Война за правосудие

Дверь закрылась с тихим щелчком, окончательно запечатывая тишину. Пустая квартира встретила ледяным, неподвижным воздухом. Пахло пылью и одиночеством. Тэкаси снова исчез — очередная «командировка», о которой он не сказал ни слова, уехав на рассвете следующего дня после той самой тренировки. Она бросила рюкзак на пол и прошла в свою комнату. День прошел стремительно. Она легла спать, надеясь на забытьё, и то что проснеться к вечеру, но сон стал её врагом. Кошмар. Она снова в зале «Омега». Но вместо Тэкаси перед ней стоит Бакуго, и его улыбка — это нечто ужасное, растянутое и нечеловеческое. — Я же сказал... месяц, — его голос звучит эхом, и шесть Золотых Рук Будды вырастают уже за его спиной, сливаясь с его взрывами в гибридное чудовище. Она пытается создать вихрь, но её ветер тяжёлый, как смола. Руки хватают её, а взрывы прожигают плоть. Она кричит, но звука нет. Потом зал растворяется, и она падает в ледяную пропасть в горах Швейцари, а сверху на неё смотрит Тэкаси с тем же безразличным лицом, с каким он уходил. Она проснулась с резким вздохом, сердце колотилось где-то в горле. Комната была погружена в ночной мрак. Она села на кровати, дрожа, и провела рукой по лицу, ожидая ощутить кровь или ожоги. Но кожа была сухой и холодной. Она встала и побрела на кухню, чтобы налить воды. Рука дрожала, и стакан звякнул о край раковины. Тишина была настолько гнетущей, что ей начали чудиться звуки. Скрип половицы в прихожей. Сдержанный вздох из комнаты Тэкаси. «Он вернулся?» Сердце ёкнуло от бессмысленной надежды. Она краем глаза заметила движение в тёмном коридоре — чёрную тень, скользнувшую за дверной косяк. — Старик? — её голос прозвучал хрипло и неуверенно в полной тишине. Ответом была лишь гробовая тишина. Она зажгла свет в прихожей. Никого. Дверь в его комнату была закрыта. Она медленно подошла и толкнула её. Комната была пуста. Кровать застелена, всё идеально чисто. Никаких следов его присутствия. Но ощущение, что за ней только что наблюдали, не отпускало. Воздух в квартире казался густым, наполненным незримым давлением. Ей почудился знакомый запах — металла и мороза, который не знала к кому приписать. Она обернулась, ожидая увидеть кого-то за спиной. Никого. Прислонившись лбом к холодному стеклу окна, она пытаясь вдохнуть ритм спящего города и унять безумную дробь сердца. Глубокий вдох. Выдох. Но вместо успокоения её тело сковал ледяной ужас. Переферийным зрением мелькнула тень, прямо из ее комнаты, пока Нара была на кухне. Чёткая, быстрая. фигура. Высокая, тёмная. Она ринулась вперёд и с размаху выпрыгнула из окна. Хикару застыла, впившись пальцами в подоконник. Глаза расширились, пытаясь поймать в темноте падающее тело, звук удара. Ничего. Тишина. Только ветер гулял между высотками. «Это... сон? Продолжение?» Она с силой ущипнула себя за запястье. Боль была острой, реальной. Но и кошмар в зале «Омега» тоже казался реальным. Её разум, измученный одиночеством и страхом, отказывался отличать вымысел от правды. Она отпрянула от окна, сердце колотилось где-то в висках. Квартира внезапно показалась ловушкой. Эти стены, эта тишина... они скрывали что-то. Что, если это не галлюцинация? Что, если за ней следят? Мысли неслись вихрем, подпитывая паранойю. Она не могла оставаться здесь. Не на секунду. Не думая, на автомате, она натянула первые попавшиеся кроссовки, взяв с собой ветровку и не глядя по сторонам, выскочила из квартиры, захлопнув дверь. Лифт казался ей слишком медленной ловушкой. Она слетела по лестнице, почти не касаясь ступеней, сердце колотилось в унисон с бешеным стуком подошвы. Выбежав на пустынную ночную улицу, она остановилась, тяжело дыша. Холодный воздух обжёг лёгкие. Она оглянулась на свой тёмный этаж, ожидая увидеть в окне ту самую фигуру. Ничего. Только тени. Она побежала. Просто бежала, не зная куда, вгрызаясь в ночь, пытаясь убежать от призраков в своей голове и от страшной, ползучей мысли: а что, если это и есть настоящая реальность? И её мир окончательно раскололся на две части, и она уже никогда не сможет отличить, где заканчивается сон и начинается кошмар наяву. Ноги сами несли её вперёд, пока городские огни не сменились тёмными переулками, а затем снова ярко освещёнными улицами спальных районов. Дыхание сбилось, в горле пересохло, а в голове гудел вакуум, в котором смешались обрывки кошмара и леденящий ужас от того прыжка в никуда. Она бежала, пока мышцы не загорелись огнём, и не упёрлась взглядом в ярко освещённую витрину круглосуточного комбини. Задыхаясь, она зашла внутрь. Холодный воздух кондиционера и навязчиво-весёлая музыка стали шоком после давящей тишины квартиры. Она подошла к холодильникам, машинально взяла