Война за правосудие

Рассвет еще только размывал ночную синеву, когда Хикару, задыхаясь, вбежала на территорию академии. Воздух был холодным и чистым, но в легких он обжигал, как дым от пожара. Она провела ночь, прижавшись к стене в круглосуточном кафе, сжимая в дрожащих пальцах пустую бутылку, и только с первыми лучами солнца нашла в себе силы бежать. Бежать в собственную квартиру, ставшую для нее не домом, а местом преступления без трупа, где жертвой была ее безопасность. Мельком. Буквально на минуту. Стоя перед подъездом, ее трясло так, будто земля под ногами превратилась в зыбучий песок. Каждый скрип, каждый отдаленный звук казался предвестником его возвращения. Войти внутрь было сродни прыжку в ледяную бездну. Сердце в груди колотилось с такой силой, что заглушало все вокруг. Оно выстукивало в висках один-единственный, панический ритм: «бегибегибеги». Она влетела в квартиру, схватила скомканную на стуле форму и вылетела обратно, захлопнув дверь, будто за ней гнался сам ад. Пустой класс казался единственным убежищем. Она забилась на самую последнюю парту, в угол, где стены сходились, создавая иллюзию защиты. Но иллюзия была хрупкой. Каждое движение за окном заставляло ее вздрагивать и вжиматься в спинку стула сильнее. Взгляд беспокойно метался между дверью и окном. Паранойя, липкая и холодная, обволакивала сознание. Спустя полчаса дверь тихо приоткрылась, и в класс вошел Иида. Увидев ее, он замер, брови удивленно поползли вверх. — Нара? Ты почему так рано? Его голос, такой нормальный, такой будничный, резанул слух. Хикару медленно подняла на него взгляд. Глаза ее были пустыми, с тёмными кругами под ними. — Я… наконец-то взялась за голову. И решила учиться, — промолвила она, голос был плоским и выгоревшим. Тут же же отвернув взгляд обратно к окну, нервно закусив нижнюю губу. — Мне, как старосте, приятна твоя тяга к знаниям, — осторожно сказал Иида. Его взгляд задержался на свежем сине-фиолетовом пятне на ее скуле. — Но выглядишь ты не очень здорово. — Да отвали уже — резко и злобно вырвалось у нее, она отвернулась. — Прошу не выражаться — сухо заметил Иида. Через десять минут стали подтягиваться другие. Их шаги, смех, громкие приветствия врывались в ее хрупкий мирок. Она сидела, напряженная как струна. Одной из первых пришла Момо. Ее проницательный взгляд сразу отметил неестественную скованность подруги. — Нара, ты чем-то взволнована? — тихо спросила она, приближаясь. Хикару вздрогнула, резко обернувшись. В ее глазах мелькнул животный испуг, что Момо инстинктивно отпрянула. — Нет! — лицо Хикару исказила натянутая, нелепая улыбка. В этот момент дверь с оглушительным грохотом распахнулась, ударив о стену. Хикару вскрикнула и едва не свалилась со стула, вцепившись в край парты так, что пальцы побелели. — Точно все в порядке? — настойчивее переспросила Момо. — Вставай, разговор есть, — с другой стороны парты возник Кацуки. Он стоял, заслоняя свет, от него исходило плотное, сконцентрированное напряжение, как от заряженного электрода. Взгляд был тяжелым и неотрывным. Хикару, вспоминая сегодняшнюю ночь, могла бы покраснеть от стыда. Но внутри все сжалось в ледяной ком. Она сдержанно кивнула Момо, беззвучно сказав, что все в порядке, и двинулась вслед за ним, чувствуя, как на ее спину ложится тяжесть любопытных взглядов. Они остановились у черной лестницы, где пахло пылью и одиночеством. Шум из коридора сюда не долетал. — Забудь все, что было — она первая начала диалог, ее голос прозвучал твердо и грубо. Она смотрела прямо в его глаза, в ту самую янтарную агрессию, без тени прошлого испуга. Ей было стыдно. Невыносимо стыдно, что он видел ее раздетой до дрожи, загнанной, обезумевшей. Стыдно за свое бегство из его дома, где пытались помочь. Она чувствовала себя жалкой, грязной, и единственный способ вернуть хоть какую-то твердь под ногами — оттолкнуть его первым. Кацуки медленно, преувеличенно сощурился. В его позе, в скрещенных на груди руках читалось презрение, но где-то глубоко — непонятная, яростная досада. — Что прости? Забыть твою испуганную рожу? Или то, как ты смылась как трусиха, не дождавшись даже утра? — его голос был негромким, но каждое слово било точно в цель, насыщенное злостью обидой. — Это не твое дело — выдавила она, чувствуя, как внутри все закипает от его тона. — Забудь все, что было. И не мешайся под ногами. Последняя фраза сорвалась сама собой, необдуманная и ядовитая. Но назад дороги не было. — Мешаться под ногами? — он сделал шаг вперед, и пространство между ними сжалось, наполнившись грозовым электричеством. Он не кричал, но его голос набрал плотности, стал низким и опасным. — Я, блять, потратил на тебя время. Мать свою побеспокоил. А ты… Ты просто сбежала. Как… Он не договорил, с силой сжав челюсти, будто удерживая внутри лавину более грубых слов. — Какого хуя ты такая противная, когда тебе пытаются помочь?! Его слова жгли, как раскаленные угли. Помощь. Именно этого она и боялась. Именно этого не могла принять. Помощь делала ее должницей. Уязвимой. Видимой. — Мне твоя помощь не нужна, Бакуго, — прошипела она. — Я справлюсь сама. Как всегда. А ты — отвали. Иди и взрывай что-нибудь полезное, раз тебе делать нечего, кроме как лезть в чужие проблемы. Она видела, как его глаза вспыхнули чистым, ничем не разбавленным гневом. Все напряжение, что копилось в нем, словно схлопнулось в одну точку. Он смотрел на нее так, будто видел впервые. И то, что он видел, ему явно претило. — Понятно, — его голос стал ледяным и абсолютно ровным. Это было страшнее любого крика. — Хорошо. Прекрасно. Справляйся сама. Своими силами. В следующий раз, когда тебе будет казаться, что за тобой кто-то крадется в темноте, или когда твоя «крыша» окончательно поедет... Даже не смотри в мою сторону. Потому что я уже всё забыл. Как ты и просила. Он резко развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Каждый его шаг отдавался в тишине лестничной клетки гулким, окончательным эхом.

