Война за правосудие

Голос, пробившийся сквозь сон, был как ледяная игла в мозгу. Хикару вздрогнула, ещё не понимая, где находится. Слова оседали в сознании тяжелыми, чужеродными осколками: «...известна одна из целей злодеев... ученик по имени Каччан... избегайте любой битвы, прячьтесь...» Злодеи. Мысль, острым шипом пронзив туман усталости и остаточную слабость, заставила её резко сесть на койке. Одеяло соскользнуло. Забинтованный палец, неуклюжий и чуждый, цепко задел за край тумбочки — тупая, далекая вспышка боли где-то на краю восприятия. Она её не почувствовала. Весь её мир сузился до одного слова. Они были в опасности. Больничная тонкая рубашка болталась на её исхудавшем теле, когда она соскочила с койки. Ноги были ватными, голова кружилась, в ушах стоял звон. Сквозь этот внутренний шум она уже слышала другое: глухой, отдалённый гул разрушения, доносившийся со стороны леса. Звук боя. Она выскользнула из медпункта в прохладную, тревожную ночь. Лагерь был в смятении, мелькали фигуры преподавателей, слышались отрывистые команды. Но её не интересовала общая картина. Она поймала направление — не просто самых громких звуков, а самых знакомых. Той яростной, взрывной энергии, что всегда была как маяк. И помчалась. Босиком по холодной, колкой земле, с распущенными волосами, падавшими на лицо, и горящими, лихорадочными глазами, Нара неслась навстречу огню, оставив позади приказы, благоразумие и остатки боли. Она не собиралась становиться героем. Но почему-то шла навстречу опасности. Мысль, засевшая как заноза, была простой и неоспоримой: спасти друзей. Даже если эти «друзья» были воплощённой неприязнью и злостью. Лес встретил её густым, враждебным мраком. Каждый шаг босыми ногами по острым камням, хрустящим шишкам и цепким корням отзывался свежей, яркой болью, смешиваясь с глубокой, ноющей крепатурой во всём теле. Мышцы, перенапряжённые днём до состояния тряпичных верёвок, теперь при любом движении посылали тягучие, судорожные сигналы протеста. Дыхание сбивалось, в глазах прыгали чёрные точки от недосыпа и истощения, а забинтованный палец пульсировал тупым, назойливым ритмом. Хикару замедлила шаг, прислушиваясь, стараясь сориентироваться в хаосе звуков. И в этот момент из-за ствола старого, раскидистого кедра вышли двое. Не матёрые злодеи, а какие-то подручные — неряшливые, с тупыми, жадными лицами, явно решившие поживиться на хаосе в стороне от основной схватки. — Ого, что у нас тут? — один из них, долговязый, с хищной ухмылкой, заблокировал ей путь. — Мышка больничная заблудилась? Прямо подарок. Давай сюда, милая, мы тебе… поможем. У Хикару не было времени. Не было сил на разговоры. Не было даже мысли о них. Её руки, все ещё тонкие и дрожащие от усталости, сами собой поднялись. Она даже не смотрела на них. Её взгляд был устремлён сквозь них, вглубь леса, откуда доносился нужный ей, яростный гул. Двое злодеев замерли, ожидая какой-то мощной атаки, чего-то грандиозного, о чём предупреждали. Но ничего такого не произошло. Просто по их ногам, плечам, предплечьям, словно невидимые хлысты плетью, с резким, сухим, почти неслышным звуком, прошли тончайшие, сконцентрированные до остроты лезвия ветра. Сначала они не поняли. Потом на их одежде появились аккуратные, идеальные разрезы. А через мгновение их накрыла волна острой, жгучей, калечащей боли — не глубокой, не смертельной, но невероятно точной и болезненной, как будто им перерезали самые чувствительные сухожилия и нервные узлы. Один с визгом схватился за бедро, потеряв опору, другой завалился на бок, корчась от пронзительной боли в плече. Шагая между ними, будто между придорожными камнями. Она просто отмахнулась, как от назойливых мошек. Её лицо оставалось каменным, только губы были плотно сжаты, белые от напряжения, сдерживая стон от собственной, нарастающей боли. Больничная рубашка трепалась на ветру, который она сама же и создавала вокруг себя, маленьким буферным вихрем, отбрасывающим листву и пыль. Она побежала дальше, уже не обращая внимания на ссадины и царапины на ногах, на то, как холодная земля впивалась в раны. Её сердце колотилось где-то в горле, не от страха, а от лихорадочного нетерпения. Впереди затянуло фиолетовым, ядовитым туманом. Она, не замедляя шага, лишь резко свернула, оббегая его широкой дугой — чутьё подсказывало, что это чья-то причуда, и не сулит ничего хорошего. И вот она вырвалась на небольшую поляну. Картина, открывшаяся перед ней, на секунду выбила из ритма её отрешённый бег. Тодороки, с лицом, застывшим в сосредоточенном хмуром напряжении, на плечах у которого висел раненый, бледный парень из параллели. И Бакуго. Они отбивались. Противник — тощий, жилистый злодей, чья кожа в такт движениям выпускала наружу заострённые, желтоватые костяные шипы. Один из таких шипов со свистом пролетел в сантиметре от лица Тодороки, оставив на его щеке тонкую царапину. Тревога, страх, сумбур — всё это в Хикару сжалось в одну точку. Рука сама потянулась вперёд, пальцы сцепились в знакомый, отработанный жест. Воздух перед злодеем сгустился в комок, и выстрелил вперёд сгустком голубой, сжимающей силы. Синяя сфера ударила злодею прямо в челюсть, с резким, костным хрустом. Тот даже не вскрикнул — лишь издал короткий, хриплый выдох и отлетел назад, с глухим грохотом проламывая кусты и падая без движения метрах в двадцати. Перед изумлёнными Бакуго и Тодороки, плавно опускаясь на землю на слабом, но уверенном восходящем потоке, появилась она. В рваной больничной одежде, с босыми, исцарапанными в кровь ногами, с перебинтованной рукой, прижатой к груди. Её взгляд острый, быстрым движением скользнул по ним, проверяя на целостность. — Нара?! — первым нарушил молчание Тодороки, его обычно бесстрастное лицо выражало чистое, неотёсанное недоумение. — Что ты... твоё состояние... тебе нельзя... — Спасаю ваши шкуры, — хрипло, с одышкой выдохнула она, касаясь земли. Дрожь от напряжения и боли пробивала сквозь напускное равнодушие. — Кажется, я уже опоздала на самое интересное. — Я сам справлюсь, тварь! — взревел Бакуго, его ладони уже потрескивали алыми искрами новой ярости, направленной теперь и на неё. Его лицо