Война за правосудие

Они шли по давно знакомой Хикару тропе, петлявшей между задворками и глухими заборами. Тишина между ними была густой, нарушаемой только их тяжёлым, ещё не успевшим успокоиться дыханием и скрипом гравия под ногами. И именно в эту тишину Хикару вбросила камень. — От тебя воняет — сказала она ровным, тоном, глядя прямо перед собой. Бакуго, шагавший с полшага сзади, замер на миг. Потом медленно, будто шестерёнки в его голове со скрежетом провернулись, перевёл на неё взгляд. И вся та задумчивая, угрюмая отрешённость, что была на его лице в руинах, испарилась, сгорела в одно мгновение.  — ЧТО?! — вырвалось у него, голос сорвался на хрип. — От тебя самой помойкой несет — Я пахну пылью и победой — перебила она его, наконец повернув к нему голову. На её губах играла та самая, невыносимая ухмылка. — А ты — гарью и глупостью. Чувствуешь разницу? Он заскрипел зубами так громко, что, казалось, вот-вот рванёт, тут же, на месте, устроит второй раунд. Но его тело, предательски ноющее и требующее калорий, не поддержало порыв. Он лишь фыркнул и зашагал дальше, специально наступая тяжелее, чтобы поднять больше пыли ей вслед. Хикару рассмеялась — коротко, звонко, несмотря на усталость и боль, продолжила путь. На подходе к узкому, невзрачному переулку, в конце которого виднелась потускневшая вывеска «Менчираши», Бакуго вдруг замедлил шаг. Его взгляд скользнул по обшарпанным стенам, зацепился за знакомый треснутый фонарный столб, и в его памяти чётко всплыла картина: ночь, девчонка в его захвате, дикая, почти невменяемая, вырывающаяся и скрывающаяся именно здесь, в этом самом переулке. Её непонятные кошмары, из-за которых пришлось её почти силой тащить обратно… Смутное, неприятное чувство — смесь досады, недоумения и какой-то странной ответственности — кольнуло его под рёбра. — Это чё? То самое место? — хмуро бросил он, не глядя на неё. Хикару, уже сворачивая в переулок, лишь молча кивнула, один раз, коротко. Объяснений не последовало. Они и не были нужны. Дверь в заведение открылась с привычным для Хикару звяканьем колокольчика. Тёплый, густой воздух, пропитанный ароматами бульона, соевого соуса и жареного теста, обволок их, как одеяло. Нога Хикару переступила порог, и она, не сбавляя шага, громко, по-хозяйски крикнула вглубь: — Менчираши! Добрый вечер! Она направилась прямиком к барной стойке и устроилась на своём привычном стуле с видом завсегдатая. Бакуго, поморщившись от контраста уютной атмосферы и их собственного вида, недовольно плюхнулся на соседний, скрипя стулом. Из-за занавески на кухню высунулась знакомая голова старика Менчираши. Его лицо, изборождённое морщинами, озарилось приветливой улыбкой при виде Хикару, но тут же, скользнув взглядом по её разбитому носу и пыльной, разодранной в клочья одежде, а затем перейдя на ещё более потрёпанного, хмурого Бакуго, улыбка сменилась выражением беспокойства. — О! Нара! Добрый, добрый… — Его взгляд внимательно, без осуждения, оценил их состояние. — Сегодня… с другом? — спросил он осторожно. — Дрались? — добавил он сразу же. Хикару, облокачиваясь на стойку, махнула рукой. — Немного. Размялись. — «Размялись» — проскрипел Бакуго себе под нос, уставившись в потёртую столешницу. Менчираши покачал головой, но не стал читать нотаций. Он лишь указал двумя пальцами сначала на её засохшую кровь под носом, потом на опалённые рукава и сажу на лице. — Разминка, говоришь… Ну-ну. Перед тем как садиться за стол уважающих себя людей — он вежливо, но твёрдо посмотрел на них, — стоит привести себя в порядок. Хикару вздохнула, как ребёнок, которого заставляют мыть руки перед едой, но сползла со стула. Бакуго, после секундного внутреннего сопротивления, тоже грузно поднялся, понимая, что старик прав — есть с руками в саже и крови было бы отвратительно. — Хотя и одежду не помешало бы сменить — добавил он. — Мне внучка сегодня привезла кое-что из дома. Вещи нормальные, чистые. Возьмите, пожалуйста. Не ходить же вам полу голыми по городу, в таком виде ещё и полицейских патруль остановит. Он нагнулся и с кряхтением достал из-под стола объёмный пакет с аккуратно сложенными вещами — мягкими, явно ношеными, но ухоженными. Поставил пакет на стойку. Затем повернулся к старому, видавшему виды шкафчику в углу, порылся на полке и извлёк небольшую, потёртую аптечку с выцветшим красным крестом. Хикару, увидев её, издала короткий, удивлённый звук. — Ух ты — её лицо на миг смягчилось, глаза чуть расширились. — Давно её не видела. Она взяла в руки чемоданчик, и кончики её пальцев дрогнули. Это был тот самый, который она когда-то, оставила у Менчираши «на всякий случай». В те времена, когда голод оказывался важнее собственного здоровья, и она приползала сюда побитая как собака — после отработок, после стычек, после очередного дня, когда мир казался враждебным. — Спасибо большое — сказала она тихо, но искренне. Подняла глаза на старика и коротко, благодарно улыбнулась. Бакуго стоял рядом, засунув здоровую руку в карман, и делал вид, что вся эта сцена его совершенно не касается. Но краем глаза следил. Он умел читать людей. И то, как она сжала аптечку, и этот короткий миг уязвимости — он зафиксировал и убрал в свой внутренний архив. Хикару, уже направляясь в сторону умывальника, обернулась на ходу и крикнула через всё пустое помещение: — Мне как обычно! Двойную порцию! И много зелёного чая, не жалейте сахара! Бакуго, не глядя на неё, буркнул в сторону кухни, чуть повысив голос: — Двойную острую порцию. И чёрный чай. Без сахара. И пошёл следом за ней, в подсобку, где за дверью слышался шум воды. Менчираши, оставшись один, посмотрел им вслед с лёгкой, понимающей усмешкой. Покачал головой, бормоча что-то себе под нос про «современную молодёжь», и скрылся на кухне, откуда уже доносился наваристый аромат лапшм, чеснока и кунжутного масла. Подсобка оказалась именно такой, как описывал Менчираши, — узкой, как пенал, с низким потолком и единственной лампочкой. Здесь пахло мылом, старой