***

Объявление Айзавы о лагере стало лучом света в этом кошмаре. Поехать. Уехать отсюда. Хоть ненадолго. Но следующая же фраза учителя вогнала этот луч в грязь отчаяния. «Кто провалит экзамен, останется здесь». Она погрузила лицо в ладони, чувствуя, как надежда тает, оставляя после себя ледяной ужас. Она останется. Одна. С ним. Предложение Момо о совместной учебе стало тем спасательным кругом, за который она ухватилась с отчаянной силой. «Да хочу, сегодня после уроков?» — прозвучало слишком резко, слишком голодно. Но это был шанс. Единственный. Дорога до дома Яойорозу в роскошном автомобиле должна была успокаивать. Но для Хикару она стала продолжением тревожного ожидания. Она сидела, прижавшись к дверце, и не сводила глаз с окна, сканируя каждый проезжающий мимо автомобиль, каждого пешехода. Когда машины миновали огромные кованые ворота и въехали на территорию, даже она на секунду забыла о страхе. Перед ними возвышался не просто дом — это был дворец. Изящный фасад из светлого камня, высокие арочные окна, безупречные газоны и аккуратные дорожки. Все дышало спокойствием, порядком и недоступностью. — Чтож ты сразу не сказала, что в замке живешь! — весело выпрыгнув из машины, воскликнула Джиро. — У вас и фонтан есть? — защебетала невидимка, Хагакуре, прыгая на месте. — Реально круто — присоединилась к общему восхищению Хикару, и на мгновение в ее глазах вспыхнул искренний, детский восторг. — Жить красиво не запретишь — с одобрением оглядывал пространство Маширао. — Ну что вы, — смущенно запротестовала Момо, размахивая руками. — Не скромничай, был бы у меня такой дом, я бы всем хвасталась, — подмигнула ей Хикару, пытаясь удержаться за эту легкую, беззаботную ноту. — Никто не сомневается, — посмеялась Джиро, поправляя наушник. Их впустили внутрь. Просторный холл с мраморным полом и хрустальной люстрой, тихий шелест кондиционера, едва уловимый аромат цветов и свежего дерева. Все говорило о тихом, недосягаемом богатстве. Они прошли в гостиную — просторную комнату в пастельных тонах, где уютные диваны соседствовали с огромным, полированным до блеска деревянным столом, идеально подходящим для занятий. Пока все рассаживались, доставая учебники и оживленно обсуждая планы, Хикару чувствовала себя потерянной. Слова «интегралы», «химические связи», «исторические хронологии» пролетали мимо, не задерживаясь в сознании, выжженном страхом. Она сидела, тупо глядя на чистый лист перед собой, сжимая в руке ручку. Вскоре вернулась Момо в сопровождении двух слуг в безупречной форме. Они беззвучно расставили на столе фарфоровые чашки, графины с соком, вазочки с идеально нарезанными фруктами и тарелки с воздушными булочками. Когда на столе появилась еда, что-то щелкнуло. Прежняя апатия и отвращение сменились внезапной, животной жадностью. Она набросилась на булочку, не изящно отламывая кусочки, а почти засовывая ее целиком в рот, торопливо прожевывая и хватая следующую, словно боялась, что ее сейчас отнимут. Сок она пила большими глотками, давясь, но не останавливаясь. Ее глаза бегали по тарелкам, подсчитывая, хватит ли, хотя еды было более чем достаточно. Момо и другие переглянулись, но ничего не сказали, давая ей время прийти в себя. Когда крошки были стерты со стола и началась учеба, жадность в глазах Хикару сменилась полной, беспросветной растерянностью. Она сидела, уставившись на раскрытый учебник, и чувствовала себя не ученицей, а первобытным человеком, впервые увидевшим письмена. Переводя взгляд с одного говорящего одноклассника на другого, и в ее глазах читался немой вопрос: «О чем вы вообще?». — Давай начнем с основ — мягко предложила Момо, заметив ее состояние. — Вот, смотри, простейшая химическая реакция… Хикару кивнула, впиваясь взглядом в схему, которую рисовала Момо. Она видела стрелочки, буквы, но связь между ними ускользала, как вода сквозь пальцы. Ей казалось, что все вокруг говорят на тайном, сложном языке, а она осталась за бортом, не зная даже алфавита. — Не понимаю — выдохнула она наконец. — Ничего, объясним еще раз — не сдавалась Джиро и попыталась провести аналогию с музыкальными аккордами. Она стиснула ручку так, что пластик затрещал. В горле стоял ком от стыда и отчаяния. Она смотрела на их оживленные, понимающие лица и чувствовала себя чужой, отсталой и недоразвитой.  — Покажи еще раз — хрипло попросила она, пересиливая ком в горле. — Пожалуйста. Очень медленно. Пот катился у нее по виску, она кусала губу до крови, концентрируясь так, будто от этого зависела ее жизнь. А оно так и было. Лагерь виделся ей не наградой, а единственным щитом. И чтобы получить этот щит, ей нужно было прогрызть эту гранитную стену незнания, даже если зубы сотрутся в кровь. Когда через час мучительных попыток у нее наконец получилось решить простейшее уравнение по шаблону, который они в нее вдолбили, в груди что-то екнуло. Не озарение, а крошечная, робкая победа. Капля в море, но для тонущего и капля — надежда. — Получилось! — не сдержалась Кьека, и в ее голосе прозвучало неподдельное облегчение. — Видишь, все получится! — ободряюще сказала Момо, и в ее глазах светилась искренняя радость за подругу. — О чем вы говорили с Бакуго? — Поинтересовалась брюнетка через некоторое время. Она медленно повернула голову в сторону Яойорозу. Ее взгляд был пустым, стеклянным, лишенным всякого интереса, будто она спросила не о разговоре с одноклассником, а о погоде на далекой планете. — Ни о чем, — произнесла она. Голос был плоским, без интонаций. Она отвела глаза, словно вопрос уже исчерпан и не заслуживает ни секунды больше ее внимания. Ее взгляд уперся в учебник на парте, но было очевидно, что она не видит ни букв, ни строчек. К вечеру, когда за окнами особняка сгустились сумерки, а на столе остались лишь крошки от булочек и смятые черновики, стало ясно — пора расходиться. Одноклассники, уставшие, но довольные, начали собирать учебники. В комнате повис теплый, неспешный гул прощаний, обещаний встретиться завтра. Хикару делала вид, что аккуратно складывает свои почти пустые тетради, выравнивая углы, медленно застегивая молнию на рюкзаке. Каждое движение было пропитано нежеланием. Ей хотелось, чтобы этот вечер, этот островок света, уюта и терпеливых голосов, длился вечно. Здесь, за этим огромным столом, страх отступал, становился фоновым шумом, а не всепоглощающей реальностью. — Пойдем с нами до станции? — предложила Момо, надевая пальто. — Машина довезет. Хикару замерла на мгновение, потом встряхнула головой, пытаясь придать своему лицу беззаботное выражение. — Не, спасибо. Пройдусь немного, голова гудит от формул, — как можно искренне улыбнулась она, будучи благодарной девушке за гостеиприимство — Свежий воздух поможет. Момо