было искажено не только злобой, но и оскорблением. — Кто тебя, дурную, позвал?! Убирайся отсюда, пока не размазали! Но его крик потонул в новом, нарастающем гуле, на этот раз куда более грозном. Их взгляды разом метнулись в сторону, откуда донесся оглушительный треск ломающихся стволов и грохот, от которого задрожала земля под ногами. Там, на другом участке леса, разворачивалось нечто, граничащее со стихийным бедствием. Шоджи, тяжело дыша, нёс на спине обессилевшего Мидорию, уклоняясь от атак. А позади них, как проклятие, бежал, спотыкаясь, Фумикаге Токоями. Но это был не он. Это была Тьма, вышедшая из-под контроля. Чёрная, аморфная, пульсирующая масса Тёмной Тени вырвалась на свободу и росла с каждым мгновением, принимая чудовищные, нестабильные формы — гигантские когтистые лапы, щупальца, пасти. Сила, которую он нечаянно выпустил, была слепой и сокрушительной. Один размашистый удар тени — и злодей был отброшен в ствол сосны с такой силой, что дерево треснуло пополам с оглушительным хрустом. Второй удар, похожий на падение скалы, пригвоздил его к земле, оставив вмятину. Тьма ревела низким, победным гулом, празднуя кратковременную свободу, а Токоями, маленькая и беспомощная фигурка в эпицентре кошмара, лишь судорожно хватал ртом воздух, не в силах ничего поделать. Увидев это, Хикару, забыв на мгновение про свою боль, прошептала сквозь стиснутые зубы: — Вот чёрт... дайте света. В следующее мгновение всё изменилось. Рёв Тьмы сменился пронзительным, чистым свистом — это Бакуго, выстрелил вверх серией ослепительных, громовых взрывов, освещая лес ненатуральным багровым светом. Одновременно Тодороки, отбросив осторожность, выбросил вперёд правую руку. Стена огня — ослепительная, жаркая, ревущая — ударила навстречу наступающей тени. Свет и грохот сработали. На мгновение чудовищная тень дрогнула, отпрянула, её формы поплыли, потеряв чёткость. И в эту микроскопическую брешь, в этот момент дезориентации, Шоджи, собрав последние силы, рванул вперёд, унося Мидорию, а сам Токоями, получив краткую передышку, судорожно, со стоном втянул часть вырвавшейся Тени обратно. Контроль, хрупкий и шаткий, но всё же контроль, начал возвращаться. В лесу, где секунду назад бушевала тьма, теперь стояли только тяжёлое дыхание, запах гари и озона, и напряжённая, зыбкая тишина. Мидория стал быстро обсудиждать с одноклассниками план: двигаться осторожно, прикрывая друг друга, и попытаться найти других, чтобы выйти к месту сбора. Бакуго и Нара в это время стояли в стороне. Они переводили недоуменные взгляды с одного на другого, пытаясь догнать их диалог и потоки мысли, ничего не вдупляя Когда группа тронулась, Хикару без слов, почти на автомате, заняла позицию прямо позади взрывного блондина — прикрывая его спину. Шли молча, напряжённо, нарушая тишину лишь хрустом веток под ногами и прерывистым дыханием Токоями. Впереди Тодороки, внимательно осматривая местность, бросил вопрос, не оборачиваясь, голос его был ровным, но в нём висела невысказанная тревога: — Этот странный ветер... полчаса назад. Который смел пол-леса на севере. Нара, это была ты? Хикару резко остановилась, словно наткнувшись на невидимую, холодную стену. Идущий следом за ней Токоями едва успел затормозить, чуть не врезавшись ей в спину. Все обернулись. Её лицо в лунном свете было бледным, как полотно, и абсолютно сосредоточенным. — Я очнулась пятнадцать минут назад, — сказала она чётко, её голос, хриплый от усталости, резал тишину. — Это была не я. Слова повисли в воздухе, холодные и тяжёлые, как свинцовые гири. Все замерли. Шестерёнки в умах начали крутиться с бешеной скоростью. Если не она... то кто? Кто-то с причудой, похожей на её? У кого-то из напавших? Или... Мысль ударила Хикару с такой силой, что у неё на мгновение потемнело в глазах. Чёртов Араками. Она не проронила ни звука, лишь глаза сузились до опасных щелочек, в них вспыхнуло знакомое, леденящее пламя — смесь ярости и живого, острого страха. Она непроизвольно ускорила шаг, сбивая оговоренную расстановку, поровнявшись с Шоджи, который шёл впереди. Её шаги стали быстрее, порывистее, она словно почуяла след, уловила нить в этом хаосе. Именно в этот момент из-за деревьев, целые и невредимые, но с перекошенными от страха лицами, выбежали Урарака и Цую. — Вы здесь! — почти всхлипнула Урарака от облегчения, хватая Тодороки за руку. Общее внимание на секунду переключилось на них. И Хикару периферийным зрением, в этот самый миг отвлечения, увидела. Лёгкое, почти призрачное шевеление в кронах деревьев сзади. Там, где секунду назад были Бакуго и Токоями, теперь — пустота. Хаос, холодный и беззвучный, поселился в группе. А потом, с лёгким, почти невесомым шуршанием листьев, на низко нависающей ветке прямо перед ними, как кошмарная птица, приземлился злодей в белой, ухмыляющейся маске. В его руках, с гипнотической лёгкостью, вращались два простых, тёмных шарика. Его голова была слегка склонена набок, будто он изучал интересных насекомых. — Нашёл — прозвучал его голос, весёлый, певучий, и от этого в разы более чудовищный. Злодей в маске сидел на ветке, беззаботно вращая шарики. Его поза была расслабленной и небрежной. Она не видела, куда делись Бакуго и Токоями. Её взгляд был прикован к маске. Тодороки мгновенно принял боевую стойку,  сбрасывая тело парня из параллели в руки одноклассниц, оттесняя Урараку и Цую за свою спину. Шоджи развернул несколько щупалец-ушей в разные стороны, пытаясь уловить малейший звук. — Где они? — прорычал Тодороки, его левая рука уже покрылась инеем, права замерла в готовности выстрелить пламенем. — О, ваши друзья? — маска склонилась на другой бок. — Полная изоляция. Ни звука, ни связи, ни выхода. Миниатюрные миры.  