первую попавшуюся бутылку воды и поставила её на кассу. Рылась в кармане ветровки, пока не нашла несколько смятых банкнот. Денег хватило ровно на воду. С тоской посмотрев на полки с готовой едой — она не ела с обеда, и желудок сводило от голода. — Всё? — спросил кассир, зевая. Она кивнула и уже протягивала руку за бутылкой, как вдруг почувствовала лёгкое прикосновение к своему плечу. Хикару вздрогнула так, будто её ударили током. Сердце, и так бешено колотившееся, словно сорвалось с цепи и запрыгало где-то в горле, перекрывая дыхание. Инстинкт, отточенный на улице, сработал быстрее мысли. Она резко отпрыгнула в сторону, спина с глухим стуком ударилась о стеллаж с чипсами, приняв низкую, готовую к бою стойку. Глаза, широкие от ужаса, выхватывали из пространства угрозу. Перед ней стоял Кацуки Бакуго. Он замер с корзинкой продуктов в руке, его собственное тело на мгновение тоже напряглось в ответ на её взрывную реакцию. Его глаза — острые, карминного цвета — странно осмотрели ее с ног до головы, и в них не было привычной злости. Было недоумение, замешанное на внезапной бдительности. Он видел не дерзкую соперницу, а испуганное, почти дикое существо в пижаме, с перекошенным от паники лицом и руками, готовыми ударить. Он недовольно фыркнул, но звук вышел каким-то приглушённым. — Ты хули тут шляешься? — его голос прозвучал хрипло, без обычной агрессии, скорее как грубый, неловкий вопрос в ночной тишине. Он бросил на кассу свои продукты и, не отрывал от неё оценивающего взгляда. Её разум, затуманенный адреналином, с трудом обрабатывал информацию. Это не тень. Это он. Плотный, реальный, пахнущий чистотой и чем-то своим. Но в этот миг реальность и кошмар сплелись в один клубок. Его лицо наложилось на ужасную ухмылку из сна, и её прошиб холодный пот. — Не… не спится, — выдохнула она, отвернувшись, чувствуя, как предательская дрожь поднимается от коленей к подбородку. Она не могла смотреть на него. Не сейчас. Резко развернулась на пятках и почти выбежала из магазина, вгрызаясь в прохладную ночь, надеясь, что он останется там, в этом неестественном свете. Но почти сразу сзади на нее налетело теплое, живое присутствие. Он догнал её за два шага, его дыхание, горячее и ровное, опаляло макушку. — Ничё не забыла? — его голос прозвучал прямо над ухом, заставив её снова вздрогнуть всем телом. Он протянул ту самую бутылку воды. Она медленно обернулась, взяла её. Пластик был холодным в её горячих ладонях. — Спасибо, — прошептала она, уставившись на бутылку, на то, как вода плещется внутри, подчиняясь законам физики. Просто вода. Простая, реальная вещь. Это немного успокоило. И тогда её живот издал громкое, чудовищное урчание, огласив тихую улицу. Звук был настолько нелепым и вопиющим, что на мгновение рассеял туман страха, сменившись жгучим стыдом. Кацуки свел густые брови к переносице, обходя ее с видом хищника, изучающего раненую дичь, и встал по левую руку — Слыш, — грубо начал он, и в этом одном слове снова появилась знакомая жёсткость. Хикару, успевшая на секунду забыть о нём, погрузившись в созерцание воды, испуганно шелохнулась. Она посмотрела на него выпученными глазами, и в них вспыхнул чистый, неприкрытый страх — тот самый, что он видел в магазине. Она отшатнулась, чуть не споткнулась на ровном месте, едва удержав равновесие. — Старик хер забил на тебя? — вырвалось у него, и в словах, действительно, была жёлчь, смешанная с абсурдностью, но под ней проступало что-то иное — раздражённое недоумение. — Возвращаешься в эру бомжихи? Он видел её на арене. Видел её силу, упрямую уверенность и несгибаемость. А сейчас перед ним стояло дрожащее, бледное существо: лохматые волосы, прилипшие ко лбу, пижама, чьи шорты действительно едва прикрывали ягодицы, делая её уязвимой и потерянной. В руках — только ветровка и бутылка воды. Симптом полного краха. Она не нашла, что ответить. Слова застряли в коме страха и стыда. Она сделала решительный шаг назад, инстинктивно создавая дистанцию. Но его грубый голос, как кнут, остановил её: — Куда, дебилка? И тут что-то в ней щёлкнуло. Может, от безысходности. Может, от усталости быть напуганной. Старое, дерзкое «я» прорвалось сквозь трещину в панике. — К твоей маме, — выпалила она, смотря ему в упор, впервые за этот вечер бросая вызов. В её голосе прозвучала хриплая, но живая искра. Он замер, и его брови поползли ещё выше. — Че вякнула? — прошипел он, но без настоящей ярости. Скорее с оскорблённым изумлением. — Секунду назад с голоду помирала, и теперь язвить решила? — Думаю, она будет не против, —продолжила девушка, всё ещё выжидающе смотря на него, но в её позе уже не было готовности к бегству. Было что-то усталое, почти истерическое. Кацуки