончик носа. — Ты завоевал доверие геттовцев. В чём проблема напасть сейчас на Лютгера и забрать у него Бочку?       Каз приосанился, точно ожидал этот вопрос.       — Слишком просто, — коротко ответил он.       — Ах, ну да, я же забыл: ты в лёгкие игры не играешь, — сменил настрой Джеспер.       — Я могу напасть на него в любой момент, Джеспер. Сказать людям Гетто, что мы возвращаемся в Бочку, и через пару секунд Бродяг больше не станет. Но Трэвис и сам в ужасном состоянии, — качнув головой, подметил Каз, — и я уверен, что наше вмешательство не особо и нужно. Этот мальчик сам себя уничтожит.       Джеспер кивнул, внимая его словам.       — Ясно, — только и проронил он.       Каз обратил к нему изучающий взгляд, словно некий голос велел ему обернуться к стрелку.       Ещё до столкновения с Бродягами у канала на Джеспере ярлыком висело короткое, но выбеленное слоновьей костью на солнце «балагур». Давний риск стать виновником утраты отцовской фермы уроком для него не стал, и за одним карточным долгом шёл второй, за вторым — третий, и к двадцати годам — своего или его он уже не скажет — Каз высек в сознании, что Джеспер никогда не вырастет. Он навсегда останется мальчиком с фермы, гришом, чью силу годами подавляли и взрастили азарт совсем иной, более губительный.       Но в этот миг подле него стоял человек, с невообразимой стремительностью выросший из мальчишки в мужчину.       И человек, который явно что-то умалчивал.       — Тебе есть, что ещё сказать мне, — не спрашивал, а прямо заявлял Каз, заведя разговор с ним с той же интонацией, с какой говорил раньше со своими подчинёнными.       Челюсть Джеспера напряжённо стиснулась, и из губ вырвалось короткое, задумчивое мычание.       — Вчера в особняке объявился Бастиан, — не став удивляться его догадливости, со смутой в голосе отрапортовал стрелок.       Бровь Каза дёрнулась, взойдя ввысь, и сам он глянул на Джеспера в неподдельном замешательстве. Нельзя сказать, что он не привык к шуткам и головоломкам этой жизни, но это было последним, что он ожидал услышать от своего соратника. Самой реалистичной теорией о причине прихода предателя к врагам была только одна, одна единственная, но она куда больше побуждала издать нервно-злорадствующий смешок.       — Бастиан, значит… — протянул Каз, забарабанив пальцами по навершию трости. — Необычное стечение обстоятельств: сначала Лютгер заявляется в Гетто, а потом один из бывших Отбросов приходит к вам.       — Лютгер был здесь? — ошеломленно вырвалось из повернувшегося к нему Джеспера.       — Был, — подтвердил то Каз, и прежде, чем округливший глаза стрелок успел бы завалить его гроздьями новых расспросов, продолжил: — Он травмирован, Джеспер. У него был пистолет в руках, но он не застрелил меня. Меня, которого в эту минуту как раз лечил корпориал из «Призрака». Лютгер напуган, и чем дальше идёт, тем хуже становится для него. Он понимает, в какую ловушку загнал себя, — доведя до конца своё изречение, он наконец спросил: — Так что там с Бастианом?       Джеспер фыркнул, вспомнив об изменнике.       — Трэвис обидел бедолажку, из-за чего он пришёл просить помощи у нас. Сказал, что может действовать на пользу Отбросов, лишь бы помогли ему избавиться от Лютгера. Раске прострелил ему яйца. Не то чтобы Бастиан планировал детей…       — Вот как, — деланно обеспокоенно заключил Каз. — Он живой?       — А надо? — лениво уточнил Джеспер.              — Нет, конечно. Я из вежливости уточнил.       — Это с каких пор ты стал вежливым? — хохотнул стрелок на его колкость.       — С тех же, с каких ты стал грубияном. Наставил на меня пистолет спустя полтора года моего исчезновения… — с наигранным осуждением съязвил Каз.       — Ну, извини, — буднично пожал плечами Джеспер. — Не хотелось снова клюнуть на эту уловку.       