В этот момент один из шариков в его руке исчез. Её взгляд прилип к шару. Значит они там, в клетках. — Отпусти их! — крикнул Мидория, находясь на спине Шоджи  — Или что? — маска склонилась набок, с любопытством наблюдая за их реакцией. — Разобьёте шары? Интересно, что будет с содержимым при резком разрушении…Нет, вы не рискнёте. Вы герои. Вы будете искать аккуратный способ. А у меня… есть время. — Ты ошибся, появившись перед нами в одиночку. — холодно сказал Тодороки, и стена льда начала нарастать перед группой, создавая укрытие. — Одиночку? — маска засмеялась, и это был сухой, колючий звук. В его руке появился второй шарик. — Я никогда не бываю один. Я просто… делю внимание. Вдруг появился ветер. Не яростный и режущий, как у Хикару, а неестественный. Он был тихим, но ощутимым, обволакивающим — как дыхание спящего гиганта. Он гладил лица, шелестел листьями, но в нём не было жизни. Все инстинктивно повернулись к Хикару. Но она не двигалась. Её руки висели вдоль тела, лицо было застывшей маской. Лишь глаза, широко раскрытые, отражали не сосредоточенность, а шок. Чистый, немой, парализующий ужас. Её сковала память. Память о таком же ветре, наполнявшем их дом в ту ночь. Ветер, пахнущий не лесной сыростью, а медью и пеплом. Она чувствовала его. В каждой молекуле этого чужого воздуха. Сомнений не было. Араками. И тогда он просто появился. Как будто всегда был там. Рядом с фокусником на ветке, словно соскользнув из самой тени, встал парень. На лет пять-шесть старше их. Высокий, стройный, в длинном чёрном плаще, развевающемся в его ветре. Волосы — белые, как первый снег, но к самым концам, резко и неестественно, переходящие в угольную черноту. Такие же, как у неё. Хикару не дышала. Ноги будто вросли в землю. Она тысячу раз представляла эту встречу. Видела, как разрывает его своими вихрями, как плавит асфальт под его ногами, как кричит ему в лицо всё, что копилось годами. Но сейчас она могла только стоять. Стоять и тупо смотреть на него, как на одно из чудищ из мифологии — страшное, невозможное, но реальное. Он был здесь. Узнавая своего палача. Араками медленно перевёл взгляд с фокусника на неё. Его глаза, такие же темный, как её, но пустые, как стекло озера в безлунную ночь, скользнули по её больничной одежде, по перебинтованной руке, по босым, окровавленным ногам. Задержались на её лице — на этом ошарашенном, детском взгляде, полном немого вопроса и неверия. В уголках его губ дрогнуло что-то. Не улыбка. Скорее отголосок холодного, безразличного интереса. — Хикару — произнёс он. Голос был низким, ровным, без единой нотки узнавания или тепла. Имя в его устах прозвучало как диагноз. Кто-то рядом с ней — кажется, Урарака — хрипло, сдавленно спросила: «Э-это… твой… брат?» Она не ответила. Ее горло сжалось. Брат. Слово, от которого теперь веяло морозом могилы. — До встречи, детишки! — фокусник в маске весело помахал рукой, и его фигура растворилась. Араками остался один. На тонкой ветке, которая даже не прогнулась под ним. Его взгляд — пустой, как поверхность мертвой планеты — медленно проплыл по ним. Урарака и Цую инстинктивно вжались друг в друга, дыхание у них перехватило. Тодороки застыл в полуприседе, лед и пламя замерли в ожидании на его руках, лицо — маска концентрации. Мидория, сжатый в пружину, смотрел на Хикару. Он видел её спину — тонкую, вздрагивающую под больничной тканью. Она стояла, превратившись в памятник собственному шоку. Удар пришёл снизу. Кулак, ввинченный точно в солнечное сплетение, выбросил из неё весь воздух одним сплошным, беззвучным. Боль вспыхнула ослепительной звездой, заставив мир на миг поплыть. Но вместе с болью в виски ударила волна кипятка — ярость, отчаяние, позор. Она согнулась пополам, почти касаясь лбом земли, и сделала новый вдох. Воздух ворвался в лёгкие с таким сиплым, свистящим ревом, что из её ноздрей и ушей действительно вырвались клубы пара — физическое воплощение перегретого до предела унижения. Оцепенение разорвалось. Её глаза, налитые кровью и слезами, поднялись на него. Ненависть, выдержанная годами в темноте, готовая взорваться. Она сгруппировалась, как дикий зверь перед прыжком, плечи вздыбились, пальцы вцепились в собственные ладони так, что под ногтями выступила кровь. Звук, вырвавшийся из её горла, был как скрежет. Когда-то этот самый мальчик, который когда-то, много лет назад, учил её завязывать шнурки. Чьи пальцы, такие же длинные и тонкие, как сейчас, с невозмутимым терпением показывали ей узел раз за разом, пока у неё не получилось. Она вдруг вспомнила запах его рубашки, когда он случайно задел её щекой, наклоняясь — запах чистого хлопка и чего-то ещё, своего, мальчишеского. Она вспомнила, как он однажды поделился с ней последней конфетой, молча положив её ей в ладонь, а сам отвернулся к окну, делая вид, что наблюдает за дождём. Она рванула вперёд. Слепо. Отчаянно. Просто чтобы вмазать кулаком в это бесстрастное, идеальное лицо. И упёрлась в ледяную стену, выросшую перед ней по воле Тодороки. Шото инстинктивно бросился между ней и угрозой. — Не мешай блять! — её хрип был не голосом, а воплем порванных голосовых связок, полным такой личной, обжигающей боли, что Тодороки отпрянул, как от удара током. В её глазах горело: «Это моё. Не смей лезть!» Второй удар — короткий, отточенный апперкот под самое сердце. Воздух снова покинул её, теперь с привкусом крови на языке. Она захлебнулась, споткнулась, но не упала. Выплюнула алую слюну на мох и, не выпрямляясь, снова бросилась на него. Её кулаки, локти, колени — всё превратилось в оружие, усиленное порывами дикого, яростного ветра. Каждый удар сопровождался хриплым выкриком — обрывком немого диалога, что она вела с ним в голове всю жизнь: Хлёсткий удар ногой с вихрем у пятки. Он парировал предплечьем, и ветер разбился о него, как о скалу. Серия крюков, каждый из которых он отклонял минимальным движением головы или корпуса. Его волосы даже не шелохнулись. Была попытка захвата, которую он разорвал одним резким движением кисти. Боль пронзила её запястье. Араками не нападал. Его ответы были лаконичными, убийственно точными. Лёгкий уклон. Точный блок. Короткая, жёсткая контратака в уже ушибленное ребро, в подбородок, в коленную чашечку. — Эмоциональный шум, — произнёс он наконец, голос ровный, как гул трансформатора. — Ты всё ещё привносишь в силу слишком много себя. Это слабость. — Молчи!  