закатил глаза с таким драматическим презрением, что это могло бы быть смешно в другой ситуации. — Домой иди, дура, — проворчал он, обходя её и направляясь прочь, словно решив, что с ней всё ясно и она не стоит больше его времени. Хикару ничего не ответила. Она стояла на месте, глядя на его уходящую спину. Позади — пустая, населённая призраками квартира и прыгающая в никуда тень. Впереди — лишь холодная, бесконечная ночь. И между этими двумя безднами — он. Взрывной, грубый, но неприкасаемо реальный. И она, не отдавая себе отчёта, пристроилась рядом с ним, её шаги тихо зашуршали по асфальту в такт его тяжёлой поступи. Он резко замолк, почувствовав её присутствие. — Не иди со мной, выглядишь… — он запнулся, закусив губу, будто ища не слишком откровенное, но достаточно ёмкое слово. — Как? — в недоумении спросила она, искренне не понимая, что может быть хуже её нынешнего состояния. Он цокнул языком, недовольно глядя прямо перед собой, избегая смотреть на неё. — Ветровку бы не на бедра повесила, — выдавил он наконец. — Мечта педофила. Хикару что-то съязвила в ответ на автомате, но её пальцы, будто сами собой, развязали узел ветровки на шее и завязали его на бедрах, укорачивая пижамную майку. Прохладный ветерок коснулся кожи, но стыд от его слов был жарче. Однако в этом жесте, в этом подчинении его грубой логике, было что-то успокаивающее. Это был якорь. Грубый, неудобный, но чёткий и понятный приказ в мире, где всё потеряло смысл и границы. Они шли ещё несколько минут, и дома с аккуратными фасадами начали сгущаться вокруг, указывая на то, что район становился всё более жилым и менее безликим. Шаги Хикару не отставали ни на метр. Она шла чуть сзади и сбоку, как тень, цепляясь взглядом за его спину — точку опоры в качающемся мире. Кацуки вдруг резко остановился, едва не заставив её врезаться в него. Он повернулся, и на его лице читалось предельное, исчерпанное раздражение. — Ладно, стоп, — его голос пророкотал, низкий и опасный. — Мы тут не на прогулке. Вали домой. Выветри из головы всякую хрень. Он указал большим пальцем через плечо в сторону её жилого комплекса, силуэт которого угадывался в горизонте. Хикару не пошевелилась. Она стояла, сжимая бутылку, и смотрела не на указанное здание, а на него. На его хмурое, негодующее лицо, освещённое тусклым светом фонаря. Возвращаться туда? В ту тишину, которая только что породила прыгающую в окно тень? Её тело ответило леденящей волной отказа, прежде чем успел включиться разум. — Не могу, — выдохнула она, и это была чистая, животная правда. — Что значит «не могу»? — Кацуки шагнул вперёд, и его тень накрыла её. В его позе была вся его привычная агрессия, но сейчас она была направлена на стену её неповиновения. — Там твоя кровать. Твой дом. Иди и… — Там никого нет, старик уехал после тренировки с классом — перебила она, и голос её сорвался. — Там тихо. Там… кто-то был Он замер. «Там кто-то был». Эти слова, сказанные с таким голым, ребяческим ужасом, пробились сквозь его раздражение. Его глаза сузились. — Что ты увидела? Она покачала головой, отводя взгляд. Как это объяснить? Тень? Прыжок в никуда? Это звучало бы как бред сумасшедшей. Или как ложь. — Не важно. Просто… я не могу туда сейчас. Он изучал её несколько долгих секунд. Видел, как дрожат её пальцы на пластиковой бутылке. Видел ту самую «испуганную лань», которую она сама только что высмеяла, но теперь это не было позой. Это было её сущностью в эту ночь. — Погоди, — процедил он. — Ты сбежала. Прям из дома. В пижаме. Посреди ночи. В твоем доме кто-то был и ты не вызвала ментов? Он говорил это медленно, собирая пазл. Пазл, в котором не хватало ключевых деталей, но общая картина складывалась тревожная: брошенная на три недели, одна в пустой квартире. Кацуки глубоко, шумно выдохнул, закатив глаза к небу, будто взывая к небесам о терпении. Затем он грубо схватил её за локоть — не больно, но достаточно твёрдо, чтобы она вздрогнула и встретилась с ним взглядом. — Слушай сюда, идиотка, — его голос стал тихим, но от этого ещё более весомым. — Если я тебя сейчас, в таком виде, засуну к себе домой — а другого выхода у меня, блять, нет, потому что бросить тебя тут я теперь не могу, — то ты мне всё. Всё. Объяснишь. Понятно? Его глаза горели в темноте, требуя ответа. — Каждый идиотский момент. Почему трясёшься. Кто там был. Это будет плата за кров, еду и моё загубленное спокойствие. Иначе — хоть сдохни тут на улице. Выбирай. Это ультиматум. Жёсткий, бескомпромиссный и по-бакуговски честный. Он не предлагал мягкое плечо. Он предлагал сделку. Его любопытство и раздражённая ответственность против её нужды в безопасности. Хикару смотрела на него, на его сведённые брови, на плотно сжатый