древесиной и чем-то неуловимо домашним — может, старыми фотографиями, которые стояли на полке, а может, просто временем, которое застыло в этих стенах. Хикару первой шагнула внутрь, поставила аптечку на узкую полку у зеркала и повесила пакет с вещами на свободный крючок. Обернулась. Бакуго замер в дверях, заполняя собой весь проём. Он был крупным — это всегда бросалось в глаза, но здесь, в тесном пространстве подсобки, его габариты чувствовались особенно остро. Широкие плечи, мощная грудь, руки, которые в спокойном состоянии казались просто большими, а сейчас, покрытые ссадинами и ожогами, выглядели ещё массивнее. Он заполнял собой пространство, делал его ещё более тесным, ещё более душным. — Заходи давай, не кусаюсь — сказала она коротко и отвернулась к раковине. Голос прозвучал устало, без привычной колкости. Каждое слово отдавалось пульсацией в разбитой скуле. — Тьфу, да я и не боюсь — призрительно закатил он глаза, но его обычно громоподобный голос сел. Бой вытянул из него все соки. Он чувствовал, как усталость разливается по мышцам, делая каждое движение невероятно тяжёлым. Он шагнул внутрь. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, отрезая их от основного зала. Пространство сжалось до размеров мышеловки. Стало совсем крошечным — даже дышать пришлось осторожнее, чтобы случайно не коснуться друг друга. Хикару чувствовала его присутствие за спиной — горячее, массивное, напряжённое. От него исходил жар, словно от только что остывающей печи, и терпкий запах пота, взрывчатки и металла. Она первой сунула руки под кран. Вода, ледяная и обжигающая одновременно, полилась по сбитым костяшкам, смывая корку запёкшейся крови и грязи. Она шипела сквозь зубы, но терпела, оттирая каждую царапину. Боль отрезвляла, не давая провалиться в липкое забытье усталости. Бакуго втиснулся рядом. Их плечи соприкасались, когда он протянул руки к воде. От этого случайного касания по её коже пробежали мурашки, но она не отстранилась — некуда. В раковине сразу стало тесно — его ладони были огромными, занимали больше половины пространства. Он сунул их под струю, зашипел сквозь зубы, когда холод обжёг воспалённую кожу. Вода в раковине быстро стала бурой. Они молчали. Только шум воды и прерывистое дыхание нарушали тишину. Он украдкой покосился на неё. В профиль, при тусклом свете лампочки, она выглядела иначе. Не той насмешливой заразой, что доводила его до бешенства. Уставшая. Вымотанная до предела. С запёкшейся кровью под носом и тёмным синяком на скуле. Мокрая чёлка прилипла ко лбу, ресницы слиплись от воды. Обычно в её глазах плясали бесячие чертики, сейчас они потухли, сфокусированные на простой задаче — отмыть руки. Какого черта он вообще согласился идти сюда? Какого черта принял ее руку? Он водой смывал не только грязь, но и липкое, тошнотворное чувство унижения от проигрыша, которое всё ещё вгрызалось в разум. А она, что, больная — звать его пожрать после всего? Он тряхнул головой, отбрасывая мокрые волосы со лба. Нет, он не спросит об этом. Не в этой жизни. Она закончила первой. Выключила воду, отжала руки и, не найдя полотенца, просто вытерла их о штанину рваных спортивных штанов. Потом отошла к аптечке, достала перекись, вату, бинты, мазь. Разложила на полке. Она стояла несколько секунд, тупя взгляд в чемоданчик, не зная, как вести себя. С одной стороны, им жизненно необходимо обработать раны, а с другой — это подразумевало раздеться. Стыдливость — глупая роскошь, когда мышцы дрожат от перенапряжения, а раны саднит. Ее штаны слетели с нее в следующую же секунду. Она взяла в руки перекись и стала лить из бутылька прямо на ноги, шипя от боли и скверно ругаясь. Резкий запах заполнил подсобку. Бакуго отвлекся от раковины, умыв лицо, и обернулся. Застал ее в трусах и футболке, с сосредоточенным лицом, скрипящими зубами, в обрабатывании ран. От неожиданности он моргнул, взгляд сам собой скользнул по длинным ногам, по выпирающим ключицам, по тому, как футболка мешком висит на уставшем теле. Он мигом отвернулся, сведя брови к переносице так, что между ними пролегла глубокая складка. В виске бешено застучало. — Больная — скрипнул он, чувствуя, как предательски теплеют уши. Злость на неё, на себя, на эту дурацкую тесноту вскипела в груди. Нара подняла на него взгляд, полный замешательства. Неужели он… смущен? Эта мысль была настолько дикой, что на секунду даже боль отступила. — Ох, какие мы нежные — подначивая, сказала она. Ей вдруг стало легче от того, что всё вернулось на круги своя. — Завали, не нежный я — рявкнул он, но оскорбление подействовало как надо. Его шорты и майка, точнее то, что от них осталось, слетели следом, приземлившись в мусорку с мокрым шлепком. Кацуки стоял в одних черных боксерах. Он сел на табурет, беря из аптечки еще одну банку перекиси. Раны на его ногах были большие и рваные от ее ветра, некоторые запеклись, а другие кровоточили, стекая тонкими ручейками по мощным бедрам. Нара подняла взгляд и устремила его на его ноги, которые были раз в десять покалеченнее ее, но не сказала ни слова, лишь хмыкнула под нос. Она видела, как вздуваются вены на его руках, когда он просто сжимал бутылёк — даже это движение требовало нечеловеческого усилия над уставшим телом. Он принялся за дело. Шипел, матерился сквозь зубы, заливал перекисью глубокие порезы. Мышцы на ногах напрягались при каждом движении — мощные квадрицепсы, рельефные икры, покрытые сеткой шрамов и свежих ран. Каждое движение было медленным, будто он поднимал штангу, а не просто сгибал ногу. Она старалась не смотреть, но краем глаза всё равно видела — невозможно было не видеть в этом тесном пространстве. В этом аду из пара, металла и усталости. Она обрабатывала свои ноги быстро. Пара царапин, синяк на бедре — ерунда по сравнению с ним. Когда закончила, поднялась, натянула чистые штаны и принялась за руки. Бакуго всё ещё возился с бинтами, пытаясь одной рукой замотать бедро. Получалось криво, неудобно. Пальцы слушались плохо, дрожали от