смотрела на нее с мягким, но проницательным взглядом, словно что-то подозревая, но не решаясь спросить при всех. — Ты уверена? Позвони, когда доберешься, хорошо? — Конечно — слишком быстро солгала Хикару. Она стояла на огромном крыльце и махала им вслед, пока огни двух машин не растворились в вечернем потоке. Тишина, нахлынувшая вслед за их отъездом, была гулкой и холодной. Улыбка сползла с ее лица, оставив после себя лишь пустую усталость. Куда идти? Вопрос повис в промозглом воздухе. Она медленно спустилась по ступеням и побрела по тротуару, не выбирая направления. Ноги несли ее сами, а мысли кружились в паническом вихре. Может, это была галлюцинация? Напряжение, недосып, постоянный стресс — могло же снести крышу. Могла ли она сама придумать этого темного силуэта, этот немыслимый прыжок? На мгновение эта мысль показалась спасительной. Если это был бред — значит, нечего бояться. Можно просто вернуться домой, лечь в свою кровать и попытаться забыть. Но память услужливо подкидывала леденящие детали: скрип половицы под не ее весом, отчетливый силуэт на фоне уличного фонаря за окном, абсолютная, нечеловеческая тишина падения. Слишком реально. Слишком… физично. Ночевка на вокзале? Мысль о вокзале — шумном, грязном, полном потерянных душ — вызывала у нее отвращение и новый виток страха. Там тоже могли быть опасности, иного рода, но не менее реальные. Она брела, засовывая руки глубоко в карманы, будто пытаясь спрятаться в самой себе. Город вокруг жил своей ночной жизнью — горели витрины, проносились машины, спешили куда-то люди. Она чувствовала себя призраком, застрявшим между мирами: между безопасным, но чужим миром особняка Яойорозу и своим собственным, который перестал быть безопасным. Шаг за шагом, почти против своей воли, ноги поворачивали на знакомые улицы. С каждым поворотом сердце начинало колотиться чаще, дыхание становилось поверхностным. Она оттягивала время, останавливаясь у витрин, делая вид, что разглядывает что-то, но ничего не видя. Купив в автомате банку теплого чая, просто чтобы чем-то занять руки, и медленно, маленькими глотками пила его, стоя под холодным ветром. Но откладывать неизбежное было бессмысленно. Чай закончился. Путь был пройден. Перед ней вырос ее собственный, ничем не примечательный дом. Окна ее квартиры на седьмом этаже были темными, как провал в ночи. Хикару остановилась у подъезда, подняв голову. Холодный мандраж пробежал по коже. А если нет? — прошептал внутренний голос. А если он там? Ждет. Или просто оставил какой-то знак. След. Она простояла так несколько минут, слушая, как бьется ее сердце, заглушая все остальные звуки. Потом, сдавленно вздохнув, двинулась к двери. Каждый шаг по лестнице давался с невероятным усилием, будто она шла не вверх, а на дно темного колодца. Ключ в замке повернулся с громким, зловещим щелчком. Переступив порог, она замерла в темноте, прислушиваясь. Тишина. Дрожащими, почти не слушающимися пальцами она проверила каждый замок. Щеколда, основной замок, цепочка — все на месте, все заперто. Она дернула дверь на себя, пытаясь почувствовать малейшую слабину. Дверь не поддалась, монолитная и тяжелая. На мгновение это принесло жалкую каплю успокоения. Никто не войдет. По крайней мере, через дверь. На цыпочках, стараясь не дышать, она прошлась по всей квартире. Комната Тэкаси — пуста, только призрачные очертания дивана и телевизора. Кухня — холодный блеск плиты, темный прямоугольник окна над раковиной. Ванная — занавеска отодвинута, ванна пуста. Каждый угол, каждая тень были пронзены ее взглядом, залиты ледяным светом паники. И тогда настала очередь последнего, самого страшного места. Ее комнаты. Комнаты с тем самым окном. Она стояла перед закрытой дверью, словно перед входом в логово зверя. Ладонь была холодной и влажной. В ушах гудела кровь. Она знала, что должна зайти. Должна посмотреть. Иначе страх, как ядовитый корень, прорастет сквозь эту дверь и отравит всю квартиру. Дверь с глухим стуком ударилась о стену. Хикару зажмурилась вжавшись в косяк, ожидая... она сама не знала, чего. Удара? Шёпота? Присутствия? Тишина. Она медленно приоткрыла один глаз, потом другой. Комната была такой же, как всегда. Немного неубрано, вещи разбросаны. Окно было закрыто. Никакого зияющего черного проема на улицу. Никакого ветра, гуляющего по комнате. Если бы кто-то входил или выходил, оно бы осталось открытым. Логика, холодная и рациональная, начала пробиваться сквозь толщу страха. Набрав воздуха в легкие, она вошла внутрь. Шаг за шагом, напряженная как струна. Она подошла к окну, прикоснулась ладонью к холодному стеклу. Снаружи был обычный ночной двор, тускло освещенный фонарем. Ни теней, притаившихся под окном, ни следов на отливе. Тогда начался второй ритуал. Она опустилась на колени и заглянула под кровать. Пыль, пара потерянных носков. Ничего больше. Потом шкаф. Она резко распахнула дверцы, готовая отпрыгнуть. Пусто. Только висящая одежда, безмолвная и недвижимая. Один за другим, она проверяла все возможные укрытия. За шторой, за креслом. Каждый раз, находя пустоту, она чувствовала, как тиски вокруг ее грудной клетки ослабевают на крошечную, но драгоценную долю. И вот последний шкаф, маленький, в углу. Она уже почти не боялась. Почти. Рывок. Дверца открылась. Пусто. Воздух, который она неосознанно задерживала, вырвался из ее легких долгим, сдавленным, дрожащим выдохом. Звуком предельного облегчения. Колени вдруг подкосились, и она опустилась на пол, спиной к шкафу, обхватив руками голову. Никого. Никого не было. Ни тогда, ни сейчас. Возможно... возможно, это и правда была галлюцинация. Или кошмар, настолько яркий, что врезался в память как реальность.

***

Она сгорбилась за столом на кухне, вцепившись в учебник, как утопающий в соломинку. Рядом дымилась кружка зелёного чая, уже остывшего и ненаваристого. На фоне тихо бубнил телевизор — какой-то старый фильм, безликие голоса и музыка, которые должны были заполнить давящую тишину квартиры, заглушить собственные тревожные мысли. Каждый взрыв смеха или резкий звук из колонок заставлял её вздрагивать, отрываясь от строк с формулами. От напряжения и беспомощности она комкала исписанные листы и с силой швыряла их в угол. Лист за листом, испещрённые каракулями и злыми зачёркиваниями, летели на пол, образуя груду белого, немого свидетельства её поражения. Ничего не получалось. Слова расплывались перед глазами, цифры не складывались в логические цепочки. Она билась головой о стену непонимания, и стена не поддавалась. Ночь тянулась бесконечно, разбитая на циклы: отчаянное вглядывание в текст, вспышка ярости, вздрагивание от звука, глоток холодного чая. Рассвет застал её за тем же столом, с