Он не удостоил её ответом. Вместо этого Араками сделал то, что Хикару в ярости не сразу осознала: он сменил плоскость боя. Лёгким, почти небрежным движением руки вверх он не поднял себя — он отменил под ногами у неё землю. В полёте, контролируемом не её ветром. Яростный выпад превратился в беспомощный взмах в пустоте. Араками же поднялся навстречу. Теперь они парили в двадцати метрах над землёй, в зоне, где не было ни деревьев, ни укрытий, только холодный ночной воздух и далёкие звёзды. Её дыхание, ещё недавно сбивчивое и хриплое, выровнялось, превратившись в резкие, короткие выдохи, синхронизированные с движениями. Она провела рукой по сложной, невидимой траектории. С разных сторон от Араками, одновременно родились и ринулись к нему три тончайших, свистящих лезвия из сжатого ветра. Они летели с расчётом: одно — прямо в грудь, второе — сбоку, на уровне пояса, чтобы ограничить манёвр, третье — снизу, по диагонали, перекрывая возможность резкого сброса высоты. Он наконец сдвинулся с места. Сместился — лёгким, танцевальным движением корпуса вправо-вверх, позволяя двум лезвиям пройти в сантиметрах от его плаща. Третье, нижнее, он не стал избегать. Его собственная рука в чёрной перчатке метнулась вниз, и на её раскрытой ладони воздух сгустился в матово-мерцающий диск. Лезвие Хикару ударило в него с сухим, высоким звоном, как клинок о камень, и рассыпалось на искры. Пока он парировал, она исчезла выйдя из зоны его прямого взгляда, использовав собственную атаку как визуальную помеху. Она рванула вниз, сделав резкую петлю, и вынырнула уже сверху-сбоку, за его левым плечом, в слепой зоне. И сразу же — новый залп: два сжатых воздушных молота, летящих по дуге, чтобы ударить с двух сторон. Он снова отреагировал — быстрее, чем она ожидала. Его тело, казалось, предвидело её манёвр. Он не обернулся. Он позволил своему парению прерваться, на мгновение сделав своё тело тяжелее, и камнем провалился вниз на пару метров. Молоты просвистели над его головой. А в следующее мгновение, ещё находясь в падении, он послал в её сторону атаку, короткую, плотную волну воздуха, которая ударила по пространству перед ней, сотрясая и дестабилизируя потоки, на которых она держалась. Хикару откинуло, как на порыве ветра. Она кувыркнулась в воздухе, теряя ориентацию, но инстинктивно выправилась, снова найдя точку опоры в своей стихии. И снова ринулась в атаку. Она двигалась не по прямой, а по сложной, ломаной траектории, постоянно меняя высоту и угол, исчезая в тенях ночного неба и появляясь с неожиданных направлений. Каждое её появление сопровождалось новым выпадом: то градом острых, как иглы, струй ветра, то мощным, размашистым ударом невидимой дубины сжатого воздуха, то внезапной попыткой создать область разрежения вокруг его головы, чтобы вырвать дыхание. Он отвечал. Всё. Каждый раз. Он летел через этот хаос, который она создавала. Медленно, неуклонно, не обращая внимания на брызги. Она кружила вокруг него, как оса, жалящая неуязвимого стального колосса. С каждой неудачной атакой её движения становились резче, траектории — предсказуемее. Внутри клокотало недоумение, смешиваясь с яростью и тем самым, холодным семенем отчаяния, которое он посеял ранее. Почему? Почему он не бьёт? Чего он ждёт? Он смотрел на неё своими пустыми глазами, и ей казалось, что он не просто видит её движения — он видит саму схему её атаки, алгоритм её ярости, и просто ждёт, когда она совершит предсказуемую ошибку или, что ещё хуже, исчерпает себя. Он позволял ей выкладываться на полную, показывая, что даже её лучшее — ничто перед его бесстрастным, абсолютным контролем. На пике очередного выброса лезвий, в момент, когда её фигура на миг скрылась в собственном же вихре, она не продолжила движение, а свернула пространство вокруг себя. Всё это заняло долю секунды. И в следующее мгновение она материализовалась прямо позади него, в его слепой зоне. В её уже вытянутой руке, сведённой в коготь, уже пульсировала готовая к выстрелу Винкулен. Она просто выпустила её ему в спину, в основание черепа. Но Араками уже поворачивался. Не от быстрой реакции. От предвидения. Её исчезновение, искажение потоков — всё это оставило рябь в «воде» его контролируемой атмосферы. Он не видел её. Он чувствовал аномалию. Его отклонение было минимальным — лишь лёгкий, изящный поворот плеча. Сфера, способная раздробить бетон, просвистела в сантиметре от его виска, уносясь в ночное небо и рассеиваясь где-то вдали с глухим хлопком. Ответ не заставил себя ждать. Он даже не ударил её. Он просто выдохнул. Коротко, резко. И из его губ вырвалось копьё — узкий, невидимый снаряд сжатой атмосферы, который ударил её в центр груди. Не было взрыва, только невероятное давление, отбросившее её, как пушинку. Она кувыркнулась в воздухе, потеряв контроль, и с глухим ударом врезалась в склон небольшого холма, в полукилометре от поляны с одноклассниками. Боль. Всё тело кричало от боли. Рёбра горели, в глазах потемнело, изо рта снова потекла кровь. Она лежала, вдавленная в землю, слушая, как её сердце колотится в разбитой грудной клетке. Она подняла голову, выплюнув комок грязи и крови. Вдали, над лесом, он парил, как тёмный ангел, всё так же безупречный, всё так же ждущий. И тут её взгляд упал на землю под её руками. На твёрдую, холодную, реальную землю. И память нахлынула — не из детства, а из сегодняшнего утра. Адское напряжение каждой мышцы. Вкус крови и пота. Невероятная, душащая тяжесть, которая поддалась. Которая оторвалась от земли по её воле. Её пальцы, дрожащие, впились в грунт. Она не будет поднимать целое поле. У неё нет сил. Но она может поднять достаточно. Она встала на колени, потом на ноги. Дышала она прерывисто, хрипло. Каждый вздох отдавался болью в боку. Она подняла руки к земле вокруг себя. И начала рвать. Это не было изящно. Это было варварски. Грубо. Её ветер, дикий и яростный, вгрызался в почву не скальпелем, как тогда у Пикси-Боб, а когтями. Пласты земли, камни, вывернутые корни — десятки кусков, каждый размером с небольшой автомобиль, — один за другим отрывались от материнского пласта с глухим, сухим рваным звуком. Отчаянно быстро. Каждый кусок был меньше того гигантского монолита, но их было много, и они поднимались как щетина на спине разъярённого зверя. Она оставляла их на месте, лишь приподняв на сантиметр, удерживая тончайшей воздушной