перенапряжения. Он злился — это читалось в каждом резком, рваном движении. Она закончила с руками и повернулась к нему. Несколько секунд наблюдала за его мучениями молча, он уже заматывал свои обожженные ладони. Потом шагнула ближе. От него снова повеяло жаром. — Давай помогу — сказала она, протягивая руку к бинту. — Сам — отрезал он, не глядя. Голос звучал глухо. — Боже, какой упрямый. — Сказал — сам. Она убрала руку. Отошла к раковине, оперлась о край спиной и просто стала ждать. Тяжесть собственного тела была такой, что ноги подкашивались. Прислонившись лбом к прохладному металлу, она прикрыла глаза, слушая его сдавленную ругань. Он боролся с бинтом ещё минуты две. Матерился, дёргал, сбивал в комки. Наконец кое-как закрепил. Но в следующее мгновение бинт развязался и оголил руку, безвольно повиснув грязной тряпкой. Она открыла глаза. Подошла. Протянула руку. — Давай я, бестолковый. Он посмотрел на неё тяжёлым взглядом из-под нахмуренных бровей. Красные круги усталости залегли под глазами. Хотел что-то сказать — желваки заходили на скулах так, что, казалось, кожа треснет. Потом резко выдохнул, сдувая с лица всю злость, и протянул левую руку. Она взяла её, развернула ладонью вверх. Ожоги, ссадины, содранная кожа. Его рука была тяжёлой и горячей в её прохладных ладонях. Взяла перекись, начала обрабатывать. Быстро, умело, молча. Он сидел, смотрел, как она возится с его рукой. Как сосредоточенно хмурится. Как её пальцы — прохладные, в собственных царапинах — касаются его горячей кожи. От каждого прикосновения по руке пробегала дрожь, которая не имела ничего общего с болью или усталостью. Он сжимал зубы и смотрел в стену, пытаясь игнорировать раздирающее грудь чувство, похожее на… благодарность? Он тут же мысленно дал себе пинка за эту слабость. — Готово — сказала она, отпуская левую. Голос её был тих и спокоен. — Давай правую. Он протянул. Она обработала так же быстро. Потом взяла мазь, нанесла на самые повреждённые места. Её пальцы скользили по его ладони, по пальцам, по запястью. Он смотрел на её руки и почему-то не мог отвести взгляд. Ссадины на её костяшках, виднеющиеся через бинты, тонкие запястья, которые только что держали его ладонь. Такая хрупкая и такая чертова упрямая. — Всё — сказала она и отпустила. Она уже разворачивалась к аптечке, поправляла бинты. Движения были замедленными, будто она двигалась под водой — сказалось выматывающее напряжение боя. — Спина — бросила она не оборачиваясь. Он напрягся. Каждая мышца отозвалась тупой болью. — Спина нормально. — Я знаю — она повернулась к нему. В тусклом свете лампочки её глаза казались огромными и совершенно пустыми от усталости. — Ты сам всё можешь, я помню. Но спину ты не обработаешь. — Обработаю. — Ну давай — она чуть склонила голову набок. — Попробуй. Я подожду. Мне всё равно сейчас уже никуда не бежать. Он помолчал. Потом тяжело поднялся с табурета — тело слушалось с трудом, каждое движение давалось через силу, будто к конечностям привязали гири. Торс открылся взгляду — мощная грудь, широкие плечи, рельефный пресс, и всё это покрыто синяками, ссадинами и ожогами. Особенно досталось спине — вдоль позвоночника тянулись длинные следы от коры, на лопатках багровели гематомы, разливающиеся под кожей тёмными чернилами. — Давай быстро, жрать охота — буркнул он, разворачиваясь к ней спиной. Голос сел окончательно, превратившись в хрип. Она шагнула ближе. В тесной подсобке этот шаг стёр последнее расстояние между ними. Она оказалась так близко, что видела каждую ссадину на его лопатках, чувствовала жар, исходящий от разгорячённой кожи, слышала его тяжёлое дыхание. Взяла перекись. Рука чуть дрогнула — усталость брала своё. Она щедро полила вдоль позвоночника без предупреждения. Он дёрнулся всем корпусом. Воздух наполнился шипением — змеиным, шипящим звуком. — Ты первый раз перекись в руках держишь? — процедил он. Дыхание стало рваным и тяжёлым. Широкие плечи ходили ходуном, мышцы спины перекатывались под кожей, напрягаясь в попытке справиться с болью. Она продолжила, но уже аккуратнее. Её пальцы касались его кожи, от каждого её прикосновения по его телу пробегала мелкая дрожь, которую он не мог контролировать — слишком вымотан был организм, чтобы держать всё под контролем. Он стоял, уставившись в стену. Смотрел на облупившуюся краску, на старую фотографию в рамке, на трещину в плитке — куда угодно, только бы не думать об этом. Когда перекись кончилась, она взяла мазь. Наносила осторожно, разглаживая по воспалённой коже. Прохладный гель контрастировал с горячей кожей, и этот контраст отзывался во всём теле. Потом она отступила. Не хватало воздуха. В подсобке стало совсем душно. — Готово — выдохнула она. — Давай бинт. Он протянул руку назад, не оборачиваясь. Она взяла бинт и начала заматывать. Виток за витком, аккуратно, стараясь не затягивать слишком туго. Её руки то и дело касались его кожи. Он стоял неподвижно, чувствуя каждое прикосновение, каждый миллиметр, где её пальцы встречались с его телом. — Жить будешь — сказала она, закрепив конец. Голос прозвучал хрипловато. Он медленно повернулся. Посмотрел на неё сверху вниз. В её глазах — тени, синяки под глазами, разбитая губа. — Теперь ты. — У тебя что, есть сердце, Каччан? — она склонила голову, и в уголках губ дрогнула тень усмешки. — Я уж думала, ты меня тут истекать кровью оставишь. — Я сейчас передумаю, дура, и будешь сама возиться — огрызнулся он, но в голосе не было злости. Только усталость и забота? Он и сам не понял, откуда это взялось. Она хмыкнула и стянула через голову дырявую, перепачканную футболку. Движение далось с трудом — лопатки прострелило болью, ткань противно скрипнула, отлипая от кожи. Осталась в майке. Белой майке, которая когда-то была белой, а сейчас... сейчас она пропиталась насквозь. Ткань прилипла к спине, въелась в раны, задубела коркой запёкшейся крови. Она стояла, не зная, что делать. Попробовала стянуть — майка не поддалась. Дёрнула сильнее — по спине прострелило