Война за правосудие

Прохладный вечерний воздух ворвался в комнату Хикару через открытое окно, но вскоре его перебил другой звук — знакомый, хлёсткий треск взрывов и приглушённые, яростные выкрики. Она уже собиралась закрыть окно, когда в шуме борьбы различила два голоса. Один — низкий, хриплый, полный бешенства. Другой — более высокий, отчаянный и упрямый. Бакуго и... Мидория? С тихим шорохом она соскользнула с кровати и вышла на узкий балкончик.  Внизу, на пустынной улице, освещённой жёлтыми фонарями, метались две фигуры. Мидория, весь в пыли и с порванным рукавом, уворачивался от взрывных ударов с той самой, неестественной для него скоростью и точностью, которые так будоражили Кацуки. А Бакуго... он был похож на раненого медведя. Его атаки были ещё мощнее, чем в их бою, но в них сквозила не просто ярость, а какая-то личная, старая, гноящаяся ненависть. — Признавайся, тряпка! — рёв Бакуго прорвал вечернюю тишину, эхом отразившись от стен общежития. Он ринулся вперёд, и его взрывная правая шла прямо в корпус Изуку. — С чего вдруг?! Откуда она у тебя взялась, а?! Ни с того ни с сего! У всех она проявляется в детстве, а ты что?! Изуку, с трудом парируя удар предплечьем, отлетел на несколько метров, тяжело дыша. — Кач-чан... это не важно... — Важно! — Бакуго вновь оказался рядом, его лицо, искажённое гримасой, было освещено багровым отсветом от ладоней. — Ты всегда был никем! Никем! И вдруг — раз! И ты уже лезешь ко мне, на фестиваль, везде! Ты что, специально ждал, чтобы потом вот так вот вылезти?! — Нет! Я не... — Мидория попытался увернуться, но взрывная волна огрела его по плечу, заставив вскрикнуть от боли. — Врать не смей! — Кацуки был неумолим. — Так не бывает! Причуда не берётся из воздуха! Кто тебе её дал? Что ты за сделки заключал, говнюк?! Хикару, облокотившись на перила, наблюдала, и в её чёрных глазах медленно разгорался холодный, аналитический интерес. Не просто к драке. Она слышала об их «особых» отношениях, но видела лишь поверхность: насмешки Бакуго над безпричудным мальчишкой. А теперь этот мальчишка обладал силой, способной противостоять взрывам. И Кацуки, чья гордыня и самоопределение были выстроены на его «врождённом превосходстве», воспринимал это не как вызов, а как личное предательство, как обман вселенной. В его ярости сквозила паника — паника от того, что правила игры, в которых он был королём, внезапно изменились, и он об этом не знал. Мидория, получив ещё один удар в грудь, откашлялся. — Никто... не давал... — выдохнул он, поднимаясь. В его глазах, помимо боли, читалась та же упрямая решимость, что и у Бакуго, только направленная внутрь. — Она... просто появилась. Когда... когда на тебя напал тот злодей в школе. Просто... сработала. Бакуго замер на секунду. Его лицо исказилось от ещё большего недоверия. — Что? — прошипел он так тихо, что Хикару на балконе едва расслышала. — Я увидел, что он тебя схватил... и всё внутри просто... рванулось. Чтобы защитить. Я сам не понял как. Это объяснение, столь простое обожгло Кацуки хуже любого взрыва. Защитить? Его? Безликий, жалкий Деку? Его слабость, его позор! Его мир, и без того пошатнувшийся после поражения от Нары, трещал по швам. Вместо того чтобы остыть, его ярость достигла белого каления. Теперь в ней была не только ненависть, но и чувство глубокого унижения. — Защитить... МЕНЯ?! — его рёв был полон такого чистого, неконтролируемого презрения, что по коже побежали мурашки. — Ты посмел... Ты СМЕЕШЬ думать, что я нуждался в защите от такого ублюдка?! От тебя?! Ты... ты всё испоганил! Он бросился вперёд уже не для выяснения, а для уничтожения. Атака была слепой, сокрушительной. Изуку, видя, что слова только усугубляют ситуацию, сжался, готовясь принять удар. Хикару на балконе перестала улыбаться. Она видела, куда катится этот конфликт. Это было уже не выяснение отношений. Это было саморазрушение. И в странном, искажённом отражении гнева Бакуго она увидела отблеск чего-то знакомого — той самой ярости, что рождается не от силы, а от страха потерять контроль над собственной историей. Она вздохнула, и пар от её дыхания растворился в холодном воздухе. Слишком много драмы для одного вечера. Из тени запасного выхода бесшумно, но стремительно выдвинулась массивная фигура. Хикару не сразу узнала его — в полумраке жёлтых фонарей Символ Мира выглядел почти как обычный человек, если забыть о его габаритах. Но когда он оказался между Бакуго и Мидорией, сомнений не осталось. Всемогущий. Он шагнул в эпицентр взрывной атаки и перехватил летящий кулак Бакуго своей огромной ладонью. Взрыв полыхнул, но Символ Мира даже не вздрогнул. Второй рукой он мягко, но непреклонно взял запястье Изуку, который уже занёс руку для ответного удара. — Хватит — голос Всемогущего прозвучал негромко, но в нём была такая сила, что даже Хикару на балконе показалось, будто эти слова обращены и к ней тоже. Бакуго дёрнулся, пытаясь вырвать руку, но хватка Всемогущего была словно стальной капкан. — Пусти! — рявкнул Бакуго, в его голосе впервые проскользнуло что-то похожее на растерянность. — Это не твоё дело! — Кач-чан, не смей! — выдохнул Изуку, тут же забывая о собственной боли. — Всемогущий, простите нас, мы просто... — Тихо — оборвал его Всемогущий. Его лицо в свете фонарей казалось высеченным из камня — ни тени привычной улыбки, ни капли той дурашливости, с которой он появлялся на уроках. Он развёл руки в стороны, удерживая их на расстоянии друг от друга, словно двух нашкодивших котят. Тишина повисла такая густая, что Хикару слышала собственное дыхание. — Я наблюдал за вами последние пять минут — сказал Всемогущий. — И знаете, что я увидел? Двух юношей, которые забыли, зачем они вообще сюда пришли. Бакуго открыл рот, чтобы возразить, но Всемогущий чуть сильнее сжал его кулак и Кацуки с шипением замер. — Мидория Изуку — Всемогущий перевёл взгляд на зелёноволосого парня. — Иди в общежитие, я хочу чтобы ты обработал свои раны и лёг спать. Изуку замялся, переводя взгляд с учителя на Кацуки и обратно. — Но Всемогущий, я не могу оставить Кач-чана, он... — Он никуда не денется — твёрдо сказал Всемогущий. — Я сам с ним поговорю. Иди. В его голосе прозвучали нотки, которые не оставляли пространства для споров. Изуку, бросив последний тревожный взгляд на Бакуго, кивнул и, прихрамывая, направился ко входу в общежитие. Бакуго дёрнулся было следом, но Всемогущий не отпускал. — А ты останешься — сказал он, когда дверь закрылась. — Нам нужно поговорить. Он медленно разжал пальцы, отпуская кулак Кацуки. Бакуго потёр запястье — там уже наливался синяк — и с вызовом уставился на