Война за правосудие

Рассвет застал класс А выстроившимся на поляне, в полной боевой форме. Воздух был хрустально-холодным, трава сеяла алмазную росу под сапогами. Многие еле стояли, протирая глаза после короткой и тревожной ночи на непривычных спальных мешках. Хикару старалась держать спину прямо, как солдат, но лёгкая, почти невидимая дрожь в коленях выдавала её с головой. Ночью сон так и не пришёл. Стоило задремать, как в темноте за веками начинал формироваться тот самый силуэт. Незнакомая комната, новые звуки — каждый скрип превращался в шаг, каждый шорох за окном — в сдавленное дыхание у самой двери. Под утро она сбежала обратно к источнику, сидела там одна в горячей воде, пока предрассветная мгла не начала синеть, а звёзды не поблёкли. Теперь её тело было тяжёлым, а разум — ватным  Перед ними стоял Айзава в своем геройском костюме, с паутиной серого тряпья вокруг шеи. Он молчал дольше обычного, давя тишиной. — Выспались? — наконец прозвучал его низкий, лишённый и тени бодрости голос. Ответом было несколько невнятных мычаний. — Замечательно. Потому что сегодняшний день посвящён не коллективным экскурсиям, а индивидуальному прогрессу. Или, для некоторых, — его вопиющему отсутствию. Из кармана он извлёк знакомый всем металлический мячик, холодно блеснувший в первых лучах солнца. — Тест на дальность броска. Правила прежние: нельзя отрывать ноги от земли внутри круга. Всё остальное — на ваше усмотрение. Мы посмотрим, чего вы добились за три месяца в UA. Или просидели впустую. Его глаза, узкие щелочки, нашли в строю Бакуго. — Бакуго. Ты был первым тогда. Будь первым и сейчас. Покажи, на что потратил своё время. Кацуки вышел из строя с привычной, брутальной уверенностью, от которой, казалось, дрогнул утренний воздух. Но внутри всё клокотало и бурлило после вчерашнего. Его пальцы сомкнулись на холодном металле мяча. Его причуда. Его сила. «Это сильно ограничивает твой потолок», — эхом прозвучало в голове. Он яростно тряхнул головой, отгоняя наваждение. Взвесил снаряд, вошёл в нарисованный круг. Размахнулся… Взрыв грянул оглушительным рёвом, громче и резче, чем в первый раз. Огненный вихрь, яркий даже на фоне восходящего солнца, рванул вперёд, увлекая за собой дымящийся шар. Все задрали головы, провожая его, пока он не стал точкой, а затем и вовсе не исчез в синеве. Напряжённое ожидание повисло в воздухе. Айзава взглянул на дисплей измерителя. Его каменное лицо не дрогнуло ни на миллиметр. — 709.6 метра. Тишина. Затем — недоумённый, нарастающий гул. Все прекрасно помнили результат первого теста — 705.3 метра. Бакуго застыл. Его рука, всё ещё вытянутая в финальном взмахе, медленно, будто против воли, опустилась. На лице сначала вспыхнуло чистое непонимание, будто он услышал розыгрыш. Его губы дёрнулись, но не издали ни звука. Всего на четыре метра. За три месяца ада, побед, унижений, тренировок до изнеможения? За три месяца пути к вершине? — Видишь? — голос Айзавы прозвучал шепотом, который, однако, был слышен каждому. — Ты топчешься на месте, Бакуго. Ты сфокусирован на грубой силе и победе над другими, но забываешь побеждать самого себя. Ты зациклен. И эта зацикленность делает тебя предсказуемым и уязвимым. Он медленно обвёл взглядом остальных, и его слова обрели вес всеобщего приговора. — И пусть это будет уроком для всех. UA — не пикник. Это горнило, которое выплавляет лучшее. А шлак здесь не терпят. В конце этих сборов будет проведён финальный экзамен. Те, кто не покажет качественного роста… будут отчислены. Без апелляций. Навсегда. Айзава кивнул в сторону следующего ученика, его голос вернулся к монотонному дребезжанию: — Следующий. Покажите, что вы не зря занимаете место в этом строю. Тренировочные площадки разбросали класс по всему периметру лесного лагеря, превратив его в гигантский полигон для самосовершенствования. Кому-то, как Тодороки или