воспалёнными, сухими глазами и одеревеневшей спиной. Когда первые лучи солнца упали на груду смятых бумаг, она почувствовала не облегчение, а странную, горестную радость. Пора в академию. Подальше от этих стен, от этой комнаты, от этого окна. Она механически собрала вещи, а потом зашла в ванную. Тёплая вода душа должна была смыть липкий ночной страх. Она стояла, закрыв глаза, пытаясь хоть на минуту расслабить сведённые плечи. Сквозь шум воды — чёткий, недвусмысленный звук. Шаги. Тяжёлые, медленные, за пределами двери. Вода вдруг превратилась в ледяные иглы. Она замерла, сердце застучало где-то в ушах, заглушая всё. Пальцы сами потянулись к крану и резко повернули его. Резкая тишина, нарушаемая лишь падением последних капель, обрушилась на неё. Она стояла, не дыша, вся кожа покрылась мурашками, прислушиваясь. Напрягала каждый нерв, ловя малейший шорох. Ничего. Только собственное бешеное сердцебиение и тиканье водопровода где-то в стене. «Воображение. Паранойя. Это просто старый дом скрипит», — яростно твердила она себе в голове, но тело отказывалось верить. Медленно, стараясь не скрипнуть плиткой под ногами, она закончила мыться. Каждое движение было осторожным, приглушённым. Вытиралась и одевалась, не сводя глаз с щели под дверью, ожидая увидеть тень на полу. Но там была только полоса света из прихожей и неподвижная тишина. Выйдя из ванной, она на мгновение застыла, озираясь. Пустой коридор. Закрытые двери других комнат. Никого. Облегчение не пришло. Пришла только нервическая, лихорадочная скорость. Она наспех накинула форму, схватила сумку и почти вылетела из квартиры, щёлкая замками с такой поспешностью, будто за ней гнались. Бежала по улице к академии, не оглядываясь, почти не чувствуя под собой ног. Только бы добраться. Только бы оказаться среди людей, под сводами, где нет этих давящих стен и воображаемых шагов за дверью. Дорога до академии превратилась в бегство. Хикару почти не помнила, как пересекла район, как проскочила сквозь главные ворота. Она просто неслась вперед, пока в ушах не остался лишь собственный пульс и шум городского утра, пока знакомые коридоры учебного заведения не окружили ее со всех сторон, создав иллюзию каменной защиты. Даже запах мела и старого дерева казался ей сейчас успокаивающим. Первую пару уроков она отсидела в полуступоре, уставившись в одну точку на доске, пропуская слова учителей мимо ушей. Тело дремало сидя, но мозг, натянутый как струна, все еще прислушивался к несуществующим шагам. Синяки под глазами стали еще заметнее, кожа приобрела сероватый оттенок, а взгляд был пустым и выгоревшим. Она не реагировала, когда ее имя называли с места, пока соседи по парте не толкали ее локтем. Одноклассники перешептывались, бросая на нее беспокойные взгляды. Момо с тревогой смотрела через ряд. Киришима тихо свистнул: — Похоже, нашу Нару ночью поезд переехал. Хикару не слышала. Она существовала в каком-то вакууме между сном и паникой. Всё изменилось, когда прозвенел звонок на практические занятия по геройской подготовке. Сенсей Влад с энтузиазмом объявил задачу: отработка точного поражения движущихся целей в ограниченном пространстве с препятствиями. Тренировочная площадка была смоделирована под фрагмент городской улицы с лестницами, балконами и глухими стенами. Задача — «нейтрализовать» дистанционно летающие дроны-мишени, не задев при этом статичные «гражданские» объекты, хрупкие щиты с датчиками. Она пошатывалась от усталости, движения были вялыми и заторможенными. Кровавый король, подозвав ее, нахмурил брови. — Нара, ты в порядке? Ты выглядишь так, будто только что сражалась с настоящим злодеем, а не учила историю геройства, Айзава решил убить учеников до выпуска?— его голос был скорее озабоченным, чем строгим. — Я в порядке, сенсей — пробормотала она, с трудом фокусируя на нем взгляд. — Просто плохо спала. — Плохо спала — не причина для плохой работы на поле, — сказал он, но смягчил тон. — Сосредоточься. Если почувствуешь головокружение — немедленно сигнализируй. Хикару кивнула. Первыми на площадку вышли другие. Она наблюдала, как Джиро ловко сбивает дроны звуковыми волнами, как Серо аккуратно маневрирует лентой, обездвиживая цели. Ей казалось, что все это делают так легко, так естественно. Когда пришла ее очередь, ноги казались ватными. Она вышла в центр, почувствовав на себе взгляды одноклассников. Первый дрон с жужжанием вылетел из-за угла здания. Ее реакция была запоздалой, порыв ветра слабым и неточным. Дрон легко увернулся, а поток воздуха едва не задел ближайший «гражданский» щит, вызвав тревожный писк датчика. Жар стыда прилил к щекам. Она стиснула зубы. Второй дрон. Она сконцентрировалась, представив себе не учебный снаряд, а тот самый темный силуэт. Она выдохнула, и на этот раз порыв воздуха был острее, целенаправленнее. Он сбил дрон с траектории, и тот беспомощно рухнул на маты. Упражнение продолжалось. Она не была звездой. Ее движения все еще были тяжелыми, реакции — замедленными. Она пропускала цели, иногда слишком грубо обращалась с воздушными потоками, задевая препятствия. Но она не сдавалась. Каждый промах заставлял ее морщиться, но она тут же принимала стойку снова. К концу занятия она была мокрая от пота, дрожащая от усталости, но в ее глазах, впервые за день, появился не призрачный ужас, а простая, физическая усталость. Страх не исчез, но отступил, уступив место боли в мышцах и удовлетворению от того, что она все-таки сделала что-то. Даже если это «что-то» было далеко от идеала. Она стояла, опираясь о колонну, и смотрела, как тренируются другие, и думала, что, возможно, сила  — это не только в громких победах. Иногда это просто в том, чтобы, будучи на грани падения, все же найти в себе силы сделать еще один шаг. Или, в ее случае, еще один выдох Звонок с практических занятий прозвучал как освобождение и приговор одновременно. Хикару чувствовала себя выжатой, каждая мышца ныла, но в голове, на месте ночного оцепенения, теперь гудела тревожная, лихорадочная энергия. Она едва дождалась, пока все переоденутся в раздевалке. Увидев выходящую Момо с аккуратно сложенной формой в руках, Хикару почти бросилась к ней, схватив за рукав. На ее измученном лице вспыхнула натянутая, неестественно яркая улыбка. — Момо! Слушай, а давай проведем урок сегодня? Не завтра, а прямо сейчас? — слова вылетали пулеметной очередью. — Я вроде что-то начала понимать на практике, может, и с теорией получится. И вообще, завтра может что-то помешать, а сегодня время есть! Момо слегка отшатнулась от такого напора. Ее собственное расписание было расписано по минутам, да и вчерашний марафон явно дал о себе знать. — Хикару, я… сегодня у меня запланированы… — начала она вежливо, пытаясь