рот. Она медленно кивнула. — Ладно — прошептала она. — Так бы сразу — недовольно бросил он, отпуская её локоть. — А теперь давай, не отставай. И попытайся не выглядеть как жертва нападения, когда увидишь мою мать. А то она тебя тут же удочерит, а мне потом от неё не отбиться. Они подошли к дверям, и Кацуки, бросая на неё последний оценивающий взгляд, достал ключи. — Готовься, — буркнул он. — Сейчас начнётся ад в розовых тонах. Он открыл дверь. И Хикару на мгновение ослепил не свет, а звук. После глухой, звенящей тишины её пустой квартиры, дом Бакуго обрушился на неё стеной жизни. Работающий где-то вдалеке вентилятор, тиканье часов на кухне, приглушённый голос из телевизора в гостиной, запах травяного мыла, свежего чая и чего-то домашнего, съедобного. Она инстинктивно попятилась, спина наткнулась на косяк двери. Пространство, которое должно было быть убежищем, внезапно показалось чужеродным и подавляющим. Слишком много сигналов. Слишком реально. Её нервы, настроенные на режим выживания в пустоте, взвыли от перегрузки. — Эй! Грубая, тёплая хватка обхватила её запястье чуть выше кисти, крепко, почти болезненно, вырывая из ступора. Кацуки дёрнул её вперёд, через порог, и захлопнул дверь, отрезав путь к отступлению. — Куда прешь? — проворчал он, не выпуская её руки, его пальцы жгли кожу. — Дверь ломать собралась? В этот момент её взгляд, блуждающий и не сфокусированный, скользнул за его спину, вглубь освещённой прихожей, прямо в большое окно, выходящее на фасад дома. Напротив, через узкий промежуток между зданиями, в таком же окне соседнего дома, горел свет. И в этом свете, чётко и недвусмысленно, стояла фигура. Высокая. Тёмная. Безликая. Просто силуэт чёрной плотной тени, чьи контуры казались размытыми, как дым. Она не двигалась. Просто стояла и, казалось, смотрела прямо через темноту двора, сквозь два стекла, прямо на них, на Хикару. Весь воздух вырвался из её лёгких одним тихим, свистящим звуком. Это не было похоже на страх. Это было похоже на физический удар током — сухой, жёсткий, парализующий разряд, прошедший от макушки до пят. Её тело заломило в неестественной судороге, и она с силой, о которой даже не подозревала, выдернула запястье из хватки Кацуки, будто его прикосновение было раскалённым металлом. — Нет... — выдохнула она, даже не слово, а стон. Её глаза, расширившись до предела, были прикованы к тому окну. — Оно здесь... Кацуки, ошарашенный её реакцией, инстинктивно повернул голову, следуя за её взглядом. — Что? Что «здесь»? — Его голос прозвучал резко, в нём уже сквозила тревога. Он видел только освещённое окно напротив. Пустое. Абсолютно пустое. Но Хикару его уже не слышала. Словно во сне, её рука потянулась к дверной ручке. Пальцы нашли холодный металл. Повернули. Щелчок замка прозвучал громоподобно. — Эй! Куда?! Его рука потянулась, чтобы схватить её за плечо, но опоздала на долю секунды. Дверь распахнулась, и она выскользнула в ночь, лёгкая и бесшумная, как сама тень. Дверь захлопнулась у него перед носом. Кацуки не видел силуэта. Но он видел её ужас. И этот ужас был настолько абсолютным, таким настоящим, что у него похолодело внутри. — Блять, — тихо выругался он, срываясь с места. Он слетел с крыльца и выбежал на улицу, его взгляд метнулся влево, вправо, вверх по пустынному переулку, вниз, к перекрёстку. Никого. Только фонари, отбрасывающие жёлтые круги света на асфальт, и длинные, неподвижные тени от заборов. Он пробежал несколько метров в одну сторону, потом в другую. Ни следов, ни звука. Она испарилась. Как будто её и не было. Как будто та самая тень, которую она увидела, вышла из тьмы и забрала её с собой. По его спине пробежал холодок, не имевший ничего общего с ночным воздухом. Он ненавидел это чувство. Ненавидел беспомощность. Ненавидел, когда что-то выходило из-под контроля. А эта идиотка в пижаме только что совершила невозможное — растворилась в воздухе за считанные секунды. Он вернулся к открытой двери, его взгляд выискивал любую зацепку: примятую траву, потерянную кроссовку, обрывок ткани от её ветровки. Ничего. Только пыль на тротуаре да его собственные следы. Из дома вышла Мицуки, её лицо было бледным и напряжённым. — Кацуки? Что произошло? — Долбаная Нара, — его голос прозвучал хрипло, почти сипло. — Исчезла. Как сквозь землю. Женщина смерила сына допытливым взглядом — Эта конченая была в магазине в одной пижаме и чем-то напугана, она увязалась за мной, и когда прошла на порог галюны словила — Звони ей, — тихо приказала Мицуки, но в её голосе уже звучала безнадёжность. Они оба понимали: у неё в кармане пижамы вряд ли был телефон. Кацуки стиснул зубы, его кулаки сжались так, что пальцы побелели. — В дом, — сквозь зубы процедил