Бакуго, были выданы специальные тренажеры или ограничители, заставляющие тоньше контролировать мощь. Кому-то, как Урараке или Ииде, нужно было работать в специфических условиях, которые создавала для них зыбкая под руководством Мандрагоры. А Хикару, вместе с несколькими другими, попала под начало дикой и энергичной героини — Пикси-Боб, женщины-кошки, чья причуда «Землянной поток» позволяла ей управлять почвой. — О-хо! Смотри-ка на эту бледную мышку! — Пикси-Боб, сверкнув золотыми глазами и оскалившись в ухмылке, обошла Хикару вокруг. — Слышала, ты воздухом рулишь? Ну что ж, воздух и земля — стародавние соперники. Посмотрим, сможешь ли ты заставить один подчинить другого! Она привела Хикару на обширное, утоптанное поле на самом краю леса. Небрежным взмахом когтистой руки Пикси-Боб очертила в воздухе квадрат примерно сорок на сорок метров. — Задача проще пареной репы! Видишь этот кусок? Твоя работа — с помощью своих «воздушных лезвий» вырезать его. Аккуратно, по периметру. И, что самое вкусное, — снизу. Отделить от материковой породы. А потом, не развалив этот пирог на крошки, поднять его в воздух на восходящих потоках. Контроль, тонкость и мощь! Три кита мастерства! Вперёд, пёрышко, покажи свою истинную природу! Задача была чудовищной. Хикару привыкла резать ветром по поверхности или создавать хаотичные бури. Но работать внутри плотной, спрессованной земли, чувствовать каждую песчинку, каждый упрямый камень своим слепым, воздушным скальпелем… Это было сродни попытке вышить гобелен в кромешной тьме, держа иглу ногами. Утро превратилось в полдень, а полдень стал клониться к вечеру. Солнце, беспощадное и яркое, жгло открытые участки кожи. Футболка Хикару превратилась в мокрый, липкий второй слой, волосы выбились из хвоста и прилипли к вискам и шее. Она стояла в центре своего квадрата, глаза закрыты, руки с растопыренными пальцами опущены к земле. Вокруг неё в стоячем воздухе висела мелкая, рыжая взвесь пыли, поднятая сотнями невидимых, вибрирующих лезвий. По периметру дело, хоть и с трудом, продвигалось. Медленно, с надрывным скрежетом, срываясь и начиная заново, но продвигалось. В земле зияли глубокие, вертикальные разрезы — удивительно чистые и ровные. Воздушные потоки, зажатые в невероятно узкие, сконцентрированные лучи, гудели высоким, нездоровым звуком, вгрызаясь в грунт. К середине дня она смогла прорезать все четыре боковых грани на нужную глубину. Огромный кусок земли теперь держался только на невидимой, нижней «подошве». Стоило опустить эти режущие потоки под пласт, в темноту земли, как они теряли всю свою силу и точность. Они расплывались, буксовали, натыкались на невидимые корни и валуны. Воздух под землёй — это не её стихия. Он был чужим, глухим, слепым и трусливым. Она едва могла ощущать его слабые, задыхающиеся вибрации. Разрезы получались рваными, земля осыпалась, сводя на нет все предыдущие труды. — Не чувствуешь его, да? — донёсся крик Пикси-Боб из тени дерева, где она развалилась с банкой холодного напитка. — Воздух там, внизу, он другой. Он в панике. Он зажат. Ты не должна его резать. Ты должна его вести, как проводник по пещере. Чувствуй сопротивление, ищи путь наименьшего, скользи по нему, а не ломись лбом в гранит! Хикару стиснула зубы до хруста. В ушах стоял непрерывный гул, в глазах плавали чёрные и золотые пятна от недосыпа и чудовищной концентрации. Она снова опустила ладони к земле, пытаясь представить, как её сознание просачивается вглубь вместе с тончайшими струйками воздуха. Не пилить. Не давить. Проводить. Найти трещину, обойти камень, лавировать между слоями… Ещё одна попытка. Ещё один болезненный срыв. Земля с глухим стоном проседала, но не отрывалась. Солнце уже катилось к вершинам деревьев, а её квадрат всё так же прочно, насмешливо сидел на своём месте. Вечер в лагере наступил под аккомпанемент грохота пустых желудков и всеобщего