мягко высвободить рукав. Но их диалог уже привлек внимание. Каминари, проходивший мимо с сияющей от новой идеи улыбкой, сразу встрял в разговор: — О, а что сегодня? Учеба? Я с вами! Вчера мы с Бакуго-бро и Киришимой почему — он потер затылок, на котором красовалась свежая, аккуратная шишка, — так он нам по головам настучал учебниками. Сказал, что с такими тупицами даже бактерии умнее эволюционируют. В общем, я за более гуманные методы! Из-за его спины выглянула Ашидо, весело подпрыгивая на месте: — Меня тоже возьмете? Я в химии вообще плаваю, как мои пузыри в щелочи! К ним присоединился и Киришима, сияющий своей непробиваемой бодростью: — Да, ребята, давайте! Командная работа! У Яойорозу, наверное, и печеньки есть! Момо оказалась в кольце оживленных, полных энтузиазма лиц. Ее попытка вежливо отказать утонула в этом дружном хоре. Она вздохнула, понимая, что против такого напора не устоять, и потерла виски. — Хорошо, хорошо… Только давайте сегодня пораньше закончим, ладно? — устало улыбнулась она. — И печенек, к сожалению, нет. Но фрукты и чай будут. Хикару чуть не подпрыгнула от облегчения. Она не останется одна. Еще один вечер в безопасности, среди людей, подальше от тишины своей квартиры. Компанией они вывалились на улицу. На этот раз группа была больше и шумнее. Дорога до особняка Яойорозу была наполнена смехом и извинениями Каминари, о случае на фестивале, после которого прошло больше месяца, и Нара уже не злилась. Гостиная в особняке превратилась в подобие командного штаба, усыпанного конспектами, учебниками и объедками фруктов. Атмосфера была сосредоточенной, но живой. Каминари что-то бормотал себе под нос, водя пальцем по схеме электрической цепи, Киришима сражался с химическими уравнениями, словно они были физическими противниками, а Ашидо аккуратно выводила формулы, время от времени пуская мыльный пузырь от напряжения. Хикару же напоминала ураган, запертый в четырёх стенах. Она вцепилась в задачу по теоретической механике — расчёт траектории полёта в условиях переменного воздушного сопротивления. Именно то, с чем она только что имела дело на практике. И именно то, что сейчас казалось ей непреодолимой стеной. — Почему?... — сквозь зубы прошипела она, глядя, как её очередные вычисления приводят к абсурдному результату. — Это же должно работать! На площадке получилось! На площадке тело понимало инстинктивно. Здесь же цифры и буквы складывались в бессмысленную кашу. Чувство беспомощности, которое она ненадолго загнала в угол физической усталостью, вернулось с утроенной силой. Оно смешивалось с остатками ночного страха, создавая гремучую, ядовитую смесь. — Получается же у тебя в полевых условиях — спокойно заметила Момо, заглянув через плечо. — Ты просто путаешь здесь знак. Сила сопротивления направлена против вектора скорости, смотри… Но объяснение, чёткое и логичное, отскакивало от сознания Хикару, как горох от стены. Внутри всё кричало. Кричало от усталости, от беспокойства, от того, что даже этот последний оплот — учёба в компании — превращается в ещё одно поле боя, где она терпит поражение. — Да черт! — вырвалось у неё громко, когда на очередном шаге грифель карандаша с треском сломался, оставив на бумаге грязную кляксу. Она швырнула карандаш, схватила тетрадь и с силой шлёпнула ею об стол. Потом, не в силах остановиться, сползла со стула и принялась топать по невинным листам, скомканным в её же отчаянии. — Тупая! Бесполезная! Ни черта не получается! — её голос, хриплый от напряжения, резал тишину комнаты. Все замерли. Каминари застыл с открытым ртом, Ашидо перестала пускать пузыри. Киришима смотрел с беспокойным сочувствием. Даже Момо, обычно невозмутимая, выглядела озадаченной. Хикару, отдышавшись, замерла посреди комнаты, глядя на смятую тетрадь под ногами. Гнев схлынул так же внезапно, как и нахлынул, оставив после себя ледяное, унизительное чувство стыда. Она посмотрела на их лица — не осуждающие, но растерянные — и её собственная истерика предстала перед ней во всей её нелепости. Она молча села обратно, выравнивая помятые листы бумаги, чтобы можно было писать. Время текло. Часы на камине пробили девять. Момо, закончив свой конспект, аккуратно сложила учебники и взглянула на остальных. — Ребята — сказала она мягко, но так, что все подняли головы. — Мне кажется, на сегодня достаточно. У меня ещё кое-какие семейные дела. Спасибо всем, что пришли. Её тон был безупречно вежливым, но также несгибаемым, который не допускал возражений. Это был не намёк, вечер окончен. Все зашевелились, заскрипели стульями, начали собирать вещи. Каминари потянулся, зевнув во всю пасть. — Ага, и правда, глаза слипаются. Спасибо за приют, Яойорозу! Эй, Нара, пойдёшь?  — Нет, — тихо сказала она, отводя взгляд к своим испещрённым ошибками листам. — Я сама доберусь.

***

Падение Первым звоночком стал глухой стук лба о парту, а затем — оглушительный грохот. Хикару, уснув в неестественной позе, рухнула на пол вместе со стулом. В классе воцарилась мертвая тишина. Она поднялась, отряхиваясь, лицо пылало от жгучего стыда. Её взгляд был мутным, неосознанным. Усталость уже въелась в кости, делая движения ватными, а мир вокруг — чуть более размытым. Мольба После уроков она поймала Момо в пустом коридоре. Держалась за ее рукав так, будто это был спасательный круг в бушующем море. — Момо, умоляю. Просто один час, — ее голос был сиплым от недосыпа. В горле стоял ком. — Я все выучу. Я вызубрю. Я… я не могу отстать. Момо смотрела на нее, и в ее умных, добрых глазах читалась тяжелая смесь: сострадание и усталость. Она аккуратно высвободила рукав. — Хикару, я не могу. Сегодня важный семейный ужин. Прости..  Хикару отшатнулась, словно ее ударили. Подавленность, тяжелая и липкая, обволокла ее с новой силой. Ее плечи сгорбились еще сильнее, пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Понятно, — прошептала она, голос сорвался. — Извини. Замена Тема была критической. Отказ Момо оставил ее в вакууме. И тогда она увидела его — Модорию, сосредоточенно копающегося в учебнике в библиотеке. Подход был лишен всякого изящества. Она подошла и встала рядом, не глядя ему в глаза. — Поможешь? — выпалила она. Это не был вопрос. Это был хриплый, отчаянный выдох. — Разберем? У тебя? Мидория поднял на нее взгляд, немного удивленный, но без осуждения. Кивнул. У него дома царил идеальный порядок, который лишь подчеркивал хаос в ее голове. Он объяснял методично, четко, указывая на формулы. Она сидела, уставившись в конспект, и кивала. Слова долетали до ее ушей, но не долетали до сознания. Они отскакивали, как горох от стенки. Ее разум был похож на перегретый компьютер, который завис на одном экране — экране панического, тупого