Весь лукавый настрой Каза улетучился, и теперь им довлело чувство странное, дурное почти, будто какие-то подводные камни ему ещё не удалось ухватить.       — Какую уловку? — ровным тоном спросил он.       Джеспер чуть удивлённо посмотрел на него.       — Инеж тебе не рассказывала? — уточнил он так, будто до последнего раздумывал, стоило ли говорить ему о случившемся или умолчать.       — О чём Инеж мне не рассказывала? — с нажимом ответил Каз вопросом на его вопрос, ощутив то знакомое, сроднившееся со всем бреккеровским существом раздражение. Они утратили на этот обмен уточнениями драгоценную минуту, во время которой Джеспер давно мог бы всё рассказать ему.       Стрелок замялся, на пару секунд подняв глаза на лазурное небо.       — У Лютгера в банде был гриш-портной, — начал он, и Казу уже не нравилось услышанное, — и незадолго до того, как ты нашёлся, он перекроил одного из Бродяг в тебя и отправил к Инеж, чтобы заманить её в Клёпку. Ну… и… — чуть сбито продолжал Джеспер. — Конечно, Призрак поверила, что это был ты. Конечно, она была… — он взмахнул рукой в некоем жесте, разыскивая наиболее подходящий эвфемизм, — немного травмирована, поняв, что это обман.       Каз громко, поражённо выдохнул. По шее топорщился ледяными иглами зачаток ужаса, и в горле, прямо поперёк — стылый ком.       Он оглянулся, чтобы посмотреть за собой, на кусочек размытого силуэта тихо сопящей Инеж, не догадывающейся об их диалоге. Каз вспомнил её взгляд в тот пёстрый вечер, когда они столкнулись в расстеленном за территорией Гетто лесе. Она глядела на него загнанно, оторопело, словно во мгновение ока сорвётся с места и сбежит. Даже когда он позвал её по имени, Инеж выглядела так, будто её вероломно хлестнули исподтишка.       — Скажи… скажи что-то.       — Что ты хочешь услышать?       — Тогда, когда я кормила воронов… что ты сказал мне?       До сегодняшнего дня Каз трактовал её реакцию донельзя легко, как что-то до одури логичное и понятное: его считали покойником полтора года, и оттого неверие в увиденное стянулось в спаянности с небывалым страхом.       А правда оказалась совсем другой. Правда сокрыта в том, что Инеж боялась вновь попасться на уловку врага, успевшего над ней жестокой поглумиться.       Помнится, однажды в разгар игривой словесной перепалки он в своём духе пошутил, заявив, что он на самом деле ненастоящий Каз Бреккер, а умело перекроенный в него чужак. Инеж тогда, в тотчас переменившись в лице, утеряв тот задорный блеск в пылающих азартом глазах, отвернула от него взгляд, и он ещё долго не мог понять, отчего она приняла его сарказм так близко к сердцу.       Каз снова посмотрел на Джеспера, оповестившего его о том, о чём в своё время умолчала она.       — Он… правда сделал это? — попытавшись придать голосу недавнюю невозмутимость, уточнил Каз, пока в нём исподволь вскипала слившаяся со всем естеством злоба. Знай он ещё вчера, при встрече с Трэвисом, какой финт тот выкинул, то этот щегол вряд ли бы вышел из склада живым.       — Правда, — не стал утаивать померкший от воспоминаний тех дней Джеспер. — Я, Уайлен и Отбросы к тому моменту давно согласовались, что раз ты не возвращаешься, то тебя и правда убили, а Инеж только на пятый месяц после прихода Трэвиса приняла это. Поэтому… уж извини за тот не особо тёплый приём, — грустно усмехнулся стрелок. — Не хотел, чтобы она снова почувствовала это разочарование.       — Я понимаю, — отчуждённо ответил Каз, окинув далёким от яви взглядом шедших кто-куда геттовцев.       И он понимал. Он правда понимал.       И уповал, что концовка Лютгера будет столь же ясной, как и его понимание.       Каз снова подумал о ней, в эту минуту дрейфующей по мирам грёз в его постели. В тот день, только Инеж очутилась в его руках, только она прижалась к нему, не оставив ни единого свободного пространства между ними, ему захотелось убаюкать её тоску, пленить боль, обратить дрожь в ничто. Он знал, знал, что за яростное наваждение преследовало её все эти месяцы, знал вид этой невыносимой тоски. Знал, просто ставя себя на её место.       