изнеможения. Герои-преподаватели, выполнив свою дневную миссию по выжиманию из учеников последних соков, величественно удалились в свою часть лагеря, бросив на прощание: «Ужин — ваша забота. Не сдохнете с голоду — уже достижение». В просторной, пропахшей дымом и деревом столовой воцарился хаос благоговейного ужаса. Хикару, с руками, дрожащими от перенапряжения, и сознанием, уплывающим в белую пелену недосыпа, получила самую простую, как казалось, задачу: начистить и нарезать гору картофеля. Это оказалось сложнее, чем вырезать пласт земли. Она взяла первый клубень и с мрачной решимостью вонзила в него нож. Через минуту от овоща остался жалкий, неровный комочек размером с грецкий орех, плавающий в луже кожуры и обрезков. — Сопротивляешься, да? — прошипела она, глядя на следующий картофель мутными. — твоя судьба — стать супом. Моя — тебя почистить. Второй картофель под её ножом лишился не только кожуры, но и доброй трети мякоти, превратившись в угловатый, печальный многогранник. — Боже, Нара, что ты делаешь? — ахнула Урарака, наблюдая за этим кулинарным вандализмом. — Ты же отходов больше делаешь, чем еды! — Очищаю суть от шелухи — мрачно изрекла Хикару, сдирая кожуру с третьей жертвы так, будто снимала скальп.  — Я обнажаю картофельный дух. Он будет хилым, но свободным. Именно в этот момент мимо, с пылающим от сдержанной ярости взглядом и миской яиц, проходил Кацки Бакуго. Его взгляд — острый, цепкий — скользнул по её «творчеству», по груде отходов и жалким, искорёженным остаткам. Вышла не та ярость, что рвётся наружу, а брезгливое раздражение, как от неуместного шума. — Тебе нахуя глаза дали, бомжиха? — его голос прозвучал низким, шипящим разрядом, от которого за соседним столом смолкли разговоры. Он швырнул свою миску на стол в два шага оказался рядом, выхватывая нож из её ослабевших пальцев так быстро, что она даже не успела среагировать. — Это не чистка. Это надругательство. Над едой. Над моим, блять, временем, которое я потом буду тратить, жря эту дрянь. Смотри и учись. Он схватил крупную картофелину. Его руки превратились в размытое движение. Нож засверкал, кожура слетела одной тонкой, идеальной спиралью, сам клубень через секунды рассыпался на ровные, чёткие кубики, которые со звонким стуком полетели в миску. Ни грамма лишнего. Скорость, точность, безупречная, выхолощенная техника. Это искусство.  Хикару, лишённая оружия, несколько секунд молча наблюдала за этим феноменом. Усталость и язвительность в ней закипели, но не выплеснулись наружу, а сгустились во что-то более острое и холодное. — Ого — протянула она с притворным восхищением, сузив глаза. — Смотрю, у нас тут заправская домохозяйка. Профессионал. Сколько берешь в час, Бакуго-сан? Помимо картошки, окна моешь? Гладить умеешь? Очень впечатляюще для будущего Героя Номер Один. Номер Один на кухне, конечно же. Он замер на долю секунды, нож завис в воздухе. Его спина стала ещё жёстче. Он медленно повернул к ней голову, и в его глазах заплясали не только искры, но и целые зарницы. Он ткнул обухом ножа в её сторону, будто отчерчивая границу. — Я, блядь, что, похож на шлюху?! — прошипел он так, что даже Шоджи с его множеством ушей на другом конце кухни насторожился. — Я просто не терплю халтуры! От идиотов, которые картошку резать не умеют, воняет за километр! Молчи и учись, тварь, а то завтра с голоду сдохнешь, потому что всю еду в отходы превратишь! — Просто не знала, что твоя «победа любой ценой» распространяется и на войну с корнеплодами. Благородно. Прямо слезу вышибает. Я думала, ты здесь, чтобы быть лучшим. А не лучшим помощником по кухне. Прости, перепутала амбиции с призванием. Воздух между ними стал густым, едким. Он что-то рявкнул в ответ, сплошной поток мата и угроз, но его руки снова начали двигаться — ещё яростнее, ещё быстрее, набрасываясь на морковь и лук, будто каждый овощ был материальным воплощением её последней фразы.  