он. — Надо... думать. Она не могла далеко уйти. Он бросил последний взгляд на тёмный переулок, где растворился её силуэт, и тяжело шагнул обратно в дом, захлопывая дверь с таким звонким ударом, что с ближайшего дерева с шумом слетела бы  испуганная птица. — Кацуки, — голос матери прозвучал прямо за его спиной, мягко, но неумолимо. —Присядь. Стоять здесь бесполезно. — Бесполезно?! — он резко обернулся, и в его глазах полыхал тот самый огонь, от которого обычно шарахались люди. — Она же не в себе! — Она сейчас либо уже далеко, либо спряталась так, что ты с твоего крыльца её не найдёшь, — Мицуки перебила его, и в её глазах была та самая материнская тревога. — Ты побежишь наугад по тёмным улицам, поднимешь на ноги весь район и всё равно не найдёшь. А она, услышав шум, зароется ещё глубже. Это не геройство. Это глупость. Он ненавидел, когда она была права. Особенно сейчас. — И что тогда? Ждать? — Нет, — Мицуки шагнула назад, в освещённый проём двери. — Тогда звони Тэкаси. Это имя повисло в воздухе. Кацуки замер. — Что? — Он ведь её опекун — Он где? — В командировке. Три недели как — выдохнул Кацуки, чувствуя, как ненависть к этому невидимому «старику» закипает в нём с новой силой. — Отлично. Значит, единственный взрослый, официально ответственный за неё и имеющий хоть какие-то рычаги, чтобы поднять на уши полицию и героев отсутствует. — И у меня нет его номера — шипел парень, ударяя кулаком по косяку. — Ладно, — Мицуки вздохнула. — Значит, план Б. Осматриваем двор и ближайшие улицы системно. Ты — по нашему переулку и двум соседним. Я — обхожу сад, проверяю все возможные укрытия здесь, гаражи, сараи. Она не могла уйти слишком далеко в таком состоянии. Она должна быть где-то рядом. Ищем тихо. Не звать, не кричать. Глазами. Её спокойный, методичный план действовал на него успокаивающе. Это был порядок. Действия. Шаги. — Хорошо, — кивнул он, уже поворачиваясь к калитке. — Звони, если что. — Ты тоже. И, Кацуки... — она задержала его взглядом. — Будь осторожен. Не только с ней. Он понял. Кивнул ещё раз, коротко и резко, и выскользнул в ночь, растворяясь в темноте за пределами круга света от фонаря. Мицуки осталась стоять на пороге, её взгляд скользнул к тому самому окну в конце коридора. Теперь оно было просто окном. Но ощущение, что за стеклом только что что-то было, висело в воздухе, липкое и холодное. Она закусила губу, взяла с полки у двери мощный карманный фонарь и направилась вглубь сада, её тень, длинная и решительная, пропала среди кустов гортензии.

***

Через некоторое время её ноги, движимые не мыслью, а глухой, тупой мышечной памятью, привели её туда, где днем пахло удоном и жареным тестом. Теперь воздух здесь был пустым, пах лишь городской пылью и чужими сигаретами. Она стояла перед «Менчираши». Витрина была тёмной, ставни опущены. Свет уличного фонаря падал на красочную вывеску, делая её краски тусклыми и призрачными. Внутри не было мягкого жёлтого света, не слышно было грохота блендера и смеха. Только её собственное отражение в грязном стекле — бледное лицо, спутанные волосы, пижама, которая здесь, в этом контексте, казалась костюмом сумасшедшей. Почему она пришла сюда? Это место в какой-то степени было ее домом. Она не пыталась открыть дверь. Не стучала. Просто стояла, уставившись в тёмное стекло, будто пытаясь силой взгляда вызвать заполнение желудка: запах мяса, громкий голос Менчираши, раздающего порции, тепло чашки в руках в холодный вечер. Но стекло оставалось чёрным и пустым. Как окно в доме Бакуго. Как окно её квартиры. Она медленно опустилась на холодный бордюр у входа, поджав ноги. Ветровка которая до этого была на бёдрах и спасала от ночной прохлады осталось скинута где-то по пути на дороге. Она положила голову на колени и закрыла глаза, но не для сна. Просто чтобы не видеть — ни своего отражения, ни тёмного силуэта, ни пустой улицы. Она не знала, сколько просидела так. Время потеряло смысл. Оно стало просто сменой состояний: холод бордюра, потом онемение в ногах, лёгкая дрожь в плечах. Она не думала о том, что делать дальше. Шум шагов, тяжёлых и быстрых, заставил её вздрогнуть и поднять голову. Из темноты переулка, как материализовавшаяся из самой ночи угроза, вышел Кацуки, держащий ее ветровку в руке. Его футболка была тёмной от пота, волосы взъерошены, а на лице застыло выражение не просто гнева, а холодной, нечеловеческой ярости, которая заставила её инстинктивно вжаться в ступени кафе. — Ты следишь за мной? — она подняла взгляд, смотря на него  Он остановился перед ней, перекрывая свет фонаря, и его тень накрыла её с головой. — Нашлась, — прорычал он, и в его голосе звучало что-то свистящее, опасное. — Сидишь тут, как бомжиха, перед закрытой