Он не предполагал, каких масштабов всё достигло.       — Так что будем делать с Бастианом? — ворвался в его осмысление голос Джеспера.       — Мм? — хмуро промычал Каз, которого после услышанного меньше всего волновал именно предатель-Отброс, не усидевший на новом стуле. — А что с ним сейчас?       — Лежит на диване, охает, евнух бедный…       — Можешь добить, как вернёшься, — небрежно озвучил своё решение Каз, шагнув к проходу, ведущему к укрывшим складское помещение тенистым прожилкам. — Меня не интересует, что будет с изменником, которому прострелили достоинство, но я был бы рад, покорми Отбросы им уличных собак и кошек. Сомневаюсь, что бедных животных кто-то кормит.       — Меня очень трогает твоя любовь к местной фауне, — смято буркнул Джеспер.       — Она хотя бы не предаёт за удобный случай, — холодно резюмировал Каз, и не успел соратник ничего сказать в ответ, как он скрылся от наблюдательных глаз стрелка и исчез во мгле здания. Если судить по раздавшимся в скопище звуков шагам, то и сам Джеспер уже уходил, поняв, что компании более приемлемой ему не найти в Гетто.       И только внутри, одетый в темень как в туго натянутую спицами кожу, Казу удалось стянуть с себя обличье всесильного, стискивающего внушительный шмат от этого мира в крепкой ладони каверзника. Явить, хотя смотреть на него было некому: он изнурён бесконечной чередой бандитских интриг и беспрестанных рисков быть прижатым к углу.       И будь неладен каждый, кому осточертела жизнь настолько, что ему пришло бы в голову тягаться с ним, потому что Каз всегда находил пути, чтобы выйти из дилеммы и превратить соперника в кроваво-костяную мешанину, но его тело почти не выдерживало столь безумной частоты.       Подойдя к кровати, он опустил чуть смеженные глаза на Инеж, забытую иными мирами несбыточных мечтаний и преисполненных велеречием фантасмагорий.       На спокойную Инеж. На расслабленную Инеж.       На когда-то немилосердно обманутую Лютгером Инеж.       Можно продолжать до бесконечности, но сознание, сколлапсировав, концентрировалось на одном, высекало его самым релевантным из всего существующего перечня и отвергало все остальные.       Сквозь тенёта дрёмы Инеж как будто уловила чью-то тень, и сама дрёма эта отныне — стальной холод, слонявшийся рядом, касавшийся её обманчиво-ласково, а в следующем порыве заставлял сминаться в комок. Не было больше той идиллической безмятежности, в которой Каз её застал, и он даже подумал: что за невиданный его глазу узор так растравил ей душу, раз она настолько лихо перебралась из цветистых миражей в злосчастное беспокойство?       Каз нагнулся, чтобы перекинуться к ней на кровать. С его-то переломанным, чудом несущим его по земле телом что-то настолько тривиальное получилось бы сделать только неуклюже.       И он не ошибся: лишь рука улеглась на спинку кровати, как Инеж разомкнула веки и подняла на него осоловелые глаза.       — Каз, — чуть погодя, распознав его размытые очертания, выдохнула она, точно от облегчения, что из всех людей на всём свете это был именно он.       Или что он вообще был рядом с ней, живой, хоть и переломанный заново.       Всё равно ему не разобраться, какие сны пленили ей разум после всей той боли, на которую её осмелился обречь Лютгер.       «Мне жаль, что ты прошла через всё это».       Каз сказал ей те слова под соцветиями звёзд, почти невесомо чертя кончиком пальца кривые завитки шрамов на её горле, зная, зная, чей нож оставил на Инеж эту рану. Ему правда было жаль. Жаль, что он был так слаб, бессознательно развалившись в коме. Жаль, что он оставил её наедине с этой пустотой настолько долго, чтобы она научилась жить в мире, где его нет. Жаль, что не вернулся вовремя, не пришёл, не успел прийти и привлечь её к себе, чтобы пленить надеждой, прежде чем под её кожей заново вспыхнет неотступная, горючая скорбь.       