Урарака и Цую переглянулись. Цую, не отрывая взгляда от дуэли, прошептала: — Кажется, они друг друга не режут только потому, что ножи нужны для ужина. — Цую-чан, не надо! — зашикала Урарака. Хикару же, оставшись без дела, просто сидела и смотрела, как ее личный раздражитель с неожиданным мастерством делает ее работу. И, как ни странно, в его ярости и криках было что-то… почти терапевтичное. По крайней мере, он отвлек ее от мысли о черных силуэтах в темноте. А запах нарезанных овощей, которые теперь хотя бы выглядели съедобно, начал понемногу наполнять кухню чем-то похожим на уют. Пусть и очень, очень шумный и взрывоопасный. Дымящееся рагу, наконец, разлили по мискам. Цвет у него был грязным и неаппетитным, а запах — странным. Хикару, с пустым, сводящим спазмом желудком, посмотрела на свою порцию. Она зачерпнула ложку, зажмурилась и сунула её в рот, внутренне готовясь к возмездию за своё кулинарное кощунство. — О, — выдохнула она, и это прозвучало как открытие. — Да это же… съедобно. Даже… хорошо. Она повернулась к Урараке и Момо, сидевшим рядом, с сияющими, чуть влажными от усталости глазами. — Слышите? Это не яд! Это… еда! Настоящая! Я думала, будет как та похлёбка с сосновой корой, которую мы с Тэкаси однажды сварили… но это можно есть! Её радость была такой простой и такой контрастной после ледяных колкостей и мрака, что это растопило лёд даже за соседними столами. Урарака рассмеялась, Момо мягко улыбнулась. — Видишь, Нара, не всё потеряно! — сказала Урарака. — Ага! — с полным ртом ответила Хикару, кивая с серьёзностью учёного

***

Тело, коснувшись забытья, было вырвано из него резким сигналом. Она встала с ощущением, что ее кости заменены цементом, а череп набит битым стеклом и влажной пылью. И вот она снова стояла на поле. Но теперь оно казалось не тренировочной площадкой, а местом казни. Солнце, безжалостное и ясное, высвечивало гигантский квадрат — сорок на сорок метров — очерченный вчерашними, незавершенными разрезами. Цельный массив, державшийся на невидимой, живой подушке корней и спрессованной глины. Масштаб был ошеломляющим, почти абсурдным. Поднять такое? Это была не задача ученика. — Ну что, перышко, оценила масштаб? — донесся голос Пикси-Боб. Её золотые глаза изучали Хикару с холодной, хищной серьезностью. — Вчера ты обрезала ногти гиганту. Сегодня надо вырвать ему зуб. Или будешь мыть посуду за всем лагерем до седых волос. Хикару не ответила. Она закрыла глаза, отсекая страх, усталость, шум крови в ушах. Она вдохнула запах земли — плоти планеты, древней и непокорной. Она опустила руки ладонями вниз, и сначала просто позволила ветру родиться на кончиках пальцев — невидимые щупальца, тонкие, как паутина. К полудню «работало» сменилось «убивало». Концентрация была каплей, выжимаемой из пересохшей губки. Каждый нерв был оголён, каждая мысль — раскалённой иглой. Она стояла, раскачиваясь от слабости, но её руки, покрытые слоем пыли и пота, двигались с пугающей, марионеточной точностью. Она проводила невидимый скальпель по невидимым контурам, отделяя живое от живого. Гигантская плита в шестнадцать сотен квадратных метров дрогнула в своём ложе. Теперь её держала лишь тончайшая, невесомая прослойка её собственного, управляемого ветра. Хикару отшатнулась, связь порвалась. Упав пятой точкой на землю и глядя в бездонную синеву неба. Звуки лагеря — отдалённые взрывы, крики, гул причуд. Первая волна была не радостью. Пустотой после титанического усилия. Она сделала это. Вырезала. Но это была лишь прелюдия. Она поднялась. Каждое движение отзывалось болью в перегруженных суставах. Подошла к краю разреза. Руки поднялись сами. Ветер пришёл. Армия невидимых титанов. Он обвил плиту со всех сторон, влился в каждый микрон пространства под ней. И в момент слияния её сознания с этой силой на неё обрушилось ощущение. Тяжесть. Не