Всемогущего. — Мне не о чем с тобой разговаривать, — процедил он сквозь зубы. — Ошибаешься — Всемогущий сделал шаг в сторону скамейки и тяжело опустился на неё. — Присядь. Бакуго не двинулся с места. Он стоял, широко расставив ноги, сжав кулаки, и смотрел на Всемогущего так, будто перед ним был не Символ Мира, а очередной враг, которого нужно сокрушить. Всемогущий вздохнул. Даже на расстоянии Хикару заметила, как осунулось его лицо, как глубоко запали глаза. Он выглядел уставшим — по-настоящему, не той показной усталостью героя после битвы, а той, что въедается в кости. — Садись, Бакуго — повторил он мягче. — Я не буду читать нотации. Просто хочу понять. Какое-то мгновение Бакуго колебался. Хикару видела, как играют желваки на его скулах, как подрагивают пальцы — он всё ещё был на взводе, готовый взорваться в любую секунду. Но потом, словно приняв какое-то внутреннее решение, он резко шагнул к скамейке и плюхнулся на самый её край, демонстративно отвернувшись от Всемогущего. Всемогущий ничего не сказал. Просто сидел, глядя куда-то в тёмное небо, где редкие звёзды проглядывали сквозь облака. Хикару замерла на балконе. Она понимала, что подслушивать нехорошо. Понимала, что должна уйти в комнату и закрыть окно. Но ноги словно приросли к холодному бетону. Что-то удерживало её здесь — не любопытство даже, а странное, неосознанное чувство, что этот разговор важен. Не для неё. Просто важен сам по себе. Она смотрела, как Всемогущий медленно поворачивает голову к Бакуго и начинает говорить. Слова не долетали до четвёртого этажа — ветер относил их в другую сторону, да и говорили они слишком тихо для такой высоты. Но Хикару видела, как меняется лицо Кацуки. Сначала он сидел с каменным выражением, всем своим видом показывая, что ему плевать. Потом брови чуть сдвинулись — Всемогущий, видимо, сказал что-то, что зацепило его. Бакуго резко повернул голову, возражая, но Всемогущий лишь покачал головой и продолжил говорить. Хикару наблюдала за этим немым кино, пытаясь угадать, о чём они. О Мидории? О причуде? О турнире? Или о чём-то другом — о том, что заставляло Кацуки так сжимать кулаки, что даже отсюда было видно, как побелели костяшки? В какой-то момент Всемогущий положил руку ему на плечо — тяжёлую, широкую ладонь — и Бакуго не сбросил её. Не дёрнулся. Просто замер, глядя перед собой невидящим взглядом. И в этом жесте, в этой внезапной, почти неестественной неподвижности взрывного мальчишки, было что-то такое, отчего у Хикару защемило в груди. Она не могла объяснить это чувство — смесь любопытства и возможной горечи. Но чем дольше она смотрела, тем отчётливее понимала: это не её разговор. Не её боль. Не её история. Она здесь чужая. Хикару медленно выпрямилась, разминая затёкшую спину. Ещё раз взглянула на две фигуры внизу — большую и маленькую, замершие в тяжёлом, значимом молчании. Всемогущий что-то говорил, Бакуго слушал, и в этом было столько интимности, столько личного, что подглядывать дальше казалось святотатством. Она бесшумно скользнула обратно в комнату и так же тихо притворила за собой балконную дверь. Утро после бессонной ночи всегда наступает слишком рано. Особенно если ты почти не сомкнула глаз, ворочаясь с боку на бок и прокручивая в голове чужие разговоры, подслушанные с балкона. Хикару вышла из своей комнаты с таким видом, будто только что проснулась от самого глубокого и безмятежного сна в своей жизни. Растрёпанные волосы, лёгкая полуулыбка, расслабленные плечи — классическая маска «меня ничего не касается». Никто не должен был знать, что на самом деле она провела эту ночь, глядя в потолок и прокручивая в голове одни и те же вопросы. Информация. Этому гаду нужна была информация. Не она. Никогда не она. Но об этом — ни слова. Даже мысленно она старалась не задерживаться на этой боли слишком долго, потому что если дать ей волю, она сожрёт ее с потрохами. В общей гостиной уже собралась небольшая толпа. Одноклассники перешёптывались, косясь в сторону лестницы, откуда до сих пор доносились приглушённые, но очень выразительные звуки: грохот, треск и яростное шипение, которое могло принадлежать только одному человеку. — Что там? — лениво поинтересовалась Хикару, подходя к дивану, где оккупировала место Мина Ашидо с чашкой чая. Голос прозвучал ровно. — О, Нара! — Мина подалась вперёд, её глаза загорелись неподдельным интересом. — Ты не слышала? Сегодня утром Айзава-сенсей объявил новый приговор! Мидории — три дня отстранения, Бакуго — пять! — Пять? — Хикару приподняла бровь, принимая из рук Тору кружку с чаем. Та смущённо хихикнула, когда их пальцы соприкоснулись. — Жёстко. — Через пять дней национальный турнир, а Бакуго вместо тренировок будет шваброй махать — выразила Кьёка, и в её голосе сквозило неподдельное сочувствие. — Представляешь, как он бесится? Хикару представляла. Более того, она почти физически чувствовала эту ярость, разносящуюся по этажам вместе с запахом нитроглицерина. Интересно, что бесит его больше: потеря тренировок или то, что Мидория, его вечная цель для насмешек, теперь разделяет с ним наказание? Наверное, второе. Для таких, как Бакуго, нет ничего хуже, чем оказаться на одном уровне с теми, кого они считают ниже себя. С верхнего этажа донёсся особенно громкий взрыв, от которого жалобно звякнули стёкла в рамках на стенах. — Похоже, он не в восторге — философски заметила Момо, поправляя идеально уложенные волосы. Интересно, она вообще когда-нибудь просыпается неидеальной? — Бедный Мидория. Ему, наверное, очень неловко. — Бедный Мидория? — фыркнула Мина. — Бедные мы, если эти двое сейчас встретятся на лестнице. Слышите? Там война! Хикару сделала глоток чая, пряча улыбку в кружку. Чай был отвратительным — совсем не сладкий, Тору зря полагала что Наре не нравиться сахар. — Кстати о войне — Кьёка вдруг перевела взгляд на неё. — А вы с Бакуго тогда что такого учудили, что вас обоих на пять дней заперли? Она медленно поставила кружку на столик, откинулась на спинку дивана и приняла самое загадочное выражение лица, на которое была способна. Внутри кольнуло — напоминание о том, что её собственная история с наказанием началась с драки, которая была всего лишь жалкой попыткой заткнуть ту пустоту, после стычки в лагере. — О-о-о — протянула она — Как обычно, дрались. — И не надоело вам? — в голосе Момо прозвучало искреннее недоумение. — Пф, это же весело — Хикару беззаботно махнула рукой, хотя внутри всё сжалось. — Вам стоит быть более ответственными… — начала Момо, но Хикару перебила её, не дав закончить нравоучение. — Книжки читать? — она хитро прищурилась. — Конкуренция — лучшее, что помогает