забегаловкой. Его слова прозвучали как последняя капля, переполнившая чашу её оцепенения. Она встала на ноги от переполняющего гнева. — Отвали! — её крик прозвучал хрипло и дико, эхом отразившись от глухих стен. — Просто отвали от меня! Он не отступил. Наоборот, шагнул вперёд, и его рука потянулась, чтобы схватить её за руку. Она пошла вперёд, в его пространство. Её ладонь, сложенная ребром, со всей силы бросилась вниз по его предплечью, сбивая захват, а локоть другой руки тут же рванулся вверх, метясь в подбородок. Он опешил, отпуская ветровку, и она упала в их ноги. Когда она наносила высокий боковой удар, её короткие шорты задирались почти до паха, обнажая стройные бёдра и края тёмного белья. Кацуки видел это краем глаза, и это сбивало ритм — слишком откровенно, слишком не по правилам Парень отшатнулся на полшага. Наконец-то. Не истерика, не ступор. Действие. Язык, который он понимал лучше всех на свете. прорычал он, блокируя её локоть предплечьем с глухим стуком.  — Решила подраться? Отлично! Он не стал использовать свои взрывы. Это было бы слишком просто. Слишком нечестно по отношению к этому живому, яростному существу, которое наконец вылезло из скорлупы страха. Его кулак, быстрый как плеть, помчался к её корпусу. Она успела провернуться, удар скользнул по рёбрам, но сила закрутки сбила её с равновесия. Она не упала. Оттолкнулась от стены кафе и, используя инерцию, нанесла низкий круговой удар ногой по его опорной ноге. Он едва успел перенести вес, но её нога всё же зацепила его икру. Боль, острая и отрезвляющая, пронзила его. — Давай же! — выдохнул он, больше сам себе, и пошёл в атаку. Его удары сыпались градом — короткие, резкие, жёсткие, направленные не чтобы покалечить, а чтобы пробить, сломать эту стену отчаяния. Она отвечала, уворачивалась, отскакивала, её движения были резкими, немного отчаянными, но не беспомощными. Она дралась молча, стиснув зубы, сжигая в этом адреналиновом огне весь свой страх. Когда он, пропустив удар, схватил её за майку, чтобы оттянуть, тонкая ткань натянулась и порвалась у плеча с тихим шипением. Лямка соскочила. И он увидел, что под майкой ничего не было. Только голая кожа. Гладкое, бледное плечо, изгиб ключицы. И, когда майка оттянулась сильнее, верхняя часть груди — нежная, округлая, с тенью между ними. Он замер на долю секунды, его мозг отказывался обрабатывать эту информацию. Она была почти голая под этим тряпьём. Она воспользовалась его замешательством, вырвалась и, вращаясь, попыталась нанести ему подсечку. Её майка, болтаясь, полностью открыла один бок и часть груди. Он мельком увидел ребра, плоский живот, и верхний край обнажённой груди — кожу, покрытую лёгким слоем пота, блестящую в свете фонаря. Он пропустил удар — её кулак, собранный в камень, врезался ему в солнечное сплетение. Воздух с шумом вышел из его лёгких. Он ответил серией быстрых ударов в корпус, заставив её согнуться, и, когда она открылась, схватил её за пижаму и с силой припечатал к стене кафе. Спина ударилась о кирпич, вырвав из горла хрип. Они замерли. Он держал её, прижав к стене, его дыхание было тяжёлым и горячим у её лица. Её — частое, сдавленное. — Выпустила пар? — прошипел он, не отпуская. — Иди к чёрту, — выдохнула она, но сопротивляться уже не было сил. — Сначала ты, — его хватка ослабла, но он не отходил. — Сумасшедшая дура Она не боролась больше. Дрожала в его руках. Порванная майка сползала, обнажая ещё больше. Он видел, как быстро бьётся пульс у основания её горла. Кацуки стоял над ней, вытирая тыльной стороной ладони кровь с рассечённой в ходе драки губы. — Всё. Концерт окончен. Ты либо сейчас встаёшь и идёшь со мной добровольно. Либо я тащу тебя через весь район, и всем будет похуй, как это выглядит. Выбирай. Она смотрела на его ладонь, ссадины на костяшках пальцев, капли пота на предплечье. Потом медленно подняла на него взгляд. В её темных глазах ещё тлели угли ярости, но теперь к ним примешивалось изнеможение и тень той самой надежды. — Прикройся, чёрт возьми, — буркнул он, опуская взгляд на растоптаную ветровку по ногами, всю в грязи и пыли. Не долго думая он сорвал с себя свою собственную, темную футболку и швырнул её ей в лицо. Он остался в чёрном майке-алкоголичке, который плотно облегал его торс. — Идём. Пока кто-нибудь не вызвал копов. И не принял это за попытку изнасилования Она молча поймала футболку. Не стала её надевать сразу. Просто стояла, тяжело дыша, с обнажённым плечом и грудью, прикрываясь тканью у живота. А он стоял напротив, с обнажёнными руками и таким же тяжёлым дыханием. Между ними висело временное перемирие. Она не двигалась, сжимая его футболку в руках. Чистая ткань контрастировала с грязью на её костяшках. Её