ужаса от собственной несостоятельности. «Почему я ничего не понимаю? Почему я такая тупая? Все справляются. Все. Кроме меня». — Ты следишь? — спросил Модория, заметив ее стеклянный взгляд. — Да, да, — быстро кивнула она, заставляя себя улыбнуться. — Все понятно. Спасибо. — С тобой что-то происходит последнее время. Мы все это заметили. Она оторвала взгляд от расплывающихся строк в конспекте и встретилась с его взглядом. В его глазах не было ни любопытства, ни осуждения. Он просто видел. Видел то, что пытались не замечать другие, или на что вежливо закрывали глаза. — Тебя что-то беспокоит? — спросил Модория осторожно, отложив ручку. — Волнуюсь, — выдохнула она, отводя глаза и машинально почесывая затылок, жест, полный фальшивого смущения. — Из-за лагеря. Хочу поехать, понимаешь? Очень хочу. Вот и нервничаю немного. В них была крошечная, жалкая доля правды — она действительно отчаянно хотела уцепиться за этот шанс, за эту поездку, как за последнюю соломинку. Она украдкой взглянула на него, пытаясь оценить, купился ли он на эту дешевую отговорку. Ее сердце колотилось где-то в районе горла. — Ладно, хватит про меня. Вы почему с Бакуго постоянно воюете? — слова вылетели слишком быстро, почти грубо. Она оперлась локтями на стол, подперев подбородок. — Весь этот «беспричудный» треп... Что это вообще значит? Мидория вздрогнул, будто его ткнули в незажившее место. Он отвел глаза к учебнику, медленно закрыл его. — Это... долгая история. — У нас время есть, — ответила Хикару, и в ее голосе прозвучала та самая настойчивость, что заставляла ее допоздна сидеть над безнадежными задачами. Он вздохнул, покрутив ручку в пальцах. — Год назад... на Каччана напал злодей. Слизневый. Я оказался рядом. Никто из героев не мог подойти — у того была причуда, которая... не важно. Я... я просто бросился туда. Без мысли, без плана. Просто побежал. Он замолчал, и в тишине комнаты его дыхание стало чуть слышнее. — И тогда... это случилось впервые. Моя причуда... сработала. Как будто что-то щелкнуло внутри. Спас его. И себя, в общем-то, тоже. Хотя все кости... — он не договорил, машинально потер левую руку. Хикару слушала, не шелохнувшись. В ее голове, еще минуту назад заполненной гулом паники, воцарилась странная, хрустальная тишина. Она смотрела на него, на этого тихого, застенчивого парня, который, оказывается, мог сломать себе все кости ради того, кого считал другом, даже если этот «друг» его травил. — Типа триггер какой-то.  — Думаю да— засмущался Мидория. — Вы не слишком близки, почему именно на ходячей бомбе проявилась причуда? Мидория сжался, будто от порыва холодного ветра. Его пальцы так сильно сдавили ручку, что костяшки побелели. Он смотрел куда-то мимо нее, в точку на стене, где висела старая карта геройских патрулей. — Мы... мы раньше дружили. В начальной школе. Он был... другим. Ярким, таким... уверенным. Лучшим во всем. Я восхищался им. Он сделал паузу, и в этой паузе было столько тоски, что Хикару невольно откинулась на спинку стула. Ее собственные тревоги на мгновение отступили, сменившись жгучим, нездоровым любопытством. Она видела, как ему больно, и все равно не могла остановиться. — А потом? — спросила она, и ее собственный голос прозвучал приглушенно, почти как шепот. Мидория закрыл глаза. — Потом у него проявилась причуда. Невероятно мощная. А у меня... нет. — Он горько усмехнулся, и это было странное, неуместное выражение на его обычно добром лице. — И он стал задирать меня. Сначала просто дразнил. Потом... сильнее. За то, что я «беспричудный», что я лезу не в свое дело, что я слабак, который все еще хочет стать героем. А теперь... — он открыл глаза, и в них плескалась буря обид, горечи и того самого, неизбывного восхищения, — теперь он злится за то, что причуда у меня есть. Ночь На столе лежала тетрадь, испещренная красными пометками и вопросительными знаками. Ошибка на ошибке. Провал на провале. Хикару сидела, впиваясь ногтями в бумагу так, что на подушечках оставались красные полумесяцы. Она схватила лист и рванула. Звук рвущейся бумаги был дико, примитивно удовлетворяющим. Она рвала снова и снова, методично, с каким-то извращенным наслаждением, уничтожая свидетельства своего бессилия. Клочья летели по комнате, как снег поражения. Полчаса сна в сутки превратили ее нервную систему в оголенный провод, по которому постоянно шел ток чистой, нефильтрованной ярости. Провал Тренировочный полигон. Яркое солнце, крики товарищей. Она взвилась в воздух, используя импульс своей причуды для стремительного рывка. И в этот самый момент, на пике концентрации… щелчок. Не в ушах. Внутри черепа. Сознание просто… погасло. Как экран при отключении электричества. Пропала связь с телом, с реальностью, с самой собой. Жесткое, безжалостное приземление вышибло из легких весь воздух. Тупая боль разлилась по всему телу. Она лежала, уставившись в небо, и в голове стояла оглушительная, абсолютная тишина. Не мыслей. Не паники. Кто-то наклонился над ней, что-то спрашивал. Она видела движение губ, но не слышала слов. Призрак столовой Шумная, пахнущая едой столовая. Хикару сидела на краю скамейки, прислонившись лбом к прохладной кафельной стене. Шум голосов сливался в один гулкий, убаюкивающий гул. «Пять минут, — подумала она, чувствуя, как веки наливаются свинцом. — Всего пять минут. И я смогу думать». Ее разбудил осторожный толчок в плечо. Дежурный по столовой, пожилой мужчина, смотрел на нее с беспокойством и легкой брезгливостью. — Девушка, вы в порядке? Здесь не место для сна. На столе перед ней лежала чистая бумажная салфетка, подброшенная кем-то из проходивших мимо. Жест милосердия, который унизил ее больше любой насмешки. — Извините, — прошептала она, вставая и поспешно уходя, чувствуя на себе десятки любопытных взглядов. Гости  Она снова была у Момо. Красивый дом, вкусная еда, тихая музыка. Хикару сидела за столом и механически жевала изысканный десерт. Он был безвкусным, как картон. Ее рука держала ложку, но казалось, что двигается она сама по себе. Крошки падали на страницы дорогой, подаренной Момо тетради, смешиваясь со следами от уснувшей в чернилах ручки. Она не замечала ни этого, ни тревожного взгляда подруги. Момо наблюдала за ней, ее взгляд стал все более тревожным. — Хикару, ты точно себя хорошо чувствуешь? Ты очень бледная. Может поговорим об этом? — Да, да, все хорошо, — откликнулась Хикару, заставляя уголки губ дрогнуть в подобии улыбки. — Просто устала немного. Вкусно, спасибо. Последняя черта Раздевалка опустела, все вышли. Хикару, присев на корточки, чтобы перевязать шнурок, просто рухнула на бок. Холод кафеля раздорался сквозь тонкую ткань спортивной формы. Последним, что она почувствовала перед