вес. Абсолют. Давление самой геологии, миллионов лет спрессованной истории. Тысячи тонн. Это было как пытаться поднять собственную планету. Её ментальные «ладони» онемели под этим чудовищным грузом. В ушах зазвенело, зрение поплыло. Глухой, хриплый стон вырвался наружу. — НЕТ! НЕ… СЕЙЧАС! Она навалилась. Всем, что в ней осталось. Она вцепилась в эту тяжесть, как утопающий в скалу. Боль вспыхнула в указательном пальце — резкая, яркая. Щелчок. Тонкий, чёткий звук ломающейся кости. Она вскрикнула, но не отпустила. Отпустить значило сломаться окончательно. Кровь хлынула из носа горячим, солёным потоком, залила губы, подбородок, каплями падала на пыльную землю. Она сплюнула розоватую слюну и снова надавила. И случилось чудо. Дрожь. Едва уловимая вибрация, прошедшая через всю толщу плиты. Чудовищная глыба вздохнула, оторвавшись от ложа на миллиметр. Дикая, истерическая надежда вспыхнула в груди. Получилось! И в этот миг концентрация — натянутая до предела струна её воли — дрогнула. Глухой, утробный грохот, от которого содрогнулось всё поле, вырвался из-под плиты. Она рухнула обратно в своё ложе с таким фарсом, что ударная волна пыли и камней швырнула Хикару на спину, как тряпичную куклу. Она лежала в облаке взметнувшейся грязи, оглушённая, с трясущимися как в лихорадке руками, с окровавленным лицом и сломанным пальцем. И начала смеяться. Хрипло, надрывно, со слезами бешенства, стекающими по грязным щекам. — Ах ты… сука! — прошипела она, поднимаясь на локти и швыряя в сторону провала горсть земли. Она вытерла лицо окровавленным, грязным рукавом. Дыхание было хриплым, как у зверя в капкане. Палец пульсировал ослепительной, чистой болью. Но в её глазах, помимо агонии, зажёгся свет. И тут, сквозь гул в ушах, пробился голос. Не Пикси-Боб. Из памяти. Точный, жёсткий, без единой ноты жалости. «Слушай, Хика. На краю, когда тело кричит, что всё кончено, — это ложь. Боль — это просто сигнал. Не команда стоп. Боль — это топливо. Ты делаешь ещё один шаг. Всего один. Но этот шаг — это всё. Пока ты можешь его сделать — ты жива. А пока ты жива — ты можешь драться..» — Пока ты жива — ты можешь драться. — про себя повторила она, реплику Одзавы Она медленно, с тихим стоном, вырвавшимся из самого нутра, оторвала тело от земли. Казалось, поднимает не себя, а ещё одну плиту. Колени дрожали, подгибаясь. Она плюнула на землю окровавленной слюной и посмотрела на чёрный провал. — Ладно, — прохрипела она, голос был сорванным. — Раунд два, ублюдок. Она вернулась на позицию. Руки поднялись — левая, со сломанным пальцем, дергалась в такт пульсу. Ветер снова обнял глыбу, и тяжесть, теперь знакомая, обрушилась на неё с удвоенной силой. На этот раз она не испугалась. Она приняла её. Как данность. Как часть себя. И начался подъём. Пот был уже не водой. Он был кровью усталости, сочащейся из каждой поры. Он заливал глаза, слепя, тек по лицу солёными ручьями, смешивался с кровью из носа в отвратительную, липкую пасту. Он пропитал форму насквозь, тяжёлая ткань прилипла к коже, как вторая, мокрая кожа. Каждая мышца в её теле не просто болела — она выла на клеточном уровне. Спина горела белым огнём, будто позвонки стирались друг об друга в труху. Плечи — два эпицентра агонии, где сухожилия натянулись до звенящего предела. В паху, под коленями, в локтях — везде стояла эта леденящая, тошнотворная угроза разрыва. Она проклинала всё в хриплом, беззвучном монологе. Землю. Солнце. Пикси-Боб. Айзаву. Бакуго. Свои дрожащие руки. Свой сломанный палец. Земля заскрипела. Глухой, протяжный, древний звук, будто просыпался сам континент. Плита дрогнула. Не на миллиметр. На сантиметр. На пять. На десять. Гигантская глыба оторвалась от земли. Она парила в паутине невидимых вихрей, колышась, как чудовищный, невозможный лист на ветру. Хикару стояла под ней. Вся — один сплошной мускул напряжения, один крик