прокладкой, чтобы они не просели. Сверху они выглядели как обычная земля, покрытая травой листьями. Ничего не выдавало заложенную под поверхностью бомбу из сотен тонн материи. Всё это она делала, пряча свои истинные жесты, стоя почти неподвижно, лишь слегка шевеля кончиками пальцев, спрятанных за спиной. Её лицо было искажено не только болью, но и напряжением двойной игры — отвлекающей мимикой ярости и адской внутренней концентрацией. Он наблюдал. Парил на том же уровне, его пустой взгляд скользнул по её явно истощённой фигуре, по дрожащим рукам, по лицу, выражавшему, казалось, лишь бессильную злобу. Он видел её усталость, её тщетные попытки атаковать воздухом. Возможно, в его аналитическом уме это фиксировалось как окончание ресурса. Как переход в отчаянную, но предсказуемую фазу. Он двинулся. Плавно, беззвучно, с той же ужасающей скоростью. Он летел прямо на неё, его рука уже была поднята для очередного, окончательного жеста. Он не смотрел под ноги. Зачем? Земля была землёй. Его внимание было приковано к ней, к её рукам, к пространству вокруг неё в воздухе. Он оказался прямо над ней, в зоне досягаемости. Не физической боль — а та, что глубже, острее, невыносимее. Боль от осознания необратимой потери. Того мальчика больше не было. Его убили. Убил тот, кто сейчас смотрел на неё этими стеклянными глазами. Её брат был мёртв. А этот… этот был чем-то другим. Его оболочкой. Его тенью, вывернутой наизнанку. Слёзы, которые она так отчаянно сдерживала, хлынули ручьём, смешиваясь с кровью и грязью на её лице. Она стояла, опустив руки, и плакала. Беззвучно. Стояла и смотрела на него — на этого чужого, который носил лицо её брата — и плакала обо всём: о маме, чью улыбку она уже начала забывать; о папе, чей смех теперь звучал в памяти как далёкое эхо; о доме, который пах хлебом и солнцем; о той ночи, которая украла у неё всё; и о нём. О мальчике с белыми волосами, который делился конфетами и учил завязывать шнурки. Араками наблюдал за её слезами. Его лицо оставалось непроницаемым. Ни тени сочувствия, ни проблеска узнавания. Но он не двигался. Не атаковал. Он просто парил в нескольких метрах от неё, изучая её, как учёный изучает интересный, но не до конца понятный феномен. — Ты не мой брат — прошептала она хрипло, и её голос, сорванный криками и плачем, прозвучал в мёртвой тишине после взрыва с леденящей ясностью. — Мой брат умер в тот день. Вместе с мамой и папой. Впервые за всю их встречу на лице Араками появилось что-то, что можно было бы интерпретировать как реакцию. Он медленно, почти незаметно кивнул — один-единственный, короткий жест. — Верно — сказал он своим ровным, безжизненным голосом. И Хикару, собрав последние капли концентрации и воли, хлопнула ладонями перед собой. Всё облако земли — десятки тонн грубой материи — сгруппировалось по грубой силового команде и ринулось вперёд, навстречу ему. На миг он исчез. Поглощённый плотным, быстро сжимающимся шаром из грунта и камней, который, набрав массу, с глухим стоном завис в воздухе. Хикару, обессилев, опустилась ниже, тяжело дыша, не сводя глаз со своего творения. Его безупречное, предвосхищающее движение, рассчитанное на воздушную атаку, на этот раз оказалось бесполезным. Угроза пришла не сверху, а снизу и со всех сторон одновременно, накрывая его целиком до того, как он смог среагировать на истинный источник опасности. Первые секунды ничего не происходило. Шар висел, неподвижный и грозный. Нара обессилено выдохнула, не веря своим глазам. Внезапно и звучно шар взорвался. Гигантские, многотонные куски спрессованной земли и камней, скреплённые её волей, разлетелись во все стороны с пушечной скоростью. Одновременно из эпицентра вырвался сферический фронт абсолютно контролируемого ветра Араками — идеально ровная, сокрушительная стена давления, сметающая всё на пути. Земля содрогнулась. Звук был оглушающим, который вытеснил собой весь воздух, заглушил мысли, заставил содрогнуться лес на километры вокруг. Хикару, ещё парящая, скрутившись в комок и заслонив голову скрещенными руками. Клочья земли размером с ее тело пролетали над ней со свистом, врезаясь в деревья с глухими ударами, вырывая новые ямы. Более мелкие камни и комья грязи хлестали по её спине и рукам. Так длилось несколько вечностей. Поток ослаб. Давление спало. Перед ней открылась лунная поверхность — выровненная, лишённая растительности, усыпанная щебнем и обломками зона диаметром в добрую сотню метров. На нём не было ни царапины. Пыль не села на его плечи. Он стоял так же прямо, как и до взрыва. Его руки были опущены вдоль тела. Он даже не смотрел по сторонам на результаты своего удара. Его пустой, безжизненный взгляд был прикован к ней. Пыль, поднятая их боем, медленно оседала, цепляясь за слипшиеся ресницы Хикару, забиваясь в горло едким, удушающим комком. Она протерла глаза грубым рукавом куртки, оставив на лице грязные полосы — словно боевой раскрас. И уставилась на брата. Внезапное оцепенение снова сковало ее изнутри, ледяной плен, в котором застряли ярость, страх и какая-то детская, беспомощная надежда. Все слова ненависти, все проклятия, что копились годами в глубине души, застряли в горле. Они сплелись в один тугой, болезненный узел, который не мог прорваться наружу. Он медленно приблизился, остановившись напротив, и смотрел на нее. Но не как на сестру, не как на живого человека, а как на неодушевлённый предмет. Голос сорвался у нее с губ сам собой, хриплый и надтреснутый от пыли и сдержанных рыданий: — Зачем? — это был даже не вопрос, а выдох, стон израненной души. В этот миг она забыла про бессонные ночи, когда тени на стене казались силуэтом, про ноющую боль в каждом мускуле, про годы бесконечной погони. Весь мир сжался, до размеров его фигуры и этой одной, жгучей неопределенности. — Скажи, зачем? — ее голос дрогнул, и в нем проступили нотки той девочки, которую он когда-то оставил на пепелище их старой жизни. А потом этот ком в горле взорвался. Ярость, горячая и слепая, сожгла остатки оцепенения. — ЗАЧЕМ?! — ее крик разорвал тишину, дикий и полный непереносимой боли. Рука взметнулась сама, и синяя сфера, сгусток скомканного ветра, рванулась