болью, она зашипела сквозь зубы, и руки бессильно упали. Сил не осталось совсем. Организм работал на последнем издыхании. — Стой — сипло сказал он. Она замерла. В его голосе появилось что-то, чего она раньше не слышала — не приказ, не рык, а осторожность. Он шагнул ближе. Оказался почти вплотную. Его большое тело нависло над ней, закрывая тусклый свет лампочки, и теперь они стояли в тесном полумраке, где единственным источником тепла был он сам. Она чувствовала жар, исходящий от его груди, слышала дыхание где-то над макушкой — тяжёлое, неровное. Если бы она откинула голову назад, то коснулась бы затылком его плеча. — Прилипла — констатировал он, рассматривая её спину. Голос звучал глухо. — Я в курсе — ответила она, глядя в зеркало перед собой, видя часть его задумчивого лица. Пальцы судорожно сжимали край раковины. Он помолчал. Потом осторожно взялся пальцами за край майки там, где та отходила от кожи. Его пальцы — грубые, в мозолях и свежих ссадинах — коснулись её поясницы, и по спине пробежала дрожь, которую она не смогла сдержать. — Сейчас отдирать буду — предупредил он. В голосе — странная мягкость. — Не тяни. И так уже полжизни здесь стоим. Он начал. Медленно, миллиметр за миллиметром, отделял ткань от запёкшейся крови. Она вцепилась в край раковины мёртвой хваткой, стиснула зубы так, что челюсть заныла, зажмурилась. Каждое движение отзывалось острой болью, но она не издавала ни звука. Только дышала часто-часто и вжималась лицом в прохладное стекло. Перед глазами плыли разноцветные пятна. Он видел, как напряжена её спина, как вздрагивают лопатки при каждом его движении, как мелко-мелко дрожат плечи. Видел, как побелели костяшки на руках, сжимающих раковину. Видел, как она закусила губу до крови — тонкая струйка стекла по подбородку и упала в раковину. И продолжал отдирать — осторожно, стараясь не сделать ещё больнее. Когда ткань наконец отошла, открылась её спина. Вся — от плеч до поясницы — покрытая следами взрыва. Тысячи мелких порезов, ссадин, невероятно много ожоговых пятен. Вдоль позвоночника длинная царапина, свежая, ещё кровоточащая. На лопатках огромные синяки, расплывшиеся багровыми кляксами. И среди всего этого — чистая, белая кожа, которая не пострадала. Тонкая линия талии. Изгиб поясницы. Родинка чуть выше копчика, которую он не должен был замечать. Он сглотнул. Во рту пересохло. Она выдохнула с облегчением и тут же напряглась снова — она стояла перед ним в одних штанах, совершенно голая сверху. Спина открыта вся, без защиты. И он видел это всё. Каждую царапину. Каждый синяк. Каждый изгиб. — Больно будет — предупредил хрипло. — Знаю — ответила она, вцепившись в раковину. — Лей. Только быстро, я сейчас просто упаду. Он полил. Она дёрнулась всем телом, выгнувшись в пояснице — дикая, животная реакция на боль, которую невозможно контролировать. Спина напряглась, мышцы перекатились под кожей, но она не издала ни звука. Только выдохнула сквозь зубы — длинно, с присвистом, и вцепилась в раковину ещё сильнее. Он обрабатывал каждую рану. Медленно, осторожно, стараясь не сделать больнее. Его пальцы касались её спины, и он чувствовал, как она вздрагивает от каждого прикосновения. Как напряжены мышцы. Когда перекись кончилась, взял мазь. Наносил тонким слоем, разглаживая по воспалённой коже. Прохладный гель ложился на горячую кожу, и она вздрагивала при каждом касании, но молчала. Только дыхание стало глубже, когда он проводил пальцами по пояснице. — Закончил — сказал он хрипло и отступил. Она выдохнула. Расслабила плечи, и они безвольно опустились. Протянула руку назад. Он взял дрожащими пальцами бинт и стал заматывать. Его пальцы касались её спины — позвонков, рёбер, талии. Она стояла не двигаясь, только дыхание стало чуть глубже, когда он проходил бинтом по пояснице, и он чувствовал, как под его пальцами бьётся её пульс — быстро, нервно, неровно. — Готово — сказал он, закрепив конец. Она прикрыла рукой грудь и потянулась за новой футболкой из пакета, что висел на крючке рядом с Кацуки. Движение вышло неловким — пришлось повернуться к нему вполоборота, и на секунду она оказалась совсем близко. Когда она вынула футболку из пакета, то увидела, что парень так и не сдвинулся с места. Стоит в шаге от нее, огромный, перебинтованный, в одних боксерах, и смотрит. Она опасливо подняла на него взгляд — и встретилась с его глазами. Они были устремлены не на неё в целом, а в конкретную точку — на ключицу, где на кожей темнел рисунок. — Это че? — он дёрнул головой в сторону татуировки. — Клеймо бомжихи? В его голосе не было насмешки — скорее любопытство. Она моргнула, прогоняя наваждение. — Тебе какое дело, Каччан? — она криво усмехнулась, пряча смущение за привычной колкостью. — Это называеться татуировка. Она рывком натянула футболку буквально за секунду — ткань скользнула по телу, скрывая всё, что он только что видел. И всё равно ощущение его взгляда осталось на коже, будто ожог. Они стояли друг напротив друга в тесной подсобке. Он — в одних боксерах, перебинтованный, огромный, закрывающий собой полкомнаты. Она — в свободной футболке, тоже перебинтованная, с мокрыми волосами и разбитой губой. Между ними — полметра. Воздух — густой, тяжёлый, пропитанный запахом перекиси, мази и пота. В тишине было слышно только их дыхание — всё ещё частое, неровное. И стук сердца. Или это только казалось? — Одевайся уже — она отвернулась первой — Сам ныл, что голодный. Она юркнула к выходу, задев его плечом. От этого короткого касания по коже пробежал электрический разряд — настоящий, почти осязаемый. Волоски на руках встали дыбом. — Закрой пасть, тупица — рыкнул он в ответ. Он смотрел, как она выскальзывает за дверь, как колышутся волосы на спине, как футболка облегает перебинтованное тело. В подсобке вдруг стало пусто и холодно. Он провёл рукой по лицу, сбрасывая наваждение, и начал одевать штаны. Пальцы дрожали — от усталости, от перенапряжения, от всего сразу. В зале было тепло и пахло едой. Менчираши