тем, как погрузиться в беспросветную черноту, был жесткий шов под щекой. Ее выдернули из небытия резким, неумолимым движением. Жесткая рука вцепилась в складку ткани на ее плече — в «шкирку», как таскают непослушных щенков, — и рывком подняла с пола. Сознание вернулось обрывками: резкая боль в шее, мелькание кафельных плиток под ногами, которые не слушались, собственное тело, влачащееся как тряпичная кукла. Айзава не смотрел на нее. Его лицо, обычно выражающее лишь сонное равнодушие, сейчас было высечено из гранита. Молча, не удосужившись даже рявкнуть, он поволок ее по длинному коридору к залу. Ее пятки чертили по полу, спотыкаясь о собственные ноги. Каждый звук — скрип ее кроссовок, мерный шаг Айзавы, гул собственной крови в ушах — был оглушительно громким. Дверь в зал распахнулась. Яркий свет ударил в глаза, заставив зажмуриться. И тут ее отпустили. Она, не удержав равновесия, рухнула на колени на жесткие маты. Воздух с силой вырвался из ее легких. Перед ней, полукругом, стоял весь класс. Они только что закончили разминку, на их лицах блестел пот, дыхание еще частое. И все они смотрели. На нее. Сонную, в помятой форме, с волосами, прилипшими ко лбу. В их взглядах читалось все: недоумение, раздражение, брезгливость, жалость — та самая унизительная, убийственная жалость, которой она боялась больше всего. Ее взгляд, скользнувший по знакомым лицам, вдруг прорвался сквозь них. Сфокусировался на дальнем, темном конце зала, за их спинами. Там, где тени сгущались под потолком. И Он был там. Высокий. Неестественно высокий и тонкий, как натянутая струна. Черный, как кусок вырезанной из реальности пустоты. Он не двигался. Не дышал. Просто стоял, упираясь в потолок темным пятном вместо головы, наблюдая. Антиматерия, пожирающая свет и смысл. Ужас ударил, как разряд молнии в спинной мозг. Внутри все сжалось, оборвалось, превратилось в один сплошной, немой крик. Хикару качнулась назад, будто получила физический удар в грудь. Ее глаза расширились до предела, в них отразилась бездонная чернота того силуэта. Все мышцы свело судорогой. Воздух перестал поступать в легкие. — А-а… — хриплый звук сорвался с ее губ. Ее правая рука, сжатую в бессильный кулак, дернулась вперед и в сторону с такой чудовищной силой, что плечевой сустав хрустнул. Воздух над головами одноклассников взорвался. Он пронесся с оглушительным, рвущим барабанные перепонки звуком, сорвав волосы и полы одежд, заставив всех инстинктивно пригнуться. Вихрь врезался в дальнюю стену с глухим, костоломным стуком, оставив на прочном сплав-бетоне глубокую, рваную вмятину, и рассеялся. Отдача от удара отшвырнула Хикару назад, на спину, как тряпичную куклу. Хикару лежала на спине, беззвучно ловя ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. И тогда все увидели. По-настоящему увидели. Ее глаза. Они были алыми. Белки полностью залиты лопнувшими капиллярами, превратившись в кровавые омуты, в которых плавали расширенные от ужаса зрачки. Темные, сине-черные круги под глазами выглядели как гниющие синяки. Кожа была серой, восковой, почти прозрачной, проступившими сосудами на висках. Нара, всё ещё в тисках адреналинового шока, резко приподнялась на локтях. Её движения были резкими, рваными, как у марионетки с порванными нитями. Алые, залитые кровью глаза дико метались по залу, выискивая в каждой тени, в каждом складке ткани на стене Его. Дыхание было хриплым, свистящим — звук загнанного зверя. — Где… — вырвался у неё хриплый шёпот, больше похожий на скрежет. — Где он… Он… Айзава среагировал быстрее всех. Его фигура померкла и в следующее мгновение он уже был рядом с ней, нарушив звенящую тишину почти бесшучным движением. Его сонно-красные «глаза стирателя» — вспыхнули алым светом, готовые в любой миг погасить её причуду. — Нара, — его голос прозвучал негромко — Что происходит? Что ты видела? Она сфокусировалась на нём с трудом. Её зрачки были расширены до предела, поглощая радужку, два чёрных бездонных колодца ужаса. — Никого — слова вылетали обрывисто, бессвязно. Она покачала головой, не готовая признаваться что сошла с ума. — Никого не видела! Её голос был полон такого первобытного, детского страха, что у нескольких одноклассников по спине пробежал холодок. — Ты в зале. Со мной. Дыши. Она сглотнула, пытаясь подчиниться приказу. И тут, сквозь туман паники, в её взгляде вспыхнула знакомая, искажённая болью искра — упрямство. Желание доказать. Не сдаваться. — Я… — она с трудом выдохнула. — Я могу… продолжить? Тренировку? Вопрос прозвучал так нелепо, так абсурдно в контексте её состояния. Она смотрела на учителя с какой-то надрывной, почти мольбающей надеждой. Айзава смерил её долгим, непроницаемым взглядом. Он видел дрожащие руки, пот на висках, сумасшедший блеск в глазах. Видел, как её сознание балансирует на лезвии бритвы. Он медленно, почти незаметно, кивнул. Напряжение, страх, ярость, стыд — всё разом ушло, оставив после себя только бездонную, чёрную пустоту абсолютного истощения. Её глаза закатились, веки дрогнули и захлопнулись. Тело, секунду назад напряжённое как лук, обмякло и безжизненно рухнуло обратно на маты. Тишину прорвал общий вздох — смесь шока и новой волны тревоги. Урурака вскрикнула, прикрыв рот ладонью. Киршима сделал шаг вперед, его кулаки сжались. Иида замер в механичной позе, его ум, видимо, перегружался, пытаясь обработать это нарушение всех протоколов. Бакуго лишь стиснул челюсти. Его взгляд, прикованный к бездыханной фигуре, был тяжелым и непроницаемым. На его лице не было ни злорадства, ни даже привычного презрения. Было что-то сложнее — осознание, тяжелое и неприятное. Он, наверное, единственный, кто видел начало этого пути — испуганную девочку ночью. Он протянул руку, пусть и грубо. Она отшвырнула ее. И он… не настаивал. А теперь смотрел, во что это вылилось. И в его взгляде читалось не «я же говорил», а что-то вроде холодного, нежеланного понимания. Айзава не стал ждать ни секунды. Он уже наклонился. Без церемоний, но и без лишней грубости, он скользнул одной рукой под ее колени, другой под спину и поднял ее. Она была ужасающе легкой, как пустой каркас, обтянутый кожей. Ее голова беспомощно откинулась на его плечо, мокрые от пота волосы растрепались по его груди. — Тренировка окончена, — бросил он в сторону класса тем же каменным тоном, не останавливаясь. — Всем по домам. Никаких обсуждений. Иида, доложи о случившемся директору. И он пошел. Шагал быстро и четко, неся на руках свою бесчувственную студентку. Этот живой символ полного провала — системы контроля, собственных пределов выносливости, человеческой хрупкости. Он нес ее по коридорам, мимо любопытных и шокированных взглядов других студентов, прямо в медпункт.