И теперь это одутлое «жаль» злокозненно раздвигало свои рубежи, возрастало, крепчало. Достигало таких размеров, каких Каз сам ещё не познавал в себе.       — Я решил… составить тебе компанию, — глухо проронил он, улёгшись рядом, впритык.       Инеж чуть подвинулась, давая ему улечься рядом.       — Что-то случилось, пока я спала? — сонно осведомилась она, устроившись напротив и сохранив между ними небольшое расстояние. Как раньше, когда они только учились засыпать вдвоём, отягощенные воспоминаниями о плоскодонке, забитой мертвечиной, и плюющих на опротивевшие моральные ориентиры мужчинах, заходящих в бордель.       — Приходил Джеспер, — ответил Каз, протянув руку, чтобы убрать упавшую ей на щеку волосинку. — Говорил, Бастиан пришёл к ним, просил принять обратно. Раске кастрировал его.       — Значит, ничего страшного? — удовлетворённо шепнула Инеж, радуясь, что хоть на сегодня они избежали плохих вестей.       — Если ты не считаешь страшным то, что я разрешил Отбросам разделать Бастиана на куски и покормить им уличных животных, то нет, — сухим сарказмом произнёс Каз, решивший умолчать о той части, где Джеспер случайно признался ему об инциденте с корпориалом-портным. Не то время: она так умиротворенна, так миролюбива, так нетронута окольцевавшими их невзгодами, и Казу отчаянно хотелось упиваться этой её стороной.       «Наверное, она была такой всегда… раньше. Ещё не попав в рабство».       — Довольно благородное с твоей стороны дело — покормить бедных котиков и собак, — улыбчиво подметила Инеж.       И Каз не смог не улыбнуться в ответ, глядя на неё, забывшуюся ветхим сном, смотревшую на него в ответ сквозь рябую толщу в заспанных, сосредоточенных на нём глазах.       Сколько прошло времени с того дня, как они встретились в изумруде леса? Если Казу не изменяла память, то почти месяц — в Гетто всё равно не было календарей, отчего он не вёл счёт дня и ориентировался куда больше умением запоминать самому. А сколько прошло с того дня, как Лютгер отправил за ней Бродягу, накинувшего на себя его лицо, укравшего его мимику и жесты, чтобы покорить её горечь и погодя немного довести до предела? Джеспер говорил о том, что всё произошло незадолго до того, как они нашли его, но насколько незадолго? За неделю? Две? Три месяца? Насколько свежей была рана Инеж в тот зачаток ночи, что она смотрела на него с таким страхом?       И всё равно, сколько бы ни прошло времени, он так сильно хотел забрать её скорбь, не оставить ей места, заставить забыть обо всём том, что натворил Трэвис в его отсутствие.       Ничего не сказав, не предупреждая, Каз бережно обвил руками её плечи. Инеж что-то полусонно промычала, но не протестовала, не отстранялась. Напротив, с упоением подалась к нему, крепко прильнула, свернувшись в его руках, словно жаждала человеческого тепла все эти минуты.       — Инеж, — хрипло позвал он, поздно ощутив, что слова не складывались. Или же складывались слишком легко, и оттого казались такими чужими.       Она едва заметно шевельнулась.       — Да? — протянула Инеж, выровняв дыхание, устроившись удобнее и готовясь вновь прошествовать по сводам сновидений, но на этот раз чувствуя тепло совсем рядом.       Каз притянул её к себе чуть крепче, и периодичность смены образов, чувств и фрагментов стала чем-то безумным. Яркое солнце, высокое здание, складывающиеся в мерлоны терракотовые кирпичи, не замечающая его присутствия влюблённая пара, тихое искреннее «люблю» в пустошь руин того, что годами считалось гиблым районом. Его тоска, достигающая невиданных размеров, и где-то на самом краю — неверие, охватившее его всего в тот день, когда они увидели друг друга в лесу.       