уже ставил на стойку две огромные миски с лапшой. Увидев их перебинтованных, но чистых, только головой покачал. — Садитесь — сказал он просто. — Ешьте. Они сели. Взяли палочки. И долго молчали, глядя каждый в свою миску, прежде чем закинуть в рот еду. Первые несколько минут было слышно только хлюпанье и редкие вздохи — они ели жадно, почти не жуя, будто боялись, что еда исчезнет. Организмы, выжатые до дна, требовали топлива, и мозг отключил всё лишнее, оставив только базовый инстинкт — жрать. Хикару первой замедлилась. Опустила палочки, отпила воды из стакана и подняла взгляд на Менчираши. Тот стоял у стойки, протирая и без того чистую тарелку, и делал вид, что вообще не смотрит в их сторону. Прозрачная забота — дежурная, отеческая, от которой почему-то защипало в носу. — Спасибо — устало сказала она. Менчираши кивнул, не поднимая глаз. Бакуго молчал. Он просто ел — быстро, как солдат после боя. Широкая спина напряжена, плечи чуть сведены вперёд, взгляд упёрт в миску. Хикару покосилась на него краем глаза. В нормальной обстановке он бы уже разнёс всё вокруг, требуя добавки или жалуясь, что лапша не та. А сейчас — тишина. Только палочки стучат и челюсть двигается. Усталость срезала все его привычные защитные слои. Оставила только то, что внутри. Она снова уткнулась в миску. — Ешь давай — вдруг сказал он, не поднимая головы. — Остынет. Она чуть не поперхнулась. Подняла на него удивлённый взгляд, но он всё так же смотрел в лапшу, будто и не говорил ничего. — С каких пор тебя это заботит? — в её голосе скользнула привычная язвительность. — Совесть проснулась или лапшу жалко? — Ни с каких — буркнул он, не поднимая глаз. — Закройся и жри. Она фыркнула, но палочки заработали быстрее. И сама не заметила, как на губах появилась глупая улыбка. В зале было тепло. Где-то на кухне шумела вытяжка, за окном проехала машина, Менчираши переставлял посуду за стойкой. Обычные звуки. Мирная жизнь. Которая казалась нереальной после того, что они пережили сегодня. Бакуго доел первым. Отодвинул пустую миску, откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Огромный, перебинтованный, в чужой футболке, которую Менчираши дал ему вместо порванной. Выглядел он... почти мирным. Если не считать шрамов, ссадин и вечно нахмуренных бровей. — Малышу график сбили? — протянула она — Спатки клонит? Он открыл один глаз. Посмотрел на неё с таким выражением, будто прикидывал, сколько взрывчатки понадобится, чтобы стереть её с лица земли. — Ты че, сука, обнаглела? — Наглость второе счастье — кивнула она с совершенно серьёзным лицом. — Дура. Она усмехнулась и вернулась к лапше. Менчираши подошёл к их столу, поставил перед каждым по чашке чая. Горячего, почти обжигающего. Хикару обхватила чашку ладонями, чувствуя, как тепло разливается по замёрзшим пальцам. — Ты как? — спросил Менчираши у неё тихо. — Живая — ответила она так же тихо. Он кивнул и перевёл взгляд на Бакуго. Тот сидел с закрытыми глазами, но явно не спал — слишком напряжена челюсть. — А этот? — Менчираши дёрнул подбородком в его сторону. — Этот тоже живой. Злющий, но живой. Бакуго открыл глаза и посмотрел на неё исподлобья. — Я слышу. — Я знаю — она улыбнулась в чашку. — Не зазнавайся. Он закрыл глаза обратно. Старик хмыкнул и отошёл, оставив их вдвоём. Чай остывал, за окном окончательно стемнело, и в этом маленьком зале с запахом еды и тепла было удивительно спокойно. Хикару допила чай и поставила чашку на место, переведя взгляд на одноклассника. Он сидел неподвижно, и ей показалось, что он всё-таки уснул. Дыхание выровнялось, плечи опустились, лицо разгладилось — даже вечная складка между бровей стала не такой глубокой. Она аккуратно спустилась со стула, стараясь не шуметь и не причинять лишней боли ноющему телу. Каждое движение давалось с трудом — мышцы затекли, раны напоминали о себе тупой пульсацией. Она бесшумно подошла к стойке, за которой Менчираши делал вид, что очень занят перестановкой салфеток. — Менчираши-сан — позвала она шёпотом, покосившись на спящего Бакуго. Тот поднял на неё вопросительный взгляд. — Запиши, пожалуйста, на мой счёт — так же тихо сказала она. — Я завтра занесу, ладно? Менчираши посмотрел на неё, потом на Бакуго, потом снова на неё. В его глазах мелькнуло что-то тёплое и чуть насмешливое. — Не надо — сказал он просто. — Что значит «не надо»? — нахмурилась она. — Я серьёзно, я завтра... — Я сказал — не надо — перебил он мягко. — Считай это подарком. За то, что живы. Она открыла рот, чтобы возразить, но он уже отвернулся к плите, давая понять, что разговор окончен. — Я все равно занесу! Хикару постояла пару секунд, потом выдохнула и вернулась к столу. Бакуго сидел в той же позе, но когда она приблизилась, чуть приоткрыл глаза. Он ничего не сказал. Просто открыл глаза, посмотрел на неё мутным со сна взглядом и медленно поднялся со стула. Хикару стояла рядом и наблюдала за этим молчаливым мучением. Он перехватил её взгляд и тут же натянул на лицо привычную маску злобы. — Че вылупилась? — Любуюсь — фыркнула она. — Как ты грациозно со стула встаёшь. — Заткнись. — Классика. Он дёрнул плечом, будто сбрасывая её слова, и направился к выходу. Хикару закатила глаза и пошла следом. У стойки они оба притормозили. Бакуго неловко обернулся, явно не зная, как тут принято прощаться. Хикару вздохнула и шагнула вперёд. — Менчираши-сан, спасибо ещё раз — сказала она тепло. — Правда. Тот кивнул, глядя на них обоих с отеческой улыбкой. — Заходите оба. Бакуго буркнул что-то нечленораздельное, что можно было принять и за «спасибо», и за «идите на хер», и толкнул дверь. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком, отсекая островок тепла, света и запаха бульона. Их снова поглотила ночь — сырая, безлюдная, звенящая тишиной спального района. И с ней пришла не просто усталость, а полное, всепоглощающее опустошение. Адреналин, кипевший в жилах всю долгую схватку, выгорел дотла — сначала в пламени взрывов и ударов, потом в остром, обжигающем огне бульона. Теперь их тела были просто тяжёлыми, разбитыми сосудами, наполненными густым свинцом усталости и ноющей, разнообразной болью. Каждый шаг отзывался эхом в мышцах, каждый вздох напоминал о синяках на рёбрах. Они шли бок о бок в гнетущем молчании, нарушаемом только скрипом гравия под ногами и их неровным дыханием. Бакуго был погружён в себя с такой глубиной, что даже его обычная агрессивная аура притушилась, сменившись тяжёлой, угрюмой задумчивостью. В голове, будто на зацикленной плёнке, проносились моменты боя: её взгляд, её невозмутимость, её тело, уворачивающееся от его самых яростных атак с кошачьей лёгкостью. И финал. Позорное падение на спину, её силуэт, заслоняющий звёзды, и эта слабость, холодным комом застрявшая где-то под рёбрами. Он всегда боялся этого больше всего — показаться слабым, быть слабым. И сегодня он был слабым в её глазах. В глазах этой заносчивой, странной, невероятно опасной девчонки. Он передвигался сжато, будто собранный из грубых, плохо сочленённых деталей, каждый шаг давался с усилием. И от этой мысли, от всей этой ситуации, из его груди вырвалось шумное, раздражённое выдыхание, больше похожее на рык уставшего зверя. Ничего не изменилось. Абсолютно. Он проиграл, но мир не перевернулся. Он всё тот же Кацуки Бакуго, только теперь с добавочным грузом этого проигрыша. Он не понимал. Не понимал даже себя в этот момент — почему он здесь, почему он не ушёл, почему его тянет к этой... этой... Его взгляд, острый и тяжёлый, медленно повернулся в её сторону, упираясь в её профиль, освещённый бледным светом редких фонарей. Она шла, уставившись прямо перед собой, и её лицо в полумраке казалось вырезанным из тёмного мрамора — спокойным, замкнутым, безмятежным в своей отрешённости. Ни следов недавней ярости, ни усталости, лишь лёгкая тень задумчивости у глаз. Она не видела его взгляда — он был выше, и её взор был направлен куда-то вдаль, в ночную пустоту. Зачем? — стучало в его висках. Она впустила его в свои границы. Этот драный, выжженный интернат, где он почувствовал на себе всю мощь её тренировок. Эта вонючая, убогая забегаловка, где, чёрт победи, оказалась самая лучшая острая еда в его жизни. Это были её территории, её убежища. А она привела его туда, как... как будто так и надо. После того как избила в хлам. Это не укладывалось в голове. Это противоречило всем правилам, всем его понятиям о врагах, о соперниках, о людях вообще. Он знал клочки её прошлого — трагедию клана, брата-убийцу. Он встречал этого брата, Араками, на той чёртовой поляне. И даже в своём самом дерзком представлении о силе он признавал: тот парень был настоящим монстром. Холодным, неумолимым, смертоносным лезвием. Ему хотелось знать больше. Хотелось понять корни этой семьи, чтобы... чтобы что? Чтобы найти слабое место? Чтобы оправдать свой проигрыш? Мысленно он ударил себя по лицу. Резко, со всей силы. Идиот. Хватит копаться. Она враг. Соперник. Не более. Хикару в свою очередь почти ни о чём не думала. Вернее, старалась не думать. В голове стоял приятный густой туман после еды и усталости, сквозь который лишь изредка пробивались обрывки: тёплый свет «Менчираши», вкус бульона на языке, тянущая боль в спине, где он вогнал ей взрыв. Она слышала его тяжёлое, недовольное шипение где-то над ухом и продолжала его игнорировать, как назойливую муху. Ей хотелось игнорировать вообще всё: его присутствие, свою собственную глупую инициативу привести его сюда, нарастающую неловкость. Она почувствовала его взгляд, тяжёлый, изучающий, будто шершавая наждачная бумага, скользящая по её щеке. Медленно, нехотя, она повернула голову и встретилась с его глазами. Он смотрел на неё так, будто только что вышел из глубокого транса, и в его взгляде читалось не привычное бешенство, а какое-то сложное, смущённое недоумение, замешанное на усталости. Она остановилась. Приподняла одну бровь, без слов вопрошая. Он тоже замер, спустя секунду, будто спохватившись. — Надоел вздыхать — недовольно сказала она, и её голос в тишине прозвучал громче, чем она ожидала. Он нахмурился, его брови сдвинулись, на мгновение вернув на лицо знакомую суровость. — Надоела вести себя как вышибленная дура — выпалил он, не найдя лучшего сравнения. Слова вышли как обычно грубо. Хикару фыркнула, коротко и беззлобно. — А ты что, самый умный? Слова подобрать не можешь. — Уж поумнее тебя — проворчал он, отводя взгляд на тротуар перед ними,  Она покосилась на него. Он шёл и смотрел прямо перед собой, будто вырезал взглядом дорогу. Что вообще сегодня произошло? Почему она предложила ему пойти поесть? Эта мысль застряла в голове и не отпускала. Этот маленький ресторанчик она считала своей территорией. Местом, куда она ходила только с Тэкаси — который сейчас был в отъезде. Там пахло домом. Там было безопасно. Там не было места одноклассникам, героям, причудам и всему этому дерьму. А теперь там был Кацуки Бакуго. Она скривилась от этой мысли. Резко, болезненно, будто лимон разжевала. Нельзя этого больше допускать. Нельзя быть больше, чем одноклассниками. Нельзя быть даже банальными друзьями. Потому что дружба с ним — это уже слишком близко. Слишком рискованно. — Че кривишься? — вдруг спросил он, не оборачиваясь. Она вздрогнула. — Ничего. — Врёшь. — Тебе какое дело? — Никакого. — Вот и молчи. Он фыркнул, но заткнулся. Они дошли до станции. Там было людно — обычный вечерний поток, студенты, офисные работники, парочки. Поезд пришёл быстро. Они зашли в вагон, сели — она у окна, он рядом. Между ними сантиметров десять, которые казались пропастью. И одновременно — ничтожеством. Она смотрела, как за окном проплывают огни города. Дома, мосты, рекламные щиты. Обычная жизнь обычных людей. Которые не знают, каково это — когда твоя причуда разрывает тебя изнутри, а ты просто хочешь есть и спать. Они вышли из вагона. Платформа встретила их пустотой и холодом — здесь, в спальном районе рядом с Юэй, вечером уже никого не было. Только редкие фонари освещали путь к выходу. Хикару зябко