стать сильнее. — Кажется, они всё-таки встретились на лестнице — вздохнула Момо, возвращаясь к более насущной проблеме. В подтверждение её слов раздался рёв Бакуго, от которого, кажется, заложило уши даже у них в гостиной: — ДЕКУ, ЧЁРТОВ ТЫ ЗАСРАНЕЦ, УБИРАЙСЯ С МОЕГО ПУТИ, ПОКА Я НЕ РАЗНЁС ВЕСЬ ЭТОТ ГРЁБАНЫЙ ДОМ ВМЕСТЕ С ТОБОЙ!!! И следом — испуганно-примирительное бормотание Изуку: — Кач-чан, пожалуйста, успокойся! Айзава-сенсей сказал, что если будет ещё одна драка, нам добавят срок! А тебе же на турнир надо! — МНЕ НА ТУРНИР НАДО, А МЕНЯ ЗАСТАВЛЯЮТ ПОЛЫ МЫТЬ, ПОКА ТАКИЕ, КАК ТЫ, БУДУТ ТРЕНИРОВАТЬСЯ?! ДА Я ТЕБЯ СЕЙЧАС... Новый взрыв. Новый звон. И чей-то отчаянный вопль, кажется, Киришимы, который пытался разнять дерущихся. Хикару слушала этот шум и думала о том, как, наверное, это прекрасно — иметь проблему, которую можно решить кулаками. Взорваться, накричать, подраться — и чтобы после этого внутри стало легче. У неё так не работало. Её боль не выходила наружу взрывами. Она сидела глубоко, под рёбрами, и тихо грызла изнутри, напоминая о себе каждую минуту. — Ладно, девочки, нам кажется пора — она поднялась с дивана, поправляя форму. — Академия ждёт, а мы так и не встретились с великим искусством побега от обязанностей. — Нара-тян, ты злая — улыбнулась Мина, но в её голосе не было осуждения. Скорее восхищение. — Бросаешь парня в беде. Хикару остановилась в дверях, обернулась и хитро прищурилась, прятя за улыбкой очередной укол где-то в груди. Парня. Смешно. Единственный парень, который должен был быть рядом, предпочёл ей какую-то информацию. — Мина, милая, этот «парень» в одиночку разнёс бы половину полигона на прошлой неделе — сказала она с лёгкостью, которой не чувствовала. — Он переживёт несколько дней со шваброй. А вот переживём ли мы его переживания — это большой вопрос. Она выскользнула за дверь как раз в тот момент, когда на лестнице показалась растрёпанная голова Киришимы с криком: «КТО-НИБУДЬ, ВЫЗОВИТЕ ПОДКРЕПЛЕНИЕ! ОНИ НЕ СЛУШАЮТСЯ!». По дороге к Хикару с девочками наткнуласись на Айзаву. Тот стоял, прислонившись к стене, с чашкой кофе в одной руке и телефоном в другой, и с совершенно невозмутимым лицом наблюдал за творящимся хаосом. — Доброе утро, сенсей — пропели они хором, проходя мимо. — Нара — кивнул он, даже не поднимая глаз от экрана. — Рад видеть, что хотя бы ты выполняешь предписания и идёшь на занятия. — Я образцовый ученик, сенсей. — Образцовые ученики не получают пять дней отстранения. — Получают. Айзава наконец поднял на неё взгляд. — Ври кому-нибудь другому — сказал он беззлобно. — Иди уже. И передайте остальным, что если общежитие рухнет, отстранять буду на месяц. — Есть, сенсей! — Вечно он строгий — тоскливо квакнула Цую. — Такими должен быть учитель, к тому же он заботиться о нас — возразила Момо. Дни текли размеренно, как вода в старом аквариумном фильтре — с постоянным, чуть слышным гулом, который со временем перестаёшь замечать. Утро начиналось одинаково. Хикару по возможности ходила в академию. Девчонки из 1-А уже махали ей руками на первом этаже, и она коротко кивала в ответ, идя на встречу. — Доброе утро, Нара! — Момо появлялась всегда вовремя, с идеально уложенными волосами и тёплой улыбкой. — Ты сегодня рано. — Ага, как поломанные швейцарские часы. — Это правда — хихикала Тору откуда-то слева. — Ты как призрак — то есть, то нет. Хикару позволяла себе лёгкую усмешку. Завтрак длился минут двадцать, и всё это время пространство наполнялось привычным шумом: звон посуды, смех, обрывки разговоров, чьи-то жалобы на домашку. И неизменный аккомпанемент — перепалка Бакуго и Мидории. — Деку, убери свои руки от моего подноса! — Я просто хотел взять соль, Кач-чан, она с твоей стороны! — Соль у тебя дома есть, иди туда и бери! — Но мы в общежитии... — МНЕ ПЛЕВАТЬ, ГДЕ МЫ! Киришима привычно вклинивался между ними с примирительным: "Эй, парни, давайте без взрывов за завтраком, а?" — и получал от обоих испепеляющие взгляды. Лекции тянулись бесконечной чередой. Теория геройской этики. История становления причуд. Основы права в чрезвычайных ситуациях. Хикару сидела на галёрке, механически записывая за преподавателями, и мысли то и дело ускользали куда-то в сторону — к Араками, к его предательству. Иногда она ловила на себе взгляды одноклассников. Особенно тех, кто сидел рядом. Мина постоянно оборачивалась, будто хотела что-то спросить, но каждый раз отводила глаза в последний момент. Кьёка делала вид, что увлечена конспектом, но Хикару чувствовала её любопытство физически — как щекотку между лопаток. Только Момо вела себя естественно. Слишком естественно. Будто всё было в порядке. Будто Хикару не ходила последние дни с лицом человека, который переживает внутренний апокалипсис. — Яойорозу — как-то шепнула Хикару, проходя мимо её парты. — Ты слишком хорошая. Это подозрительно. Момо улыбнулась уголками губ: — Я просто знаю, что иногда людям нужно пространство. Когда захочешь поговорить — я рядом. Хикару хмыкнула и пошла дальше. Поговорить. Смешно. Вечером, после обязательной уборки, начиналось главное. Как только график обязанностей на день был выполнен, Шота открывал тренировочный зал для троицы. Бакуго влетал туда первым, сбрасывая кофту на ходу. За ним, чуть замешкавшись, входила Хикару. И последним — Тодороки. Они не разговаривали. Просто расходились по углам и начинали работать. Бакуго — взрывы, скорость, агрессия. Он лупил по грушам и стенам так, что те жалобно скрипели, и крошились, воздух наполнялся запахом нитроглицерина. Тодороки — плавно, холодно, расчётливо. Лёд покрывал стены, таял, нарастал снова. Он отрабатывал контроль, дыхание, баланс. Хикару — в тени, у дальней стены. Удары, увороты, комбинации. Она не включала причуду на полную — берегла силы, да и не хотела. Иногда их взгляды пересекались. Бакуго смотрел на неё — коротко, колюче, как будто проверял, не развалилась ли она окончательно.