в него. Он уклонился. Легко. Почти лениво. Как от назойливой мухи. И это его спокойствие обожгло ее сильнее любого огня. А в следующее мгновение он уже был за её спиной. Его рука схватила её за запястье, дёрнула с такой силой, что суставы скрипнули, а по нервным путям ударила молния боли. Она скривилась, выдохнув стон. — Прости. Это было хуже удара. Хуже насмешки. Его голос звучал ровно, низко, совершенно безжизненно. В этом «прости» не было ни капли раскаяния, ни искры тепла. Слезы хлынули из ее глаз новым, яростным потоком, смывая грязь и унижение. Она не ждала извинений! Она жаждала объяснений. С отвращением — к себе, к своей слабости, к нему, — она дернулась, вырывая руку. Кожа под его пальцами горела. И снова — в атаку. Теперь уже не думая, не рассчитывая, повинуясь лишь животному порыву. Бой потерял хореографическую чёткость. Он стал сухим физически, но весь сотканным из ярости, боли, отчаяния и странной, изматывающей горечи. Удары летели часто, но уже не с тем расчётом. Он тоже начал атаковать в ответ, не калеча, но отбрасывая и отвечая. В каком-то безумном порыве Хикару пропустила удар, но ее палец скользнул по его запястью. Осталась тонкая, алая ниточка. Капля крови, темная и живая, выступила на его бледной коже. Но на лице Араками — ни единой морщинки. Ни тени боли, удивления, злости. Каменная маска. Он пнул ее, поддев спрессованным потоком ветра под колени. Мир опрокинулся. Но, кувыркнувшись в воздухе с кошачьей, вымученной грацией, она снова встала в стойку, подняв себя вверх вихрем, который выл от ее бессилия. Сквозь пелену усталости и слез она яростно швыряла в него сферы «Винкулена». Он уворачивался. Точно, без единого лишнего движения. И тогда, следуя внезапной догадке, она стала гнать его. — Как ты вообще засыпаешь по ночам, Араками?! — выкрикнула она, и голос ее хрипел — Как и все люди — чуть запыхавшись, ответил он, отбивая очередную сферу в сторону. — Не ври! Что ты чувствовал, когда убивал их?! — она почти выла. Слезы текли по ее лицу непрерывным соленым потоком. Она не переставала двигаться — то пропадая в вихре, то появляясь вновь с новой атакой. — Чувствовал, что ты вырастешь неплохим бойцом — так же безэмоционально, с легкой одышкой, бросил он он, контратакуя быстрым, резким порывом воздуха, который едва не сбил ее с ног. — Убийца! — это вырвалось у нее как последнее проклятие миру. Голова плыла, земля уходила из-под ног в прямом смысле. Она готова была рухнуть и больше не вставать. Все плыло перед глазами. — Ты… — она произнесла это на рваном, хриплом вдохе — ты чертов эгоист. Я тебя ненавижу. Ветер, сжатый в тугой кулак, ударил ей в живот. И она снова полетела вниз, в кромешную тьму, ощущая на губах соленый привкус собственных слез. — Чтобы узнать свою грань — он повернулся к ней, и в его глазах горел холодный огонь. — Чтобы почувствовать, где заканчиваются твои силы и начинается настоящая смерть. Каждый должен знать этот предел. Иначе он либо недооценит врага, либо переоценит себя. Выйди и продержись. Если сможешь. Слова Тэкаси обрушились на нее. Пробили пелену ненависти и усталости. Ее тело, уже обмякшее, вдруг содрогнулось конвульсивной дрожью. Глаза, затуманенные слезами, широко раскрылись. В них плеснулось недоумение, шок, щемящее, безумное осознание. Пласт воздуха, возникший у нее за спиной в последний миг, мягко, почти нежно, подхватил ее истощенное тело и тут же, с нарастающей мощью, рванул вверх, подбросил к холодным звездам. И из этой высоты, из самой глубины истерзанной души, вырвался крик, в котором сплелись все украденные годы, все ночи страха, вся невыносимая боль предательства — Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! Зрачки сузились в булавки, белки залиты кровавой сеткой лопнувших капилляров. Слезы текли, но не смягчали этого выражения — они лишь подчеркивали его, как дождь на оскале волчицы. Взгляд пылал. Жег. Это был взгляд существа, которого загнали в угол, отняли у него все, даже право на понимание, и теперь ему нечего терять.  — Ты мне не брат! Что-то на миг дрогнуло в его взгляде. Микроскопическая трещинка. Словно лед на озере, по которому пронесся далекий отголосок грома. Он видел ее. И, возможно, в тот момент, восемь лет назад, если бы он знал, то сделал бы по другому... — Твоя ненависть — это всего лишь твоя слабость — произнес он. — Ты цепляешься за прошлое. Оно мешает тебе видеть настоящее. Эти слова стали последней каплей. В них было то самое обесценивание. Ее боль, ее потери, все ее существование свелось к «слабости». — НА, ПОЛУЧАЙ СВОЁ «НАСТОЯЩЕЕ»! — ее голос сорвался на визг, на грани истерики и прорыва. Она отпрянула еще выше, свела ладони над головой. Вся ее воля, вся оставшаяся энергия, вся прожитая боль хлынули в одну точку. Воздух вокруг нее завихрился, загудел, сгустился до состояния жидкого сапфира. Между ее ладонями родилось нечто чудовищное. Пульсирующий шар из воздуха, сжатого до немыслимого предела. Синий, почти черный в центре, испещренный молниями сконцентрированной силы. Он гудел низко, зловеще, и от этого гуда задрожала земля, а в висках застучала адская боль. С искаженным от нечеловеческого напряжения лицом, с хрипом в горле, она бросила его. Прямо в него. Араками, оценив траекторию, мгновенно исчез из зоны поражения. Звук пришел раньше удара — нарастающий, воющий рев, предвестник конца. В последнюю возможную секунду фигуры в чаще — свои и чужие — инстинктивно рванулись в укрытие. Ослепительная голубая воронка с ревом вгрызлась в землю. Свет, грохот, волна, сметающая деревья, как спички. Земля вздыбилась. Облако пыли и обломков, озаренное изнутри синим заревом, поднялось гигантским грибом. Когда грохот стих, сменившись оглушительным звоном, в центре зоны царила мертвая тишина и дымящийся кратер. Ни врагов, ни следов боя. Только рана на теле леса. Хикару, обессиленная, висящая в воздухе на последних потоках, с ужасом смотрела на результат своей ярости. Её руки безвольно опустились. Где её одноклассники? Что она натворила? А где-то на краю этого ада, из-под завала веток, выползали, кашляя и заливаясь кровью из ушей и носа, выжившие. Испуганные, но живые. И