Они могли не встретиться. Могли не лежать на этой кровати.       Могли не найти этот покой, который находили лишь друг в друге.       И это понимание — такое простое, такое невозможное — стекало и вязко липло к стенкам мозга. Оседало на нём, впитывалось в сознание, прочно застревало в мыслях.       — Я люблю тебя.       На миг её дыхание, отчётливо уловимое в этом дряхлом затишье, сократилось, слилось с безмолвием, рушимым дальним гомоном кипящей за стенами жизни. Каз и сам не решался сорваться на выдох, и мысль всплыла совсем не к месту, что если он опустит глаза, то немедля обнаружит, что она заснула к тому моменту, как он отважился то сказать.       — Я тоже тебя люблю, — казалось, произнесла Инеж спустя целую вечность.       И этого оказалось достаточно, чтобы что-то внутри Каза болезненно сжалось и стремглав распалось в дождь осколков.       Он сможет придумать сотню авантюр и невообразимое количество выходов из патовых ситуаций, но ни разу — понять, как людям удавалось так легко и непринуждённо открывать кому-то свою душу.       То, что Каз не мог сказать ночами и рассветами, то, что он произносил так тяжело, Инеж сказала с такой простотой, как что-то само собой разумеющееся.       Но всё же он, сведя брови, хмуро посмотрел на стену.       — И ты молчала, — почти с осуждением на грани чего-то, схожего на обиду.       — Ты не спрашивал, — уклончиво и невинно протянула Инеж, неожиданно потянувшись выше, заелозив в его руках. Приподнявшись — зарылась лицом ему в небольшую впадину, туда, где шея сходилась с плечом, и на мгновение замерла, будто это место являлось единственным на всём свете, где все точки наконец собирались правильно. Дыхание — тёплое, неровное — коснулось его кожи, застыло на ней.       — Ты тоже не спра… — Каз прервался, чтобы шумно вдохнуть, и чуть было не ругнулся, когда она поцеловала его около бьющейся на шее жилки, — шивала…       — Я и так знала, — беззаботно ответила Инеж, — но я рада была услышать. Ой!       «Ой» это сорвалось тогда, когда Каз одним перекатом добился того, чтобы она распласталась под ним на тёплом льне, сотканном в простынь. Вырванная из отголосков сна, Инеж посмотрела на него, нависшего над ней, сначала с непониманием, но уже спустя несколько секунд — с азартом.       — Знала она… — буркнул Каз деланно недовольно, проведя тыльной стороной ладони от её ключиц до шеи. — Могла бы и мне сказать.       — Мне было интересно, когда и как ты сам признаешься. Раньше, чем я предполагала, получилось. Я думала, ты мне в глубокой старости только скажешь это, — якобы глубоко задумавшись, проговорила Инеж.       — Глубокой старости, — повторил эти слова Каз, точно пробуя нечто чужеземное и насилу знакомое. — Звучит как роскошь, когда ты из Бочки. Пришлось поторопить события.       И прежде, чем она успела бы ответить, возразить, забить его мысли потоком одинаково непонятных ему сулийских сентенций, Каз склонился, чтобы поцеловать её. Закупорить все ненужные для ситуации слова в любвеобильном порыве, который был для него истинной невидалью, не думать о насущном, раствориться, но не исчезнуть. Быть — в этом причудливом строении, на этой полуразваленной кровати, на этих скомканных простынях и в этом своеобразном, но таком знакомом ему по дикому нраву окружении. Быть. Существовать. С ней.       Инеж обвила руками его шею, запуталась пальцами в тёмных волосах, и бездна принялась с той еженощной кропотливостью шлифовать и заострять черты отчаянной, незатухающей необходимости друг в друге.       Хорошо, оказывается, сорвать с себя броню и дать человеческим прикосновениям разжечь в нём пламя.       — Я бы… хотела… чтобы ты дожил до старости… — шёпотом выдохнула Инеж ему в губы, когда поцелуй прервался. — Хотела бы увидеть тебя полностью седым.       Каз бы съязвил в любой другой ситуации, саркастично пошутил бы в своём репертуаре.       