***

Четыре утра — время, когда даже преступники сдаются и позволяют своим теням слиться с темнотой. Хикару знала это точно, потому что за последнюю неделю изучила все возможные фазы луны досконально, как шпаргалку перед экзаменом. Луна была свидетельницей её бессонницы, безмолвным сообщником, который не задавал вопросов. Сон просто... не шёл. Он рассыпался в прах, стоило ей закрыть веки. Мысли жрали голову изнутри, как голодные собаки, — рвали на куски воспоминания, пережёвывали чужие слова, оставляя после себя только липкое чувство тревоги. Выкинуть их было нельзя, заткнуть — тем более. Оставалось только лежать, смотреть, как по потолку ползут тени от веток за окном, и пережидать. Будильник прозвенел ровно в 4:00. Резко, нагло, требуя внимания. Хикару даже не вздрогнула — всё равно лежала с открытыми глазами, уставившись в одну точку, и казалось, что так было всегда. Сборы заняли пять минут. Рюкзак был собран ещё с вечера: смена белья, зарядка, торчащая из бокового кармана, книга, которую она сунула на всякий случай и которую точно не откроет. Хикару встала, натянула форму, чувствуя, как грубая ткань царапает плечи. Мельком глянула в зеркало и мысленно поморщилась. Та ещё картина — синяки под глазами залегли глубиной в эру динозавров, взгляд затравленный, но упрямый, как у зверька, который забился в угол, но всё ещё скалится. Она отвела взгляд. Разглядывать собственную разваливающуюся реальность не было ни сил, ни желания. Холл общежития встретил дежурным светом ламп, которые никогда не выключались, и гробовой тишиной. Было в этом что-то кладбищенское — неестественный покой, нарушаемый лишь гулом трансформаторов где-то в стенах. Диваны в общей зоне смотрелись братскими могилами. На них уже сидели две фигуры, и третье место, свободное и неуютное, явно ждало её. Бакуго. Твою ж дивизию. Он сидел, развалившись, заняв больше места, чем имел на это право, локти на коленях, плечи напряжены, как струна перед разрывом. Взгляд исподлобья — волк, которого разбудили посреди зимы и сказали, что завтрак отменяется навсегда. Красные глазищи зыркали по сторонам с таким выражением, будто искали, кого бы разорвать прямо сейчас, не отходя от кассы. Спал он или нет — хрен поймёшь. Но судя по тому, как дёргалась жилка на виске, а пальцы впивались в собственную коленку с такой силой, что побелели костяшки, спал он хреново. От него исходило напряжение — физическое, почти осязаемое, как жар от раскалённой печи. Тодороки устроился напротив с идеальной, неприличной для этого времени суток симметрией. Идеально ровная спина, чемодан размером с небольшой холодильник, припаркованный у ног, взгляд в стену. Шото просто сидел. Может, медитировал, может, спал с открытыми глазами — у него на лице вообще ничего не поймёшь. Даже в четыре утра он выглядел так, будто сошёл с обложки корпоративного буклета. Это бесило. Хикару молча плюхнулась на свободное место, выбрав максимальное расстояние до Бакуго, и закинула рюкзак под ноги с глухим стуком. Кожаный диван принял её с липким, неприятным холодком. — Вы спали? — голос Тодороки прозвучал как выстрел в пустоте. Вопрос повис в воздухе, нелепый и неуместный. Бакуго дёрнул щекой, и этот нервный тик сделал его лицо почти звериным. — А тебе какое дело, полудурок? — буркнул он, даже не глядя в сторону Шото. Голос был низким, хриплым с похмелья бессонницы. — Я вообще не понимаю, нахрена выезжать в такую рань. Автобусы, поезда... Какого хрена нельзя было уехать в нормальное время? Когда, блять, солнце есть? — Поезда ходят по расписанию — ровно, без тени эмоций ответил Тодороки. Он даже не поднял глаз от точки на стене, которую изучал. — Мне насрать, на чём мы едем! — взорвался Бакуго, но тут же осёкся, будто понял, что энергия уходит в пустоту. — Мне не насрать, что я не выспался! — А я и не ложилась — лениво вставила Хикару, не меняя позы. Она смотрела в потолок, где тени от ламп вырисовывали причудливые узоры. Голос прозвучал глухо, отстранённо, словно она говорила сама с собой. Тишина накрыла их с новой силой. Тодороки перевёл на неё взгляд — внимательный, изучающий, как будто она была задачей, которую нужно решить. Бакуго тоже скосил глаза — кажется, впервые за утро обратил на неё внимание. Его взгляд зацепился за тени под её глазами, скользнул по напряжённой линии плеч, и что-то мелькнуло в его лице прежде чем он снова отвернулся. — Это неразумно — сказал Шото тоном, каким обычно делают замечания в протоколе. — Сон крайне важен для восстановления организма, особенно в нашем возрасте. Недосып влияет на когнитивные функции, скорость реакции и координацию. Также доказано, что хроническое недосыпание ведёт к снижению иммунитета и... — Тодороки — перебила Хикару, всё так же не глядя на него. Голос стал тише, но в нём появилась сталь. — Я ценю твою заботу. Правда ценю. Но ты можешь закрыть рот? Шото моргнул, раз — другой, и без единого слова отвернулся обратно к стене. На его безупречном лице не дрогнул ни один мускул, но в том, как ровно он выдохнул, чувствовалось нечто вроде... смирения. За их спинами послышались шаги. Шаркающие, тяжёлые, будто человек тащил на себе не только тело, но и все грехи мира, накопленные за последние несколько жизней. Айзава. Он появился из темноты коридора как привидение из старой легенды — помятый, небритый, в своём вечном спальнике, который волочился за ним по полу, как хвост дохлой гусеницы. Глаза сенсея были закрыты, но Хикару готова была поклясться на чём угодно, что он видит их всех, каждого. От него пахло кофе и усталостью — въевшейся, старой, как мир. — Автобус у ворот — голос Айзавы звучал так, будто он разговаривал с того света, пропуская слова через вату. — Садитесь. Он даже не остановился, даже не убедился, что его услышали. Просто развернулся и ушёл обратно в темноту коридора, растворившись в ней с неестественной для живого человека плавностью. Ночь встретила холодом, который забрался под кофту в первую же секунду. Воздух был тот самый, предрассветный — чистый, колючий, с привкусом свободы и сырой земли. Он обжигал лёгкие, заставлял кровь быстрее бежать по венам, прогоняя липкую дремоту. Хикару вдохнула полной грудью, и ей почти показалось, что из лёгких выветривается вонь бессонницы, вымывается тревога, остаётся только этот холод и тишина. За воротами действительно стоял автобус. Не школьный жёлтый, который кричал о себе на всю округу, а нормальный, с тонированными стёклами, чуть больше обычного. Чёрный, незаметный, приземистый. Вокруг него ни души — только свет фар выхватывал из темноты мокрый асфальт и пожухлую траву на обочине, которая шевелилась под слабым ветром. Бакуго уже открыл рот, чтобы высказаться по поводу транспорта, но замер на полуслове. Из-за автобуса донеслись голоса. Громкие. Чужие. Совсем не учительские. — ...