воплощённой воли. Лицо было искажено гримасой нечеловеческого усилия — оскал, сведённые брови, глаза, широко распахнутые и слепые от концентрации. Из носа струилась алая нить, смешиваясь с потом и пылью. Но её губы, окровавленные и потрескавшиеся, растянулись в улыбку. Кривую, безумную, победную. Она сделала этот шаг. Этот невероятный, мучительный, единственно важный шаг. Теперь нужно не просто удержать. Нужно контролировать. Нужно двигать. И это… это будет ещё больнее. Тренировочная поляна гудела, как гигантский растревоженный улей. Классы А и Б, смешавшись, выкладывались до седьмого пота. Воздух дрожал от взрывов, трескался от молний, земля то замерзала, то плавилась. Каждый бился со своим пределом в грохоте и ярости. И вдруг — тишина. Она пришла не сразу. Сначала это была тень — огромная, холодная, пожирающая солнце. Один за другим ученики поднимали головы, прекращая свои занятия. Затем замерли все. Звуки стихли, словно кто-то выключил звук у всего мира. Над ними, на высоте, заставлявшей кружиться голову, медленно, с чудовищной неотвратимостью парил в потоке невидимых вихрей гигантский остров земли. Сорок на сорок метров. Целая геологическая формация, оторванная от материка. Под ней зияла чёрная бездна, из которой торчали оборванные корни древних деревьев, подобных рассечённым артериям. Солнце, цепляясь за его неровные края, отбрасывало на поляну искажённые тени, превращая яркий день в апокалиптический театр теней. Воздух гудел низкочастотным, физическим гулом — звуком тысяч тонн, висящих на волоске. На лицах замерших студентов не было простого удивления. Был шок, граничащий с экзистенциальным ужасом. Рты открылись в немом крике, который не мог вырваться. У Тэцутецу отвисла челюсть, и он даже не попытался её закрыть. У Кендо выпал ствол дерева с огромной руки. И тогда из-за деревьев, медленно, будто продираясь сквозь плотную толщу невидимого желе, вышла она. Хикару вышла не как победительница. Она вышла, едва переставляя ноги, будто пробиваясь сквозь невидимую толщу. Легкая, детская улыбка тронула ее перепачканное грязью и кровью лицо. Она щурилась от яркого света, но глаза, красные от напряжения, сияли чистым, искренним торжеством. Её руки, подтянутые, с выступившими синими венами и неестественно вывернутым указательным пальцем, были вскинуты к небу. Из ладоней, из кончиков пальцев, даже, казалось, из пор её кожи струились видимые лишь по мерцающему искажению воздуха, титанические восходящие потоки. Тело вибрировало мелкой, неконтролируемой дрожью, как двигатель на пределе оборотов, вот-вот готовый разорваться. Каждое сухожилие на её шее и руках стояло колом, каждая мышца была вырезана под кожей с болезненной чёткостью. Она была ужасна. Как существо, вытащенное из самой гущи битвы. Все смотрели на неё. Застыли. Ошеломлённые. Подавленные масштабом. В наступившей гробовой тишине был слышен только далекий гул парящей земли и тяжелое, свистящее дыхание Хикару. Даже вечно язвительный Монома не нашел слов. Он просто смотрел, и его обычная презрительная усмешка сползла с лица, уступив место почтительному ужасу. Мидория бормотал себе под нос, его пальцы дёргались в привычном жесте анализа. «Концентрация ветра под пластом… создание области постоянного давления… но масса! Энергозатраты! Её тело не должно выдерживать такой обратной связи… если не учитывать невероятную силу воли и тета-ритмы мозга в состоянии предельного стресса…» Его восхищение граничило с научным трепетом. Сомнений в ее силе не было — она заняла первое место на Фестивале, вырвав победу леденящим душу страхом. Но это... это было за гранью ожидаемого. Это было грубое, почти варварское проявление мощи. Причуда контроля над ветром, доведенная до такого абсолюта. Именно в этой гробовой, давящей тишине, когда напряжение достигло пика, первой пришла в себя Пикси-Боб. Героиня метнулась вперед, как