повела плечами и сунула руки в карманы куртки. Бакуго шёл рядом, чуть впереди, широкий и молчаливый. Перебинтованные руки он тоже засунул в карманы — видимо, тоже замёрз, но ни за что не признается. Они спустились с платформы и пошли по пустой улице в сторону общежития. Вокруг — тишина, только ветер шелестит листвой да где-то далеко лает собака. Огни города отсюда казались далёкими и чужими. — Слушай — вдруг сказал Бакуго, не глядя на неё. — А? — отозвалась она лениво. — Что там с твоими кошмарами? Она замерла на полшаге. Потом догнала его и покосилась с таким выражением, будто у него внезапно выросла вторая голова. — Прости, что? — переспросила она с нарочитым недоверием. — У меня сейчас глюки от усталости или Кацуки Бакуго реально поинтересовался моим душевным состоянием? — Заткнись — привычно огрызнулся он, но как-то беззубо. — Я серьёзно. — Ох, ну если серьёзно... — она закатила глаза, но в голосе проскользнуло что-то тёплое. — С чего вдруг такой интерес? В душу лезешь? Там грязно, не советую. — Ой все, заебала. — Ровена помогла. Научным языком объяснить не могу, на как-то... слепила мои мозги в кучу. И глюки ушли. Доволен? Он молчал, переваривая. Они прошли ещё несколько шагов. Ветер усиливался, гнал по асфальту фантики и бумажки. Хикару поддела носком кроссовка перо птицы и проводила взглядом, как его уносит в темноту. — Твой брат... — снова заговорил он, спустя добрых пять минут, и его голос был теперь тихим, приглушённым, будто он боялся спугнуть хрупкое перемирие. Хикару остановилась так резко, будто налетела на невидимую стену. Медленно, очень медленно повернулась к нему. В глазах — настороженность. — Мой брат? Бакуго тоже остановился. Посмотрел на неё в упор. В темноте его лицо казалось высеченным из камня — резкие тени, жёсткие линии, только глаза блестят. — В логове лиги злодеев — продолжил он, сжав зубы на этих словах, выдавливая их с видимым усилием — он требовал от Шигараки информации. Не знаю, про что. Но он сказал... сказал, что их сотрудничество закончено. Что он помогает им только в обмен на эти сведения. А потом... — Бакуго замолчал на секунду, глотая воздух. — Потом он вышел из комнаты. И больше я его не видел. Он замолчал, дав словам повиснуть в воздухе. Потом, уже почти шёпотом, добавил, глядя прямо перед собой, на её застывший профиль: — Я решил, что ты должна это знать. Они снова шли в тишине, но теперь это была совершенно иная тишина. Прежняя неловкость и усталость сменились густым, леденящим напряжением. Информация, тяжёлая и неоднозначная, упала между ними. Хикару не сказала ни слова. Она просто шла, её лицо стало каменной маской, в глазах — буря, которую она отчаянно пыталась сдержать за веками. Бакуго, сказав своё, чувствовал странное опустошение — не облегчение, а скорее тяжесть от того, что сбросил с себя этот груз, и одновременно досаду от того, что ввязался в эти чужие, мутные дела. Они прошли через главные ворота Юэй — автоматические, считывающие чипы студентов даже в таком состоянии. Металлические створки бесшумно разъехались, впуская их на территорию кампуса. За спиной осталась ночь, впереди — тускло освещённая аллея, ведущая к общежитиям и главному корпусу. И именно в этот момент спереди раздался грубый, недовольный голос: — Стоять. Они лениво, с усилием, подняли головы. Встретились глазами с рассерженным Айзавой. Он стоял в тени кленового дерева, прислонившись плечом к стволу и скрестив руки на груди. Свет фонаря выхватывал только нижнюю часть его лица — жёсткую линию челюсти, сжатые губы. Он стоял тут. Неизвестно сколько. Ждал их. Шота отлепился от дерева и шагнул вперёд, выходя на свет. Подошёл ближе, остановившись в метре от них. Медленно, не торопясь, сканирующим взглядом прошёлся по их вымотанным, побитым фигурам. Чужая, великоватая футболка на ней и тесная, обтягивающая на Бакуго. Перебинтованные руки у обоих. Наконец он заговорил. Голос — ровный, усталый, с металлическими нотками, от которых у любого нормального студента поджилки бы затряслись. — Без разрешения покинули территорию Юэй. Подрались. Еле стоите на ногах. — Он сделал паузу, давая каждому слову впитаться. — Вы хоть понимаете, во сколько это выльется бумажной волокиты? Или вам плевать на правила, потому что вы решили, что вы особенные? Забыли про нападение лиги злодеев? Никто не ответил. Хикару смотрела куда-то в сторону, в пространство, сил даже на привычную дерзость не осталось. Бакуго упёрся взглядом в асфальт, желваки ходили на скулах, но он молчал — впервые, наверное, в своей жизни не нашёл, что рявкнуть в ответ. — В медкабинет. Оба. Живо. Они пошли. Молча, не говоря ни слова, не глядя друг на друга. Просто переставляли ноги. Шота шёл сзади, прожигая взглядом спины — они чувствовали это затылками, этим тяжёлым, недовольным давлением. Главный корпус. Пустые коридоры. Медицинское крыло. В глаза ударил яркий, белый, стерильный свет. Лампы дневного освещения, выбеленные стены, запах антисептика — контраст с тёплым полумраком «Менчираши» был таким резким, что Хикару зажмурилась на секунду. В кабинете, вместо привычной Исцеляющей Девочке, за столом сидела Ровена. Она подняла голову от каких-то бумаг, и на её лице отразилось сначала удивление, потом понимание, потом — та самая фирменная язвительность, которую Хикару знала слишком хорошо. — О боже, Нара — протянула Рут, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. В голосе — елейная сладость пополам с насмешкой. — Я же сказала: не хулигань. А ты что? Хикару только закатила глаза. У неё не было сил даже огрызнуться. Не было сил спросить, что Ровена здесь делает, хотя мелькнула, конечно, мысль: может, опять попытки соблазнения сенсея? Но даже на это энергии не осталось. Рут поднялась со стула, подошла ближе, критически оглядела их обоих. Покачала головой с притворным сожалением. — На кушетки, дорогуши Они послушно поплелись к кушеткам. Забрались на них с тихим, сдавленным скрипом — каждое движение, каждая смена положения отдавалась тупой, ноющей болью во всех мышцах сразу. Хикару легла на живот, уткнувшись лицом в подушку — спина горела огнём даже сквозь бинты. Бакуго просто рухнул на спину, уставившись в потолок, и замер, только грудь тяжело вздымалась. Ровена подошла к ним. Встала ровно посередине, между двумя кушетками. Посмотрела на Айзаву — тот едва заметно кивнул. Она протянула руки. Двумя пальцами правой руки коснулась лба Хикару. Двумя пальцами левой — лба Бакуго. — Сладких снов, герои — шепнула она едва слышно. Их глаза закрылись одновременно. Дыхание выровнялось, став глубоким и ровным. Тела, наконец, расслабились — отпустили контроль, отпустили боль, отпустили всё.