да ладно, я тебе говорю, они ещё мелкие вообще! К тому же мы все первый раз на национальном, представляешь? Ты представляешь, Тамаки? Вся страна будет смотреть! Вся! — Я... э-э-э... мне страшно… — второй голос был тихим, неуверенным, словно его обладатель хотел провалиться сквозь землю. — Ой, да вечно тебе страшно! Смотри, как надо встречать молодняк! Хикару переглянулась с Тодороки. Тот выглядел таким же потерянным, как она себя чувствовала — брови чуть сведены, во взгляде недоумение. Бакуго нахмурился так, что на лбу пролегла глубокая складка, и, не говоря ни слова, двинулся вперёд, к автобусу, сжав кулаки. Они поднялись по ступенькам, и салон встретил их теплом и запахом чужой жизни. И там было... людно. Шесть человек. Трое — явно старшекурсники: выправка, которая бывает только после сотен тренировок, форма сидит идеально, взгляды наглые, уверенные, как у хозяев жизни. Трое других — примерно их возраста, но чужие, незнакомые, с любопытством рассматривающие вошедших. Бакуго встал в проходе, сканируя обстановку тяжёлым, предгрозовым взглядом. Его пальцы сжались в кулаки, плечи поднялись — классическая поза перед взрывом. — Че за хрень? — вырвалось у него раньше, чем он успел подумать. Громко, резко, заставив несколько голов повернуться. С переднего сиденья тут же вскочил парень — крупный, светловолосый, с лицом, которое хотелось назвать странным, но язык не поворачивался. Слишком открытая улыбка, слишком яркие для четырёх утра глаза. Энергии в нём было — на троих, она переливалась через край, заполняя собой всё пространство салона. — Привет, первокурсники! — рявкнул он так, что, наверное, водитель в кабине вздрогнул, а стекла едва заметно задребезжали. — Я Марио Тогата! Третий курс! Рад познакомиться! А это мои друзья! Он широким жестом обвёл рукой салон, едва не задев по голове ничего не понимающего Тамаки. — Амаджики Тамаки… — Не стесняйся ты! — рядом с ним сидела девушка с необычными волнистыми волосами, которые, казалось, жили своей собственной жизнью, и глазами, которые в полумраке салона светились от любопытства, как у кошки, увидевшей новую игрушку. Она подалась вперёд, едва не свесившись через спинку кресла, разглядывая вошедших с неподдельным интересом. — Я Неджире Хадо! Третий курс! Ой, какие вы все серьёзные! Вы вообще улыбаться умеете? — Заткнись — автоматически брякнул Бакуго, даже не успев подумать. — Ой, точно убийца! — Неджире захлопала в ладоши, и её радость была настолько искренней, что это почти пугало. — Мне нравится! У него есть характер! Хикару почувствовала, как у неё дёргается глаз. Где-то глубоко внутри зародилось смутное предчувствие, что эта поездка станет испытанием похлеще любого турнира. Бакуго проигнорировал восторги старшекурсницы и перевёл взгляд на трёх других — тех, кто сидел чуть поодаль и пока молчал, наблюдая за происходящим с разной степенью интереса. Две девушки и парень. Второкурсники. — Вы кто? — вырвалось у Бакуго, и в его голосе отчётливо слышалась потеря терпения. Одна из девушек — с короткими тёмными волосами, острым, как бритва, взглядом и тонкими, насмешливыми губами — хмыкнула, откидываясь на спинку: — Хамишь старшим? — Мне плевать, сколько тебе лет! — хрипнул Бакуго, делая шаг вперёд. — Я спрашиваю, какого хрена вы тут делаете? — Бакуго — тихо и весомо одёрнул Тодороки, положив руку на плечо взбешённого однокурсника. — Не сейчас. Его, конечно, никто не услышал. Вторая девушка — повыше, с длинными светлыми волосами, собранными в высокий хвост, который качнулся, когда она повернула голову, — вздохнула с усталостью человека, который уже видел этот сценарий сотню раз: — Рюко, не начинай. Он просто не в курсе. Та, которую назвали Рюко, фыркнула, но промолчала, сложив руки на груди. В её глазах всё ещё горел вызов, но она явно решила не тратить силы на первокурсника. Парень — коренастый, с квадратной челюстью, коротким ёжиком тёмных волос и спокойными, внимательными глазами — подался вперёд. Его голос был ровным, без тени насмешки, когда он заговорил: — Мы все едем на турнир. Третьекурсники, мы, второкурсники, и вы, первокурсники. Полный сбор. Бакуго замер. В салоне повисла такая тишина, что стало слышно, как тикает двигатель где-то под капотом. — В смысле — полный сбор? — переспросил он. Голос стал тише, но от этого не менее опасным — в нём появилась та вязкая, тягучая интонация, которая обычно предшествовала взрыву. — Вы хотите сказать, что мы едем все вместе? В одной маршрутке? — Автобусе — машинально поправил Тодороки. — ЗАТКНИСЬ! — взревел Бакуго, разворачиваясь к нему. Его ладони уже начинали слабо искриться, и Хикару кожей почувствовала запах нитроглицерина. Рюко — та, с короткими волосами — усмехнулась, наблюдая за этой сценой, и откинулась на спинку сиденья с видом королевы, наблюдающей за битвой муравьёв: — Чего ты бесишься? Думал, ты один такой особенный? Мы все особенные. Все курсы Юэй будут представлять академию на национальном. Это не просто турнир — это престиж, мальчик. Нас будут смотреть лучшие агентства страны. Бакуго дёрнулся, как от пощёчины. Его лицо на мгновение стало растерянным — уязвимость, которую он никогда бы не позволил себе показать, если бы не эта дикая, выматывающая бессонница и неожиданность. — Я не... — Да ладно тебе — перебила светловолосая второкурсница с мягкой, примирительной улыбкой. Она встала и сделала шаг вперёд, протягивая руку. — Я Мисаки Фурукава. А это Рюко Такахара и Кёя Сасаки. — Она кивнула на своих спутников. — Мы не кусаемся. Правда. Просто у нас тоже нервы перед отбором. — А я кусаюсь! — жизнерадостно вставила Неджире с заднего сиденья. — Но только по пятницам! И если хорошо попросить! — Неджире, не надо — тихо, почти умоляюще сказал Тамаки, который до этого момента старался быть максимально незаметным. — Почему? — искренне удивилась она. — Просто... не надо. Пожалуйста. Бакуго стоял в проходе, сжимая и разжимая кулаки, и Хикару видела, как его разрывает изнутри. С одной стороны, хотелось высказать всё, что он думает об этой внезапной толпе, об отсутствии предупреждения, об этом дурацком времени и дурацком автобусе. С другой — даже для него было очевидно, что это бесполезно. Что эти люди здесь не по своей прихоти. Что они — команда, хочет он этого или нет. — Садитесь уже — махнула рукой Рюко, теряя интерес. — Дорога долгая. Четыре часа минимум. Надо как-то это пережить. — Четыре часа?! — взвился Бакуго с новой силой. — А ты не знал? — Сасаки поднял бровь. — На поезде нельзя. Соображения безопасности. Слишком много желающих устроить теракт на таком мероприятии. Вот и гребём все в одной лодке. — В автобусе — снова вставил Тодороки с таким видом, будто комментировал погоду. Бакуго медленно, очень медленно развернулся к нему. В его глазах горело что-то первобытное. — Ты — сказал он тихо, почти ласково — Заткнись. Или я тебя заткну. Навсегда. Шото моргнул, ни один мускул на его лице не дрогнул, и он невозмутимо, с достоинством наследника империи, вернулся к книге, которую держал в руках всё это время. Хикару медленно выдохнула, чувствуя, как напряжение пульсирует в висках. Она нашла взглядом