большая кошка, забыв про свою обычно хищную усмешку. Ее золотые глаза были широко раскрыты, но не от восторга, а от стремительно нарастающей паники. Она видела это — мелкую, смертельную дрожь в руках Хикару, алое месиво на ее лице, неестественный блеск в глазах. Девушка держалась на чистой воле, и эта воля вот-вот могла лопнуть. — НАРА! — рявкнула Пикси-Боб, ее голос, обычно такой насмешливый, прозвучал резко и командно. Она подскочила к ней, не обращая внимания на замерших студентов. — Молодец! Показала класс! А теперь осторожно опускай! Не бросай! Медленно! Чувствуй каждый сантиметр! Она не стала хватать Хикару, понимая, что любое физическое вмешательство может разрушить хрупкий контроль. Вместо этого она встала рядом, жестом приказав остальным отойти дальше, очистив пространство под парящей глыбой. — Слышишь меня, пушистик? — ее голос стал чуть тише, но не потерял твердости. — Ты сделала самое сложное. Теперь финальный штрих. Представь, что опускаешь хрустальную вазу. На пол. Очень. Медленно. Хикару, казалось, услышала ее сквозь гул в собственной голове. Ее взгляд, устремленный в небо, медленно опустился на лицо героини. В ее глазах мелькнуло понимание, смешанное с адской усталостью. Она едва заметно кивнула. И громадина начала опускаться. Медленнее, чем поднималась. Каждый сантиметр вниз давался, казалось, с еще большим трудом. Земляной куб дрожал, с него сыпались комья грязи и мелкие камни, но основная масса покорно следовала за ослабевающими, но все еще упрямыми потоками ветра. Когда нижняя грань наконец коснулась земли с глухим, но уже не таким сокрушительным бумом, по полю пробежала волна сдавленных выдохов. Хикару держала куб еще секунду, будто проверяя, надежно ли он встал, а затем разом разжала руки. Вихри рассеялись с тихим вздохом. А она сама, как подкошенная, рухнула на колени, упираясь ладонями в горячую землю. Ее спина ходила ходуном от прерывистых, хриплых вдохов. Пикси-Боб тут же присела рядом, хлопнула ее по плечу так, что та чуть не грохнулась лицом в пыль, но лицо героини светилось неприкрытым, диким восторгом. — Вот это да, пушистик! Вот это я понимаю! — Она засмеялась. — Ладно, ты сейчас выглядишь как после танца с медведем в мясорубке, но черт возьми, это было зрелище! Она оглянулась на потрясенную толпу учеников, на их бледные, пораженные лица, и ее усмешка стала еще шире. — Что, малышня? Урок усвоили? Не стоит недооценивать сонь! А теперь все по местам! У вас еще полдня впереди, а ваша одноклассница только что установила для вас новую планку! Не отставать! Ее слова будто разбили ледяную скорлупу тишины. Звуки постепенно вернулись — сдавленный шепот, восхищенные возгласы, нервный смешок. Сквозь туман усталости и адреналина пробивалась странная, детская радость. Как будто она только что построила самый высокий песчаный замок на пляже, такой высокий, что все ахнули. Только замок был из земли, а пляж — из ее пределов, которые она сегодня отодвинула. Далеко. Улыбка на ее окровавленном лице стала мягче, менее дикой, более… счастливой. Она чувствовала, как дрожь в руках постепенно стихает, сменяясь приятной, тяжелой ватой в конечностях. Гул в ушах нарастал, вытесняя звуки поляны. Свет стал слишком ярким, расплывался в пятна. Мягкая тьма, не страшная, а манящая, как теплые объятия после долгого дня, поползла с краев зрения. Ее плечи обмякли, вытянутые вперед руки бессильно упали на колени. Голова медленно склонилась вперед. И прежде чем Пикси-Боб или кто-либо другой успел среагировать, Хикару плавно, изящно, завалилась на бок в облако поднятой ею же пыли. Пикси-Боб, убедившись, что Хикару просто в отключке, подняла голову. Её золотые глаза метнули по ученикам взгляд, полный дикой гордости и беспощадной правды. — ВСЁ! Шоу окончено! — крикнула они. — А теперь — РАЗОЙТИСЬ! У вас ещё есть время чтобы опомниться и сделать хоть что-то стоящее!