среди них — знакомые лица. Её атака, слепая и яростная, смела угрозу, но едва не смела и тех, кого она пыталась... не то чтобы спасти... а просто не дать умереть. Мидория, Урарака, Тодороки, другие... Они поднимались, шатаясь. И их взгляды, полные шока, непонимания и тихого, леденящего ужаса, медленно поднимались к ней. Ужас и переживание в их глазах был направлен на нее. Высоко в небе, над этим апокалипсисом, бесстрастно парил Араками. Из-под дальних завалов выбрались оставшиеся злодеи. Один, с перебитой рукой, хрипло захохотал, указывая на Хикару. — Смотри-ка, геройская шавка сама за нас работу делает! Чуть своих же не похоронила! Ха! Хороший выстрел, девочка! Араками даже не взглянул на них. Он лишь слегка развернул ладонь в их сторону. И смешки тут же оборвались, сменившись ужасом. Так, без единого слова. И в этот момент, с тем же лёгким шуршанием, словно из трещины в самой реальности, появился Фокусник. Он стоял на краю ямы, беззаботно вращая в пальцах два тёмных шарика. Его взгляд скользнул по Араками, потом по Хикару, и остановился на группе учеников. — Что ж, представление, кажется, подходит к концу — прозвучал его весёлый, жутковатый голос. — Забираем свой приз и уходим. Не скучайте! Он подбросил шарики. Те лопнули. Из одного выпал, едва дыша, Токоями. Из второго — Кацуки Бакуго. Он приземлился на ноги, яростно озираясь, и Араками двинулся. Оказался рядом еще до щелчка запалов. Холодная рука в перчатке сжала горло Бакуго, приподняв его. — Мразь! — заревел Бакуго, тщетно пытаясь вырваться. За спиной Араками воздух заискрился фиолетовым — открывался портал. — НЕТ! Крики слились воедино. Мидория, забыв про сломанные руки, срывался с места, его лицо искажено ужасом и решимостью. Хикару была быстрее. Последний резерв отчаяния выплеснулся наружу. Она пронеслась мимо Мидории, не видя его. Ее глаза, залитые слезами, горели одной целью. Она тянулась не к Бакуго. Она тянулась к Араками. Чтобы вцепиться, чтобы разорвать, чтобы наконец получить ответ. — Убей и забери меня! — кричала она, но это было как кричать в бетонную стену. Слезы лились ручьями, смешиваясь с пылью и кровью. Голая, детская, отчаянная мольба, которую она давила в себе годами. «Забери меня. Не оставляй одну. Или убей. Но не игнорируй». Бакуго, задыхаясь, поймал ее взгляд. И в его злости мелькнуло непонимание. Шок от этой обнаженной боли на лице того, кого он считал невероятно сильным соперником. Араками лишь холодно наблюдал. Его пустой взгляд скользнул по ее искаженному лицу, по несущемуся Мидории. Он просто... пожал плечами. Легкое, небрежное движение. Хикару была уже в сантиметре от него, ее пальцы почти касались ткани его плаща. — АРАКАМИ! И мир растворился. Портал поглотил Араками и Бакуго бесшумно, оставив после себя лишь сиреневый туман и абсолютную пустоту. Хикару застыла в пустоте. Ее крик застрял в горле, превратившись в беззвучный, надрывный стон, в конвульсивный вздох. Руки, вытянутые вперед, сжались в пустые кулаки. Ветер, теперь уже просто ночной, бездушный ветер, разносил пыль по свежевырытому кратеру. Игры были окончены. Цена — подсчитана. Её дыхание было прерывистым, хриплым. Она не плакала больше. Слёзы высохли, оставив после себя лишь стянутую маску из грязи, соли и запёкшейся крови. Она выглядела как раненый зверь, загнанный в самый дальний угол ловушкой. Её лицо было искажено гримасой боли, смешанной с таким бешенством, что, казалось, воздух вокруг неё трещал от статики. Волосы стояли дыбом, синие, поломанные пальцы впились в ладони. Она повернулась и пошла, не оглядываясь на дыру в земле, оставленный её собственной рукой. Шла неряшливо, по-пьяному, ступни в сдертой коже жгуче ощущали каждую крупицу земли, каждый острый камешек. Голова тяжело раскачивалась на шее, мир плыл и двоился. Она была готова рухнуть, но какое-то упрямство, заставляло её ставить одну ногу перед другой. Она сделала шаг. Потом ещё один. Шатко, неуверенно, как новорождённый оленёнок на обледеневшем склоне. Её ноги, покрытые ссадинами и синяками, почти не слушались, подкашиваясь в коленях. — Нара! — голос одноклассницы дрожал. Она шагнула вперёд, протянув руку, чтобы поддержать. — Дай я... дай мы тебе поможем... Хикару даже не взглянула на неё. Она просто прошла мимо, будто Урарака была призраком. Её плечо слегка задело протянутую руку, и та безвольно опустилась. Изуку Мидория, с лицом, сочувствия загородил ей путь. Его глаза тоже были полны слёз — от боли, от поражения, от понимания её муки. — Нара, прошу — начал он, голос его был тихим, но настойчивым, полным той дурацкой, непоколебимой веры, что двигала им всегда. — мы найдём способ... Она остановилась. На миг её взгляд сфокусировался на нём. Но в её глазах не было узнавания, не было связи. Был только густой, непробиваемый туман отчаяния. Она посмотрела сквозь него, как сквозь стекло, и снова пошла вперёд, заставив его отступить. Его слова разбились о ледяную стену её молчания. Она споткнулась. Оступилась о собственный подкашивающийся шаг и пошатнулась, едва не рухнув лицом в пыль. В этот момент сбоку, молча и решительно, подошёл Шото Тодороки. Его лицо было невозмутимым, но в глазах читалась тревога. Он почти коснулся ее, чтобы поддержать, но она с трудом увильнула. Пока она брела, к месту боя стали подтягиваться и другие раненые, те, что были завязаны в схватки на периферии, но избежали главного удара. Их лица были бледными, движения скованными от боли и адреналиновой отдачи. И тут же, со стороны лагеря, послышались быстрые шаги и приглушённые голоса. Прибыли классные руководители — Влад Кинг, запыхавшийся и с лицом, искажённым тревогой, и Айзава, чей острый взгляд мгновенно сканировал разрушения, оценивая масштаб катастрофы. За ними, толпой, прибежали оставшиеся ученики. В этом хаосе прозвучал хриплый, режущий голос Шоты. Он окинул взглядом группу — Мидорию со сломанными руками, потрёпанных, но целых одноклассников, пустое место в их строю. — Где Бакуго? — спросил он прямо, без предисловий. Повисла гробовая тишина. — Б-бакуго-кун… они похитили... Айзава тяжело, будто под грузом всей вины мира, кивнул. Глубокий, беззвучный вздох поднял и