свободное место — у окна, в самом конце салона, подальше от всех — и двинулась к нему, чувствуя на спине тяжелые взгляды. Драма только начиналась, и она была готова поспорить на что угодно, что эта поездка запомнится им всем надолго. Хикару, которая до этого момента стояла, наконец сдвинулась с места. Она молча прошагала в конец автобуса, туда, где было четыре свободных сиденья в ряд. Плюхнулась у окна, закинула ноги на соседнее место и закрыла глаза. Бакуго дёрнулся, явно собираясь продолжить перепалку, назвать её свиньёй за то, что положила ноги на сиденье, но передумал. Слова застряли в горле, наткнувшись на что-то глухое и колючее, что последние дни жило в груди. Он не собирался в принципе говорить с ней. После всего, что было. Эта безумная драка, этот сраный ресторан, зализывание друг другу ран — слишком близко, слишком неправильно. Всё это было ошибкой, которую он не собирался повторять. Вместо этого он плюхнулся у противоположного окна, на таком же расстоянии, как и она — будто невидимая линия, проведённая между ними, была границей, которую лучше не пересекать. Тодороки аккуратно пристроился рядом с Бакуго, открыл книгу и начал читать, тихо шевеля губами. В автобус зашёл Айзава, тяжело опустился на сиденье рядом с водителем, даже не глядя в салон. — Правило одно — сказал он, обращаясь ко всем сразу, но глядя в лобовое стекло. — На национальном не буянить. Я сопровождающий всех курсов Юэй. По всем вопросам — ко мне. Автобус двинулся. Тьма за окном поплыла, сменяясь редкими фонарями и силуэтами спящих домов. Город медленно отпускал их, выдыхал в предрассветную мглу. Хикару смотрела, как огни отдаляются, и чувствовала, как внутри что-то медленно, очень медленно отпускает. С каждым километром тревога становилась тише, тяжесть в груди — легче. — Что ты там бубнишь?! — рявкнул Бакуго через минуту на Тодороки. Голос прозвучал особенно громко в тишине салона. — Читаю вслух — спокойно ответил Шото, даже не поднимая глаз от страницы. — Это помогает запоминать. — Запоминать?! Ты серьёзно сейчас? Четыре утра, автобус, я хочу спать, а ты бубнишь мне под ухо?! — Можешь не слушать. — Я И ТАК НЕ СЛУШАЮ, НО СЛЫШУ! Хикару приоткрыла один глаз. Бакуго реально побагровел — краска заливала шею, поднималась к скулам, делала его похожим на переспелый помидор, готовый лопнуть от любого прикосновения. Тодороки сидел с абсолютно невозмутимым лицом и продолжал бубнить, едва шевеля губами. Со стороны это выглядело настолько абсурдно, что Хикару почти улыбнулась. — Бакуго — голос Айзавы донёсся с переднего сиденья ленивый, тягучий, как патока. — Закрой свой поганый рот и не ори. Ты мешаешь другим. Бакуго замер. Его глаза сверкнули в темноте салона — он прожигал взглядом затылок сенсея с такой силой, что, казалось, сейчас там прожжёт дыру. Но спорить не стал. Только громко, демонстративно фыркнул и откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. Впереди — Токио, турнир, драка. А сейчас Хикару натянула наушники, вдавила их в уши почти до боли, в попытках догнать сон. В обществе других людей она всегда засыпала быстрее — парадокс, но одиночество делало её уязвимой, а чужие дыхания, чужое присутствие создавали иллюзию безопасности. Сейчас, когда автобус наполнился голосами и шорохами, она чувствовала себя почти... спокойно. Тодороки шептал текст из книги, монотонно, как заклинание. Где-то впереди Неджире громко рассказывала анекдот, Марио ржал как конь — громко, раскатисто, заливисто, а Тамаки тихо, почти умоляюще просил их угомониться. Второкурсники перешёптывались о чём-то своём — голоса Мисаки и Сасаки сливались в тихий, почти гипнотический шум. Четыре часа растянулись в бесконечность. Хикару то проваливалась в липкую полудрёму, то выныривала из неё от приглушённого рычания справа. Бакуго так и просидел всю дорогу в позе струны — напряжённый, злой, готовый взорваться от любого прикосновения. Она чувствовала его присутствие даже сквозь сон: тяжелое, давящее, как приближение грозы. Где-то на втором часу пути Марио не выдержал тишины. — Слушайте, первокурсники! — гаркнул он, разворачиваясь на своём сиденье и закидывая руку на спинку с такой непринуждённостью, будто они были старыми друзьями. — А расскажите о причудах! Интересно же, кого Юэй в этот раз натурбовала! Кто у нас звёздочки, кто тёмные лошадки? — Марио, неудобно спрашивать — тихо сказал Тамаки, вжимаясь в кресло, словно надеялся стать невидимым. — Да чего неудобного? Мы ж свои! — Марио сверкнул улыбкой, белые зубы мелькнули в полумраке. — Мы-то все на фестивале видели, но хочется послушать от первого лица! Не каждый день с будущей элитой в одном автобусе едешь! — Может, помолчим… — тихо взмолился Амаджики, но его голос утонул в общем гуле. — Та ладно тебе! — Марио, отстань от него — Неджире толкнула друга в плечо, но скорее для порядка, чем потому что реально хотела его остановить. — Видишь, человеку некомфортно. Лучше посмотри на наших второкурсников. Они вообще молчат как партизаны. Что, языки проглотили? Рюко — та, с короткими тёмными волосами — фыркнула, не поднимая головы от телефона: — Мы не партизаны. Мы просто наблюдаем. — И что наблюдаете? — живо заинтересовалась Неджире, подаваясь вперёд. — Как первокурсники друг друга ненавидят — усмехнулась Рюко, и в её голосе скользнуло что-то хищное. — Это познавательно. В следующий раз буду знать, с кем не стоит связываться. — Рюко, не провоцируй — мягко сказала Мисаки, но Рюко только пожала плечами. — Я не провоцирую, это факты. Марио тем временем не унимался. Его любопытство было неуёмным, как у щенка, который нашёл новую игрушку. — Так что там с причудами? Ну же, первокурсники! — он переводил взгляд с одного на другого. — Тодороки, у тебя лёд и огонь, это круто! Я такое только в кино видел! Тодороки оторвался от книги, помедлил секунду, прежде чем ответить. Голос у него был ровный, без эмоций — будто он читал лекцию. — Да. Ледяная причуда матери, огненная — отца. Комбинация. — Вау! — Марио аж подпрыгнул на сиденье, едва не задев головой потолок. — Это же какая сила! А ты — он ткнул пальцем в Бакуго — ты же тот самый, со взрывами? Я видел твои выступления на фестивале! Это же просто пушка! Мне тогда показалось, что стадион сейчас разлетится! Бакуго дёрнул щекой. Комплименты он не любил в принципе. Особенно когда их разбрасывались направо и налево, как конфеты на празднике, не разбирая, кому и зачем. — Тебе какое дело? — буркнул он, даже не глядя в сторону Марио. — Да просто завидую! — искренне воскликнул Марио. — У вас, у первокурсников, причуды такие сильные! Сразу видно — будущее геройства! — Эй, Нара! — позвал