***

Семнадцать часов Хикару пролежала без движения, отключенная ударной дозой седативных и собственным истощением. Возвращение сознания было медленным и тягучим, как всплытие со дна глубокого, илистого озера. Первым ощущением была неестественная, ватная легкость в голове. Потом — тупая, ноющая боль в сгибе локтя. Она открыла глаза. Полумрак. Тиканье аппаратуры. Резкий, стерильный запах антисептика, въевшийся в стены. Без раздумий, с мыслью уйти отсюда, она дернула руку. Пластырь отклеился с болезненным щипом, игла капельницы выскользнула из вены, оставив после себя маленькую точку, из которой тут же выступила алая капля. Она ее не почувствовала. Одеяло было сброшено. Босиком, в тонком больничном халате, она встала с койки. Ноги подкосились, мир поплыл, но она уперлась ладонями в холодный край тумбочки, пока волна головокружения не отступила. Ее взгляд упал на большое, темное окно. За ним — ночной кампус, подсвеченный одинокими фонарями, тихий и безразличный. Это был мир, который продолжал жить, пока она была выключена. В стекле смутно отражалось ее собственное лицо — бледное, с синяками под глазами, но уже без того кровавого безумия. Просто пустое. — Полагаю, семнадцати часов для восстановления после нервного срыва тебе все же маловато, юная Нара. Голос прозвучал прямо за ее спиной. Спокойный и знакомый. Сначала в отражении в окне она увидела его — высокую, тщедушную фигуру во тьме палаты, выделявшуюся лишь светом полосатого костюма. Всемогущий. Короткий, хриплый звук вырвался из ее горла. Нечто среднее между презрением и надломленной истерикой. — Ну конечно, — прошептала она, наконец поворачиваясь к нему. В уголке ее рта дрогнула кривая, безрадостная улыбка. — Явление номера один — Мне сообщили о твоем состоянии, — сказал он, игнорируя ее язвительность. Его голос был мягким, но в нем чувствовалась стальная основа, непоколебимая, как скала. — Айзава прав. Тебе нужен отдых. Настоящий. Ты переутомилась до опасной черты. — Я в порядке, — отмахнулась она, делая шаг к выходу. — Выспалась как видите. Отлично. Можно идти. — «В порядке»? — он не повысил тона, но эти два слова прозвучали как мягкий, но неумолимый удар хлыста. — Ты разрушила стену спортзала. У тебя лопнули капилляры в глазах от перенапряжения психики. Это не «в порядке», Нара. Это крик о помощи, который твое упрямство отказывается не только услышать, но и издать. Она сжала губы, чувствуя, как под тонким слоем апатии закипает раздражение. Оно было слабым, но живым. — Меня здесь не должно быть. Я не инвалид. Я не… — она запнулась, не зная, как закончить. Не сумасшедшая? — Ты здесь должна быть, потому что за тебя несут ответственность, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала нота, которую она не ожидала услышать: тяжесть. Не гнев. Не раздражение. Глубокая, усталая тяжесть. — UA, твои учителя… я. Хикару фыркнула, и этот звук был полон горького, почти детского раздражения. — Ответственность? — она повторила, и слово вышло ядовитым. — Потому что вы — приятель Тэкаси? Потому что мой старик когда-то водил с вами задушевные беседы? Это не делает вас ответственным за меня, пока он в отъезде. Мои проблемы — мои. Я сама разберусь. Она видела, как его плечи под тяжелым пиджаком слегка опустились. В его глазах, обычно таких решительных и непоколебимых, мелькнула тень чего-то похожего на усталую печаль. Но он не отступил. Когда она попыталась пройти мимо него к двери, он оказался на ее пути. — Нара, девочка моя, — его голос стал тише, но от этого только весомее, глубже. В нем звучало что-то почти отеческое, и это бесило ее еще больше. — Что случилось? Ты кого-то видела там, в зале? Что это было? Она замолчала. Вся ее бравада, все раздражение схлынули, как вода в песок, оставив после себя холодную, глухую, непроницаемую стену. Ее пальцы сжали край халата так, что костяшки побелели. Молчание было ее ответом. Она не собиралась делиться своими кошмарами. Не с ним. Не с кем бы то ни было. Делиться — значит делать их реальными для других. Значит давать им власть. Значит признавать, что она не справляется. Что она слаба. Что ее разум — ее главное оружие — предает ее. Она стояла перед величайшим героем Японии, символом силы и надежды, — маленькая, босая, измотанная до предела, в больничном халате. И ее молчание в этой тихой ночной палате была ее последняя, жалкая, но отчаянно защищаемая крепость. И она готова была стоять в ее руинах до конца, лишь бы не впустить внутрь никого, даже того, кто, возможно, мог бы помочь. Свет утра был холодным и безжалостным, выхватывая каждую пылинку, каждый след на полу пустого коридора медпункта. Как только дверь в коридор, где Всемогущий, по ее расчетам, мог задержаться мягко закрылась, Хикару уже была на ногах. Не пациент. Не выздоравливающая. Беглянка. Ее выписка была не оформлена — она была самовольной. Она натянула свою постиранную и высушенную форму прямо на больничный халат, всунула босые ноги в кроссовки и бесшумно выскользнула в коридор, а оттуда — в спящее еще утро. Ее квартира встретила ее тем же ледяным, застывшим молчанием, что и всегда. Замок щелкнул оглушительно громко в тишине подъезда. Воздух внутри был спертым, пахнущим пылью, одиночеством и… страхом. Она швырнула сумку в угол и, включив свет везде, прошла прямиком в ванную, как будто яркий свет мог отогнать тени. Вода в душе была почти обжигающе горячей. Она стояла под струями, не двигаясь, позволяя воде смывать с кожи запах больницы, ощущение чужих прикосновений врачей, память о том леденящем ужасе в зале и тяжелый взгляд Всемогущего. Пена шампуня щипала глаза, но она даже не моргнула. Просто смотрела в кафельную стену, пока кожа не стала розовой и болезненно чувствительной, а пальцы не сморщились, как у утопленницы. Вытеревшись грубым полотенцем, она осталась стоять перед запотевшим зеркалом. Механически, почти на автомате, она взяла зубную щетку, выдавила пасту. Движения были резкими, отрывистыми, будто она хотела соскоблить с эмали не только налет, но и привкус лекарств, страха и собственной беспомощности. Щетка скользила взад-вперед. Глаза, опущенные к раковине, видели только белую пену и кафель. И тут — на самом краю периферийного зрения, прямо за ее отраженным плечом, в углу зеркала. Не силуэт. Не тень. Пятно. Черное, размазанное, бесформенное, как клякса самой густой, самой черной туши, брошенная на мокрое стекло. Адреналин ударил в виски, мгновенный и жгучий, как удар током, смывая всю остаточную апатию. Она резко, с силой выплюнула пасту, и в том же движении развернулась на пятке, всем телом. Рука, все еще сжимающая зубную щетку, уже была занесена для удара — жесткого, точного, в горло, в глаз, в центр этой черноты, лишь бы отбросить это нечто, вторгшееся в ее последнее, интимное пространство. Но пространство было пустым. Только влажные, сияющие кафельные стены. Капли воды, медленно скатывающиеся с крана. Ее собственное влажное полотенце, лежащее в луже на полу, куда оно упало. Никого. Ничего. Даже тени лежали неподвижно и невинно. Хикару замерла, прислушиваясь к гулкой, давящей тишине собственной квартиры. Сердце колотилось так бешено и громко, что, казалось, его стук должен быть слышен соседям. Она медленно, очень медленно, будто боясь спугнуть невидимого врага, повернулась обратно к зеркалу. Она опустила руку с щеткой. Пальцы дрожали так, что щетка едва не выпала. Это всего лишь галлюцинация. Никто этого не видел кроме нее. Может, оно было не снаружи, а внутри? В ее голове?

***

На следующий день она не пошла в академию. Мысль о том, чтобы переступить порог класса, была невыносима. Она представляла, как все взгляды моментально прилипнут к ней — изучающие, осуждающие, жалеющие. Как шепотки затихнут при ее появлении, а потом возобновятся с удвоенной силой. Слабость — всегда позорна. Это был негласный закон мира, в котором она пыталась выжить. Академия, герои, злодеи, общество — все восхищались силой, несгибаемой волей, непоколебимостью. Ее срыв был прямым нарушением этого закона. Она выставила напоказ свою трещину, и теперь каждый мог тыкать в нее пальцем. Но просто сидеть в квартире, запертой с собственными кошмарами, было еще страшнее. Бездействие означало капитуляцию. Окончательное признание поражения. Поэтому она пыталась. Отчаянно пыталась. Она раскидала по полу все учебники и конспекты, которые смогла найти. Сидела среди этой бумажной груды, уставившись в страницы, заставляя глаза скользить по строчкам. Но буквы по-прежнему плясали и сливались. Голова гудела пустотой. Она била кулаком по собственному лбу, шипела сквозь зубы, пытаясь вбить знания в собственный, отказывающийся работать мозг. Она поднялась с пола, подошла к окну и уперлась лбом в холодное стекло. За окном кипела обычная жизнь, не подозревающая о черных силуэтах и разбитых в кровь глазах. Сила вознаграждается. Этот принцип бился в ее висках, как мантра.