опустил его плечи под тканью костюма. Бакуго похитили. Провал. Провал тотальный. — Всем — его голос прозвучал резко, возвращая всех к реальности, — заходим в лагерь. Немедленно. Держитесь группами, помогайте раненым. Ожидаем срочной эвакуации. Никакой самодеятельности. Хикару стояла немного в стороне от всех. Она не смотрела на учителей, не смотрела на одноклассников. Её взгляд был прикован к земле у своих ног, к тёмным пятнам, которые оставляли её ступни. Голова кружилась так, что казалось, вот-вот оторвётся и улетит в чёрную бездну. Она едва удерживала равновесие, её тело раскачивалось, как тростник на ветру, но она стояла. Потом она почувствовала знакомый солёно-медный привкус во рту. Алая струйка, она быстро катилась по её губе, подбородку, и капля за каплей падала на грязную, разорванную больничную одежду, расплываясь маленькими, зловещими алыми цветками на светлой ткани. Она даже не попыталась её остановить. Её мысли были далеко. Они были с ним. С Араками. А сквозь образ его холодного, пустого лица, как проклятие, прорывались старые, выжженные картины. Родители. Кровь на полу. Тишина, громче любого звука. Эти два предательства, разделённые годами, сплелись в один тугой узел в её висках, давя и лишая остатков разума. Когда она наконец подняла голову, чтобы сделать следующий шаг к лагерю, её взгляд был пустым. Движение вокруг неё стало хаотичным. Учителя отдавали распоряжения, Иида и Киришима помогали поднимать самых пострадавших, Момо с трудом создавала носилки. Вдруг из группы к ней, почти бегом, бросилась Мина Ашидо. Её обычно весёлое лицо было мокрым от слёз, глаза огромными от шока и успуга. Она увидела кровь, текущую из носа Хикару.  — Нара! — её голос прозвучал громко. Она поравнялась с ней, пытаясь заглянуть в лицо, и осторожно протянула руку, не касаясь, но преграждая путь взмахом. — Остановись, пожалуйста! Нужно остановить кровь, посмотреть раны... Хикару наконец замедлила шаг. Не из-за слов. Про потому, что в её поле зрения возникло движение. Её головы медленно повернулась, взгляд без фокуса скользнул по лицу Мины. Она видела, как двигаются губы. Видела озабоченную гримасу, блеск слёз на щеках. Но звука не было. Вернее был, звон, заполнявший всё её сознание, словно её голову накрыли колоколом. Он заглушал всё. Она уставилась на губы Мины, пытаясь по их форме угадать слова. Её собственное лицо оставалось маской из грязи и запёкшейся крови, без единой эмоции, кроме глубочайшего изнеможения. В глазах читалась лишь тупая попытка понять. Мина, увидев эту пустоту, эту попытку «прочесть» её речь по губам, замерла. Её собственная тревога сменилась леденящим ужасом. — Ты... ты не слышишь меня? — прошептала она, и её рука, всё ещё протянутая, задрожала. Голова её медленно, почти непроизвольно, замоталась из стороны в сторону. Её горло скривилось в попытке что-то произнести, отозваться на этот размытый образ перед ней, на эти беззвучно двигающиеся губы. Из её пересохших, потрескавшихся губ с трудом вырвался хрип. — Я… Больше ничего не вышло. Только этот один сломанный слог, что у Мины, стоящей перед ней, снова навернулись слёзы.  — Я поняла. Ничего не говори, — прошептала Мина, и её голос прерывался от слёз. Она стояла перед Хикару, видя эту пустоту и немыслимую усталость в её едва приоткрытых глазах. Не решаясь обнять, она осторожно, будто боясь спугнуть раненую птицу, протянула руку. Её кожа, тёплая и бархатистая от слизи, медленно коснулась руки Хикару, проверяя реакцию. Нара даже не дрогнула. Она просто стояла, беззвучно дрожа от остаточного напряжения, которое сотрясало её изнутри, как перегретый мотор. В этот момент к ним, тяжело ступая по развороченной земле, подошёл Айзава. Его глаза, обычно скрытые подспудной сонливостью, сейчас были широко раскрыты и остры. Внешне всё было терпимо. Кровь из носа, уже замедляющая свой поток и запекающаяся в корку на губе. Разодранные в клочья ладони, из которых сочилась алая роса. Ступни, с которых была содрана кожа и которые оставляли на земле влажные, красноватые отпечатки. Ушибы, ссадины. Ничего, что требовало бы немедленного жгута или экстренной реанимации здесь и сейчас., — Да ты каменная — волнительно выдохнула Ашидо, убирая руку, понимая, что не может достучаться. Сэнсей помнил. Он помнил, как днём эта девчонка подняла в небо громадину земли, что уже тогда казалось пугающим. А спустя несколько часов она ринулась в настоящий бой. Он видел остаточное напряжение, запечатанное в её теле, как сжатая пружина в сломанном механизме. Оно читалось в каждой линии: в тугой, как трос, шее; в венах, набухших на висках; в челюсти, сведённой так, что, казалось, вот-вот раскрошатся зубы; в плечах, поднятых к ушам в вечной готовности к удару.  Долгих уговоров не было времени. Он шагнул вперёд и бесцеремонно, но не грубо, взял её на руки. Она не сопротивлялась. Не издала звука протеста. В её полузакрытых глазах, мелькнувших перед его лицом, не вспыхнуло ни искры осознания происходящего. Она пребывала в другом измерении, за толстым, звуконепроницаемым стеклом шока, куда не долетали ни прикосновения, ни голоса, ни запах гари и крови. Её веки наконец полностью закрылись. С запекшихся губ сорвался сдавленный, непонятный звук: — Ар… И затем её голова бессильно откинулась ему на плечо. Всё напряжение разом покинуло тело, превратив его в тяжелый, безвольный груз. Она погрузилась в небытие, спасённая от себя же потерей сознания. Айзава, держа её на руках, почувствовал неестественную лёгкость и в то же время хрупкость этой ноши. Внешне его лицо оставалось каменной маской спокойствия, но внутри всё сжималось. Два кризиса одновременно. Похищенный ученик, за судьбу которого уже закипела охота. И вот эта — с подорванной психикой, на грани физического срыва, с силой, способной крушить миры и едва не стёршей с лица земли её же товарищей. Оба провала легли на его плечи тяжким грузом ответственности. Он сам понёс бесчувственную Хикару в сторону лагеря, её окровавленные руки безвольно болтались в такт его шагам. В его движениях не было суеты, только отточенная решимость. Но в глубине запавших глаз горела тревога. Битва была проиграна.