Сейчас — промолчал, не смог ответить, не смог нарушить эту лёгкость, зная, что скрывалось в её словах, в её смехотворном на слух, но таком личном при размышлении желании: в Бочке серебро бороздило по волосам не столько из-за прожитых лет, сколько из-за горестей и ужаса, следовавших по пятам в этих сколотых стенах.       Каз вспомнил: он исчез из её жизни на полтора года.       Каз вспомнил: она не верила в его смерть пять месяцев, тогда как другие давно схоронили.       Каз вспомнил: Лютгер безжалостно обманул её незадолго до их встречи.       Совокупность воспоминаний побудила его немного опуститься и приникнуть к сноровисто найденному на её горле пульсу, вытянуть из её уст рваный выдох. Напомнить ей, — и себе зачем-то — что он настоящий, он живой, он не придуманная жестоким разумом Лютгера химера, созданная руками Малой Науки и вышедшая даровать ей напрасные надежды.       — Каз…       Голос принадлежал не Инеж, и потому Каз отмахнулся от него, сделал вид, что не услышал, наивно полагая, что тогда он исчезнет. Тот не исчез.       — Каз.       Он снова не отреагировал.       — Каз!       — Да потеряйся ты уже, Бинг! Я занят! — раздражённо закричал Каз на гостя, наконец оторвавшись от повернувшей голову к дверному проёму Инеж.       — Ага, как же. Вижу я, чем ты занят, — насупился только появившийся у порога Обломщик, обречённо подняв глаза к небу, будто спрашивая, за что ему эта кара — доносить Грязным Рукам информацию. — Нужно твоё присутствие.       — Что вы опять не поделили? — угрюмо спросил Каз, недовольный тем, что его отвлекли.       — Да всё мы поделили, — поспешил защититься Бинг, знавший о его склонности к радикальным воспитательным методам. — Просто тебе хотят кое-что передать.       Каз тягостно вздохнул, не сводя изнурённого взгляда с мелкого бандита.       — Хорошо, — пробормотал он, смирившись со своей судьбой, вечно оттягивающей его от Инеж. — Подожди снаружи. Я сейчас выйду.       — Подождать? — театрально удивился тот, и, якобы поняв, чего именно ему ждать, хмуро намекнул о своём гениальнейшем умозаключении: — Предупреждаю вас обоих на всяк случай: акушерки в Гетто нет, так что лучше вам не тут…       — Бинг!       — Да всё, всё, я же просто совет дал, — чуть обиженно промямлил Обломщик, поспешив сгинуть из поля зрения своего нового босса.       Как только фигура Бинга запропастилась из вида, Каз сокрушенно простонал и осторожно плюхнулся на Инеж, так, чтобы ненароком не придавить хрупкое тельце своей жилистой тушей. Голова его улеглась на её груди, талия расположилась между поджарых бёдер, и то, что она принялась умиротворённо гладить ему волосы, Казу совсем не помогало.       Бросить этот покой, встать и пойти выяснять задачу — та ещё пытка.       — Я уже и забыл, как тяжело быть главным, — с горечью хмыкнул Каз, вспомнив, как Отбросы не один и не два раза напоминали о себе именно тогда, когда им с Инеж удавалось выкроить время друг на друга.       А вот Инеж усмехнулась, наклонилась, чтобы любовно поцеловать его в висок.       — Я бы могла тебя научить. Дать… пару советов, — не бесхитростно предложила она, учившаяся лидерству у него, и обвела кончиком пальца контуры его ушной раковины.       — Если это значит, что я смогу остаться тут чуть подольше, — поставил Каз ультиматум, ни на что толком не надеясь. — Может, скажешь им, что я тебе сейчас нужнее?       — И услышать от Бинга ещё одну глупую шутку? Вот уж нет, — сразу отреклась от этой идеи Инеж, не сменившая своего игривого настроя. — Тем более, что босс у них ты, а не я. Ты же не хочешь, чтобы меня и здесь звали «боссом босса»?       — Ммм, — недовольно промычал Каз.       Она вновь обняла его за плечи и притянула к себе, не оставляя между ними никакого пространства. Каз слегка смежил глаза, довольствуясь теплом прижатого к нему тела, впитывая его всем своим существом, кутаясь в этом ощущении как в крайне необходимом зимнем одеяльце.       — Иди, — мягко наставила Инеж, прильнув лицом к его вороным волосам. — Разберись со всем, напомни им, кто тут главный, а потом возвращайся. Я буду ждать тебя тут.       Каз вяло улыбнулся, нехотя вставая, возвращаясь в другую реальность, где им не оставалось времени друг на друга.       — Раз будешь ждать… — проскрежетал он с намёком на согласие.       — А куда я денусь? — послужило колким ответом от Инеж.       Каз фыркнул на услышанное.       — Злобная косичка, — пробубнил он с упрёком, и будь Каз мальчишкой, а не привыкший источать хладнокровие боссом, то непременно бы за эту косу злорадно дёрнул.       Да и будь Инеж девчонкой, то победоносно показала бы ему язык (хотя то был его удел. Неплохая замена среднему пальцу, который Каз не использовал в общении с ней только потому, что не хотел позже этот палец потерять).       Встав, он отряхнулся не то от пыли, не то от осевших на одеждах складках. Поправил волосы, беспорядочно топорщившиеся благодаря стараниям Инеж, — он подумал и о взбешенном румянце на своих щеках — и попытался встать ровно на стопоре. Выждав немного, услышав, как она за его спиной приняла сидячее положение, Каз снова повернулся к ней. Инеж не успела ничего сказать, отреагировать, как он уже обхватил её лицо руками и вновь поцеловал по-сулийски тёмные губы. Пылко, смело, с вызовом. Кому — не знал, да и не хотел утомлять себя окольными мыслями в такой момент.       Прервав всё и отстранившись, Каз издал смешок и взялся за трость.       — А вот теперь жди меня, — просто произнёс он, устремившись к выходу.       Проковыляв и очутившись за порогом, Каз застал Бинга, привалившегося спиной к стене складского здания и скрестившего руки на груди. До появления босса Обломщик скучающе взирал на людей, снующих из стороны в сторону, но увидев его, встрепенулся и попытался сделать вид, как будто ничего из их с Инеж разговор он не услышал.       Прокашлявшись, Бинг мотнул головой, как бы говоря следовать за ним.       — Тебе хотят передать что-то важное, Каз, — смято оповестил подросток.       — Тогда зачем эти формальности? Можно было зайти и передать лично, — чопорно подметил шедший за соратником Каз, искренне не понимавший причин такой системы.       — Разве в Бочке не принято, чтобы босса оповещали о чьём-то прибытии?       Каз не спешил с ответом, лишь молчаливо пробуравил взглядом спину Бинга.       «В Бочке…»       Неужели и геттовцы предвкушали тот день, когда они покинут эти земли и вернутся туда, откуда их когда-то гнали прочь? Неужели они принялись вспоминать, какой была жизнь раньше, как им жилось тогда?       Тогда зачем был весь этот спектакль с разъярённой толпой и целой дракой?       Ответ пришёл сам и очень быстро:       «Не могли не выставить рога».       — Да, — сухо обронил Каз. — Так и принято.       Больше они ничего не говорили друг другу, молча идя до места назначения.       Там, куда привёл его Бинг, Каз застал Джеспера. Оттого и удивился, взглянул на прибывшего с немым вопросом: насколько он помнил, они со стрелком уже говорили сегодня, и тот ушёл из Гетто совсем недавно. Или не ушёл, а решил пройтись по местности?       Каз застыл, недоверчиво покосившись на Джеспера от новой догадки.       Вдруг разговор о портном зашёл сегодня не зря? Вдруг гриш Лютгера вовсе не мёртв, как они полагали?       — Джеспер… — только и успел позвать он, как стрелок заговорил сам:       — Каз, я встретил Реддера по пути обратно в Кеттердам. Он передал, что Бастиан сбежал из особняка и попытался вернуться к Бродягам, но был убит бандой.       И, со свистом выдохнув сквозь стиснутые зубы, вынес последнее на сегодня заключение:       — Кажется, Лютгер подозревает, что бывшие Отбросы знают о тебе и готовят против него заговор. Он и правда сходит с ума.