дыхание постепенно выравнивалось, но плечи всё ещё вздымались резко, отдаваясь болью в порванных мышцах. Кацуки не смотрел прямо на неё. Его взгляд был прикован к асфальту где-то у её ног, но боковым зрением он видел всё: как майка безнадёжно сползла с одного плеча, обнажив всю округлость груди до вставшего соска, как шорты задрались так высоко, что видна была тень между ног. Его собственная футболка в её руках была жалкой попыткой прикрыться, которой она даже не воспользовалась. — Надевай, — выдавил он сквозь зубы, голос прозвучал хрипло и непривычно тихо. — Или я развернусь и уйду. И можешь тут хоть до рассвета сидеть голой. Это заставило её шевельнуться. Она медленно, будто сквозь воду, надела футболку. Ткань была огромной на ней, пахла стиральным порошком, потом и чистым, агрессивным, мужским запахом. Она утонула в ней, но даже это не скрывало полностью очертаний её тела. Обычные рукава свисали ниже локтей. Он резко развернулся и зашагал прочь, не проверяя, идёт ли она за ним. Но слышал — её ноги в кроссовках шлёпали по асфальту в такт его шагам. Медленнее. Устало. Они шли в гробовом молчании. Воздух между ними был густым, наэлектризованным. Каждый звук — их дыхание, шорох ткани, отдалённый лай собаки — казался оглушительно громким. Он чувствовал на своей спине её взгляд, тяжелый и немой. Когда они свернули в его переулок, он неожиданно заговорил, не оборачиваясь: — Если скажешь матери, что я тебя... что мы дрались, и что ты... — он запнулся, не в силах подобрать слово к тому, что произошло с её одеждой, — что ты порвала майку, — я тебя прибью по-настоящему. — А что я скажу? — её голос прозвучал сзади, глухо, из-под ткани его футболки. — Что мы занимались сексом на улице? Он споткнулся, едва не упав. Обернулся, и его лицо исказила смесь ярости и дикого, неприличного смущения. — ТЫ СОВСЕМ ОХРЕНЕЛА?! — проревел он, но уже шёпотом, боясь, что их услышат соседи. — Я не знаю, что говорить. Я не знаю, что вообще сейчас происходит. Этот тон, этот взгляд обезоружили его сильнее любой драки. Ярость схлынула, оставив после себя тяжёлую, неловкую ответственность. Он снова повернулся к дому. — Скажешь, что споткнулась и порвала об забор. И всё. Молчи и ешь лапшу. Он прошел через сад. Свет на крыльце все ещё горел. Мать ждала. Мицуки встретила их в дверях. Её взгляд мгновенно оценил ситуацию: сын без футболки, в майке, в синяках и с царапинами. Девушка в его огромной футболке, бледная, с пустым взглядом, в порванной пижаме под ней. Запах пота, пыли и чего-то острого, животного витал вокруг них. — Мы... — начал Кацуки. — Я споткнулась о забор, — одновременно, тихо, сказала Хикару. Мицуки посмотрела на сына, потом на неё. Её глаза сузились. Она всё поняла. Всё и даже больше. Но она лишь вздохнула. — Входите оба. Ванная свободна. Нара, иди первая. Прими душ. Я принесу тебе чистую одежду. Она взяла девушку за плечо и мягко, но неумолимо повела вглубь дома, бросив сыну через плечо: «Кацуки. Кухня. Сейчас.» Оставшись один в прихожей, он прислонился лбом к прохладной стене. Запах её кожи, смешанный с запахом его собственной футболки, всё ещё стоял у него в ноздрях. Он сжал кулаки, чувствуя, как под кожей гудят остатки адреналина и гнева. Сверху донёсся звук льющейся воды. Он зажмурился. Теперь ему предстояло объясняться с матерью. А потом... потом смотреть, как эта девчонка, пахнущая его мылом и закутанная в его одежду, будет есть лапшу за их кухонным столом. И он понятия не имел, что с этим всем делать. Душ смыл с неё пот, пыль и остатки адреналина, но не смог смыть ощущение. Ощущение страха, неизвестности, черного силуэта который ее не отпускал . Она стояла под почти кипящими струями, пока кожа не стала красной, но внутри всё ещё тлел тревожный огонёк. Чистая одежда, которую оставила за дверью Мицуки, оказалась спортивными штанами и большой футболкой с принтом какой-то малоизвестной группы. Чужая. Но чистая. Она натянула её на себя, и ткань пахла стиральным порошком. На кухне пахло бульоном и зеленью. Лапша дымилась в глубокой пиале. Мицуки сидела напротив, пила чай. Кацуки стоял у окна, спиной к комнате, скрестив руки. Он сменил майку на свежую, но напряжение в его спине читалось даже через ткань. — Садись, милая, ешь, — сказала Мицуки, указывая на стул. Голос её был спокойным, но в нём не было места для возражений. Хикару села. Первый глоток бульона обжёг язык, но это было хорошо. Боль была реальной, простой. Она ела медленно, чувствуя, как каждый кусок заполняет ледяную пустоту в желудке. Никто не говорил. Мицуки наблюдала за ней, а потом её взгляд перешёл на сына. — Кацуки. Сядь. Ты стоишь, как часовой. Мешаешь. Он обернулся, его взгляд скользнул по Хикару — уже