***

После нарушения устава, Айзава строго отругал их, назначив наказание в виде пяти дней  отстранения от занятий. Никаких тренировок, никаких лекций, никаких выходов в город. Только общежитие и список обязанностей, от которых у любого нормального студента заныли бы зубы. Выбрасывать мусор. Готовить еду на всю группу. Убирать за всеми в общей зоне. — И не смейте перекладывать друг на друга — добавил Айзава, переводя взгляд с Хикару на Бакуго и обратно. — Вы оба нарушили устав. Вы оба будете отвечать. Хикару тогда лишь пожала плечами и уставилась в окно. Пять дней без занятий? Отлично. Больше времени, чтобы сидеть в своей комнате и думать. Или не думать — тоже вариант. Она почти ничего не делала из перечисленного. Пару раз вынесла мусор. Один раз даже зашла на кухню, постояла там минуту, глядя на горы немытой посуды, и молча ушла обратно к себе. Готовить? Она едва умела варить рис, и то с переменным успехом. Да и не хотела. Груз от Араками висел на ней тяжёлым ярмом, пригибая к земле каждый раз, когда она пыталась сделать хоть что-то, выходящее за рамки базового выживания. Она сидела в комнате часами, глядя в одну точку, прокручивая в голове одни и те же вопросы. Информация. Ему нужна была информация. Не деньги, не оружие, не прикрытие — всего лишь сведения. И Ровена сказала правду. Информация — самое ценное в их мире. Люди убивали за неё, предавали за неё, продавали своих близких. Араками был готов разрушить множество жизней ради такого дерьма. Что, если родственная кровь оказалась дешевле какой-то секретной информации? Она не знала ответа. Но вопрос этот грыз её изнутри, как голодный зверь. Поэтому все последующие дни Нара ходила поникшей и отчуждённой. Даже оказавшись в четырёх стенах общежития, где кипела шумная жизнь её одноклассников, она умудрялась быть где-то далеко. Девчонки из класса по утрам толпились у её двери, перешёптывались, но ни у кого не хватало смелости постучать и ворваться в её личное пространство.  К этому всему прибавился ещё и Кацуки Бакуго. Она старательно его избегала. Но даже сквозь стены она чувствовала его присутствие — тяжёлое, колючее, как заноза, которую никак не вытащить. Между ними всё ещё висел тот ночной разговор, тяжёлый и неловкий, как невысказанная договорённость о перемирии. Бакуго тоже не осмеливался заговорить. И — что было удивительнее всего — даже со своим взрывным характером он не донимал её. Ни криков, ни требований, ни претензий. Просто косо смотрел время от времени на тех редких перекрёстках их путей, которые невозможно было избежать. Он делал всю работу сам. Хикару узнала об этом случайно, когда спустилась на кухню за водой посреди ночи и застала его за мытьём посуды. Огромные кастрюли, горы тарелок — всё, что скопилось за день. Бакуго стоял у раковины с каменным лицом и драил каждую тарелку. Просто терпел. Нара затаила дыхание. В горле запершило от странного, неуместного чувства. Она не умела его называть. Не было в её словаре такого слова, которое описало бы этот комок — где-то между стыдом, удивлением и чем-то тёплым, что кололо изнутри. Он делал её работу. Не потому что просили. Не потому что кто-то заставил. Айзава чётко сказал: они оба отвечают. Но Бакуго, мать его, Кацуки — тот, кто взрывает всё, что его бесит, тот, кто орёт на всех, кто не вывозит конкуренцию, тот, кто скорее умрёт, чем признает чужую правоту — стоял здесь, в час ночи, и драил посуду за неё. Хикару вцепилась пальцами в перила так, что побелели костяшки. Она должна была что-то сказать. Извиниться? Предложить помощь? Сказать хоть что-то, чтобы разорвать эту тишину, которая давила на уши сильнее любых взрывов. Но слова застревали в глотке. Она медленно разжала пальцы, отпуская перила. Хикару сделала шаг назад. Потом ещё один. Бесшумно проскользнув по лестнице. И в этом молчаливом принятии наказания, в этой странной, не свойственной ему покорности было что-то, отчего у Хикару заскребло под ложечкой. Она ждала взрыва. Ждала, что он ворвётся в её комнату с требованием делать свою часть работы. Ждала хоть какой-то реакции. Но Бакуго молчал. Просто брал на себя её груз и нёс, не жалуясь, не требуя благодарности, даже не смотря в её сторону. Она вернулась к себе так же тихо, как спустилась, и долго сидела на кровати, глядя в стену. Почему он не орёт? Почему не требует? Ему же плевать на неё, наверное. Или нет? Вопросов было больше, чем ответов. И каждый новый день добавлял к ним новые. И тот совместный ужин у Менчираши... Как только их излечила Ровена и они перебрались в свои комнаты, Хикару обнаружила под дверью подброшенные купюры. Долго думать не пришлось — это Бакуго. Он подкинул куда больше, чем нужно было. Она смяла деньги в сумку и перевела на счет старика. И среди этой странной, зыбкой рутины, как разряд молнии в ясный день, прозвучала новость. «Национальный турнир лучших геройских академий Японии. От нашего класса будут выступать трое: Тодороки, Бакуго и Нара. Через неделю выезжаем в Токио. Готовьтесь». Это была оглушительная новость. Они и так были звёздами после фестиваля, но теперь им предстояло сразиться за звание сильнейшей академии страны. Давление, ожидания, взгляды — всё это обрушилось на троицу разом. И в этом водовороте они с Бакуго продолжали существовать параллельно, не пересекаясь, но чувствуя друг друга кожей.