чистой, в сухой одежде, с мокрыми волосами — и тут же отскочил. Он тяжело опустился на стул в другом конце стола, максимально далеко от неё. Его пальцы барабанили по столешнице. — Рассказывай, — вырвалось у него, больше похожее на хриплый выдох, чем на фразу. Он смотрел не на нее, а в окно, в темноту, но все его внимание было приковано к ней, к каждому ее вздоху. Хикару опустила ложку. Рассказывать было невыносимо. Но молчать после всего — ещё глупее. — У меня, походу, крыша едет, — произнесла она будничным, даже слегка веселым тоном, который резанул слух своей фальшью. Уголок ее рта дрогнул в попытке улыбнуться, но получилась лишь жалкая гримаса. Кацуки резко перевел на нее взгляд. Его лицо, обычно выражающее лишь презрение или гнев, сейчас исказилось от непонятной, болезненной ярости. — Ты че, реально больная? — слова вылетели резко, почти с ненавистью Она отвела глаза, уставившись в суп, где жир застыл желтоватыми островками. — Я проснулась от кошмара, в квартире были звуки, — голос ее сорвался, стал тише. Она сделала паузу, сглотнув ком в горле. — Я видела… — она замолчала, сжав веки. — Черный силуэт. Потом он… он выпрыгнул из моей спальни. В окно. — О боже, — тихо, с дрожью в голосе, выдохнула Мицуки, прижимая ладонь к губам. — Хорошо, что с тобой все в порядке. Слава богу. — Я не знаю, иллюзия это или реальность, — прошептала Хикару, и в ее голосе прозвучала та самая обреченность, которую она так тщательно пыталась скрыть. Голос человека, который больше не доверяет собственному разуму. — Конечно, иллюзия твоей дебильной башки! — взорвался Кацуки, вскакивая со стула. Стул с грохотом упал на пол. — Тень! От дерева за окном! — Я живу на седьмом этаже, какое дерево? — она просто пожала плечами, снова подняв ложку, и начала жадно, почти животно, есть, будто еда могла заполнить пустоту внутри и заглушить стыд. Она чувствовала его взгляд на себе — жгучий, неотрывный. — Значит, план таков, — сказала Мицуки, забирая пустую пиалу. — Сегодня ты спишь здесь, на диване в гостевой. Завтра утром, после завтрака, вы оба идёте в её квартиру. При дневном свете. И осматриваете всё. Всё. Каждый угол. Договорились? Кацуки нехотя кивнул, одним резким движением головы. — Ладно, — выдавил он сквозь зубы, поднимая стул и снова садясь, всем видом демонстрируя, что разговор окончен. Хикару смотрела то на него, то на его мать. Её загнали в угол. В угол из логики, грубой заботы и отсутствия выбора. И странным образом, в этом углу было безопаснее, чем на свободе, где её поджидали только тишина и её же собственный, предательский разум. Гостевая комната была маленькой, но уютной. Диван стояла у стены, рядом с комодом. Мицуки принесла свежее бельё и пожелала спокойной ночи, оставив дверь приоткрытой «для циркуляции воздуха». Хикару знала правду: чтобы слышно было, если начнётся паника. Она сидела на краю, прислушиваясь к звукам дома. Шаги Мицуки в соседней комнате. Глухой рокот голоса по телевизору из гостиной. И тяжёлые, чёткие шаги по коридору над ней— Кацуки перемещался между коридором и своей комнатой на втором этаже. Каждый раз, когда доски гнулись под его весом, её спина непроизвольно выпрямлялась. Она ждала. Прислушивалась к дому. Шаги наверху затихли около полуночи. Телевизор в гостиной выключился. Тиканье часов на кухне стало единственным ритмом. И, наконец, из-за стены не донёслось ни звука. Кацуки заснул. Тишина, которую она так ждала, снова обернулась против неё. Но теперь она была громкой. Громкой от собственных мыслей, от памяти о его руке на её голой коже, от стыда за свою панику и злости на свою слабость. Дом, который был убежищем, снова стал клеткой. Клеткой с добрыми намерениями, теплом и заботой, от которой некуда было деться. Она не могла остаться. Не после сегодняшнего. Она осторожно встала. Диван жалобно скрипнул. Она замерла, прислушиваясь. Ничего. На цыпочках подошла к окну. Оно выходило в сад. Всего один этаж. Она уже делала подобное. Много раз. Она не стала переодеваться. В его футболке и спортивных штанах, босая, она чувствовала себя призраком, украдшим чужую оболочку. Она тихо, с ловкостью, откинула защёлку и приподняла раму. Ночной воздух, пахнущий мокрой травой, ворвался в комнату. И соскользнула вниз, как тень. Мягко приземлилась на влажную землю клумбы. Сердце бешено колотилось, но уже не от страха. От решимости. От необходимости снова стать невидимой. Она обернулась, глядя на тёмный дом. На его окно. И на мгновение ей показалось, что штора в его комнате шевельнулась. Но, должно быть, показалось. Она резко отвернулась и, прижимаясь к теням забора, исчезла в ночи, оставив за собой открытое окно, пустой диван — немых свидетелей её второго, тихого побега.