он спящую девушку, которая удобно устроилась у окна, свернувшись калачиком. — Ты там жива? — Она спит — взгляд Тодороки скользнул в её сторону, голос стал чуть тише. — Лучше не стоит будить. Она всю ночь не спала. — Ну, как скажете! — Марио не стал настаивать, но любопытство в его глазах не погасло. — И часто она так? Не спит ночами? — Наверное, да — не уверенно ответил Шото. В его голосе скользнуло что-то похожее на беспокойство. — А она крутая! — Неджире, которая всё это время слушала разговор с горящими глазами, наконец не выдержала. — На фестивале занять первое место! Я восхищалась, когда смотрела, правда было немного пугающе. Но в хорошем смысле! В захватывающем! Она увлеклась и повернулась назад, поставив колени на своё сиденье, нагло, без тени смущения рассматривая спящую первокурсницу. Её глаза блестели в темноте. — Дошли слухи — начала она, понизив голос до заговорщического шёпота, но в тишине автобуса её всё равно было слышно каждому. — Не... надо — отдернул её Тамаки, положив руку на плечо. Но Неджире только покосилась на него и продолжила, потому что остановиться уже не могла. — Когда на вас напала Лига Злодеев в лагере... там был её брат, это правда? — слова вылетали из неё пулями, одна за другой. — Что вы делали? Он же... Он же вырезал их семью! Она не сильно испугалась? Боже, я так волнуюсь! Она запыхалась, тараторила, забыв о такте, о приличиях, о том, что спящая девушка находится в метре от неё. — Да, мы тоже слышали — тихо добавила Мисаки из своего угла. — Об этом просили не распространяться, чтобы не дошло до СМИ. В салоне повисла тишина. Такая, какая бывает перед грозой. У Бакуго ходили желваки. Он сидел, вцепившись в подлокотники кресла. Его челюсть была сжата до скрежета, и если бы взглядом можно было убивать, от Неджире осталась бы только кучка пепла. То, что они это так открыто обсуждали. То, что делали это в присутствии Нары. То, что вообще имели на это право. Тодороки тоже было не по себе. Его спина, идеально прямая секунду назад, чуть напряглась. Он перестал шевелить губами, книга замерла в руках. — Её брат в Лиге Злодеев? — снова не выдержала Хадо, и в её голосе уже не было восторга — только жадное, нездоровое любопытство. Она подалалась вперёд ещё дальше, едва не свешиваясь через спинку. Бакуго не выдержал. Он подорвался с места так резко, что сиденье позади него жалобно скрипнуло. В три шага преодолел расстояние, навис над Неджире — огромный, страшный в своей ярости. В полумраке автобуса он казался воплощением гнева: раздутые ноздри, сжатые до ниточки губы, глаза, в которых горело что-то первобытное. — Слушай сюда — прорычал он, и в его голосе не было ничего человеческого — только рык, от которого хотелось вжаться в кресло и не дышать. — Ты, волосатая. Закрой свой поганый рот и не смей больше произносить её имя. Ни её. Ни её брата. Ничего о её семье. Вообще. Никогда. Поняла меня?! Неджире отшатнулась. Её лицо, ещё секунду назад светившееся азартом, побледнело. Она вжалась в спинку, глядя на Бакуго снизу вверх огромными, испуганными глазами. Губы её дрогнули, но звука не издали. — Ты поняла?! — рявкнул он снова, и его ладони уже начинали искриться. — Я... я просто... — прошептала Неджире, и в её голосе впервые за всё время не было ни капли игривости. Только испуг. Настоящий, животный испуг. — Ты просто ничего не поняла про неё, — голос Бакуго стал тише, но от этого не менее страшным. Он говорил сквозь зубы, каждое слово сочилось ядом. — Она прошла через такое, что тебе и не снилось. И ты, сидя в своём уютном автобусе, будешь обсуждать её, как какую-то сплетню на скамейке? — Бакуго, хватит — тихо сказал Тодороки, вставая со своего места. — Не лезь! — огрызнулся Бакуго, даже не оборачиваясь. — Я сам разберусь! — Бакуго — голос Айзавы донёсся с переднего сиденья, и в нём не было привычной лени. Только предупреждение. — Сядь на место. Бакуго замер. Его грудь тяжело вздымалась, кулаки сжимались и разжимались. В салоне было тихо так, что слышно было, как скрипит автобус на поворотах. — Сейчас же — добавил Айзава. Бакуго стоял ещё секунду, буравя Неджире взглядом, потом резко плюхнулся на сиденье, откинулся на спинку и уставился в потолок, продолжая тяжело дышать. Неджире медленно, очень медленно повернулась обратно. Её лицо было бледным, руки дрожали. Она села нормально, опустив ноги на пол и вцепившись в собственные колени. Больше она не сказала ни слова. Во всём салоне не сказал никто. Марио, который всё это время сидел с открытым ртом, наконец закрыл его. Переглянулся с Тамаки, и тот только покачал головой, умоляя молчать. — Бакуго — снова подал голос Айзава, и в его тоне появилась усталая угроза. — Не ори. Бакуго ничего не ответил. Только скрежетнул зубами так, что этот звук, казалось, услышали все. Сквозь наушники Хикару услышала шум — далёкий, приглушённый музыкой. Что-то пробилось сквозь басы и вокал, заставило её напрячься. Она приоткрыла глаза. Увидела красного от злости Бакуго, который только что подорвался со своего места и теперь стоял над кем-то, тыкая пальцем вперёд. Его фигура в полумраке казалась больше, чем обычно, агрессивнее. Она не слышала слов, но видела, как напряжены его плечи, как дёргается кадык, когда он кричит. Она списала это на стандартные выяснения отношений — с Бакуго это случалось регулярно, как приливы и отливы. Усталость давила на веки, сон тянул обратно, в липкую, тёплую темноту. Перед тем как снова закрыть глаза, она на секунду встретилась с ним взглядом. В его красных глазах, всё ещё горящих яростью, она увидела что-то ещё. Что-то, что она не успела разобрать — слишком быстро он отвернулся, снова плюхнулся на своё место и уставился в окно. Хикару закрыла глаза и провалилась в сон. — Ладно — сказал Марио с натянутой улыбкой, пытаясь разрядить обстановку. Голос его звучал неестественно бодро, будто он пытался убедить всех, включая себя, что ничего не случилось. — Каждому своё. Эй, второкурсники, а вы чего молчите? Рассказывайте о себе! Не будем же мы всё время о тяжёлом! Мисаки с готовностью подхватила тему. Она чувствовала, что атмосферу нужно разряжать, и её тихий, спокойный голос прозвучал как глоток свежего воздуха: — Я Мисаки, причуда — медведь. Могу частично превращаться — она подняла руку, и на секунду пальцы удлинились, покрылись густой тёмной шерстью, когти блеснули в тусклом свете. — Если полностью превращаюсь, могу потерять контроль, так что я ещё в процессе. Работаю над этим. — А я Сасаки — добавил коренастый парень, кивнув. Его голос был ровным, спокойным — полная противоположность только что бушевавшей буре. — Причуда — Барьер. Могу создавать защитные поля. И атаковать ими, если нужно. — А у меня — усмехнулась тёмноволосая, возвращая себе привычную самоуверенность. Её взгляд скользнул по Бакуго, но задержался ненадолго — словно она решила больше не лезть на рожон. — телекинез. Могу двигать предметы взглядом. — Она сделала паузу, и уголок её губ дёрнулся вверх. — И людей иногда. Если сильно разозлят. Она выразительно посмотрела на Бакуго, но тот даже не повернул головы. Он сидел, уставившись в окно, и, казалось, вообще не слышал, что происходит вокруг. Разговор постепенно перетёк в общее русло — кто откуда, какие турниры проходили раньше, чего ждут от национального. Голоса звучали приглушённо, осторожно, как после похорон. Неджире не проронила больше ни слова, только смотрела в окно и кусала губы. Тамаки рядом с ней сидел, как мышка, боясь лишний раз шевельнуться. Когда автобус затормозил, Тодороки первым делом повернулся к Хикару. — Нара, приехали. Она не откликнулась. Наушники всё ещё были в ушах, глаза закрыты, дыхание ровное — глубокая фаза сна, из которой выныривать особенно тяжело. Тодороки дотянулся до её плеча и слегка потряс. Сначала осторожно, потом настойчивее. — Нара. Хикару. Она вздрогнула, открыла тяжёлые веки. В глазах была муть, лицо спросонья выглядело растерянным, почти детским. Несколько секунд она смотрела на Тодороки, будто не понимая, где находится и кто этот странный парень с двухцветными волосами. Потом реальность вернулась — резко, как удар под дых. Она кивнула, стащила наушники, стала обуваться, сбрасывая остатки сна. Бакуго вылетел из салона первым, даже не оглянувшись. Хикару вылезла следом, с наслаждением потянулась, чувствуя, как хрустит каждая косточка. Шея затекла так, что повернуть голову было больно — весь сон она просидела в неудобной позе, свернувшись клубком. Она сделала пару круговых движений, игнорируя хруст и боль. Тодороки выбрался из автобуса с грацией человека, который только что проснулся после лучшего сна в своей жизни. Никаких признаков усталости, никакой борьбы с реальностью. Достал из багажника свой монструозный чемодан — Хикару даже стало интересно, что он туда набрал, кирпичи? — и встал рядом, оглядывая фасад отеля. — Неплохо — тихо заметил он. Хикару согласно хмыкнула. Отель выглядел дорого. Стекло, бетон, минимум вычурности — всё, как любят герои. Никакой пафосной позолоты, только чистые линии и строгие формы. Наверное, специально для таких мероприятий. Айзава наконец соизволил выбраться наружу. Выглядел он так, будто его только что вынули из могилы и забыли отряхнуть. — За мной — коротко бросил он и направился ко входу, даже не проверив, идут ли за ним. В холле пахло кофе и дорогими цветами. Пространство было огромным — высокие потолки, мягкий свет, идеально чистая стойка ресепшена. За ней стояла девушка в идеально выглаженной форме и с профессиональной улыбкой, которая, казалось, была наклеена на лицо. — Добро пожаловать в отель «Гранд Токио». Бронирование на имя Айзавы Шоты? — Да — сенсей опёрся локтями о стойку, всем видом показывая, как ему всё надоело. — Шесть номеров. — Да, конечно. — Девушка застучала по клавиатуре, её пальцы летали с заученной скоростью. — Два одноместных и четыре двухместных. Одноместные для вас и для... — она сверилась с экраном, — для Кёя Сасаки. Двухместные: Тодороки Шото и Бакуго Кацуки. Хикару Нара и Неджире Хадо. Марио Тогата и Тамаки Амаджики. Рюко Такахара и Мисаки Фурукава. В холле повисла тишина. Хикару почувствовала, как воздух вокруг неё наэлектризовался. Она даже не обернулась — и так знала, что сейчас произойдёт. — ЧТО?! Бакуго рванул к стойке, отодвинув Хикару плечом — небрежно, грубо, даже не заметив этого. Уперся руками в мраморную поверхность, навис над стойкой, прожигая девушку взглядом, способным плавить сталь. — Повтори — прошипел он, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — КАКОЙ, НАХРЕН, ДВУХМЕСТНЫЙ?! Девушка на ресепшене побледнела, но улыбку держала профессионально, хотя в глазах уже плескался испуг. Видимо, не первый раз видела взрывных героев, но наверное, не каждый день. — Э-э-э... двухместный номер, сэр. На двоих. Это стандартное размещение для участников турнира, если они не запрашивали индивидуальное. В правилах указано... — Мне плевать на стандарты! — рявкнул Бакуго так, что у Хикару заложило уши, а стоящая рядом ваза с цветами едва заметно задрожала. — Я не буду жить с этим! — он ткнул пальцем в сторону Тодороки, даже не глядя на него. Тодороки моргнул. Посмотрел на Бакуго, потом на стойку, потом снова на Бакуго. На его лице не отразилось ровным счётом ничего. — Почему? — спросил он ровным голосом. Искренне. Без капли иронии. — ПОТОМУ ЧТО ТЫ МЕНЯ БЕСИШЬ, ВОТ ПОЧЕМУ! — Бакуго развернулся к нему, и воздух вокруг его ладоней начал потрескивать, наполняя холл запахом озона. — Я с тобой в одной комнате? Дышать одним воздухом? Да я лучше на улице буду спать! В парке! На лавке! С бомжами! Тодороки склонил голову чуть набок, как пёс, который слышит незнакомый звук. — Это нерационально. На улице по ночам холодно. А скоро турнир. Ты можешь простудиться. — МНЕ ПЛЕВАТЬ! И ТЫ МНЕ БУДЕШЬ ГОВОРИТЬ, ЧТО МНЕ НУЖНО?! — Бакуго сделал шаг в его сторону, и Хикару непроизвольно отступила. Искры с его ладоней сыпались уже вполне реальные, шипя и лопаясь в воздухе. — Я сам знаю, что мне нужно! И мне НЕ НУЖНО соседство с тобой, двумордый! — Бакуго. — Голос Айзавы прозвучал как удар хлыста. — Хватит. Бакуго дёрнулся, но не обернулся. Продолжал сверлить Тодороки взглядом, его дыхание было тяжёлым, рваным. — Я сказал — хватит. — Айзава даже не повысил тона. — Отойди от стойки. Бакуго сжал кулаки. Искры погасли. Он резко развернулся и отошёл на пару шагов продолжая буравить стену взглядом, полным ярости, которую не мог выплеснуть. — Я не буду с ним жить — процедил он сквозь зубы, уже тише, но от этого не менее агрессивно. — Будешь — Айзава потер переносицу, и этот жест — такой привычный и усталый, сказал больше, чем любые слова. — Отель оплачен спонсорами. Дополнительных номеров нет. Будешь бузить — поедешь домой и будешь смотреть турнир по телевизору. Выбирай. Бакуго открыл рот. Закрыл. Снова открыл. На его лице боролись ярость и понимание, что Айзава не шутит. Он никогда не шутил, когда дело касалось таких вещей. — Ненавижу — выплюнул он наконец. — Твои проблемы. — Айзава взял свой ключ у девушки, даже не взглянув на неё. — Через пятнадцать минут завтрак внизу. Тодороки спокойно взял свой ключ у девушки на ресепшене. Кивнул ей, вежливо, как на уроке этикета: — Спасибо. Бакуго выхватил свой ключ так, будто девушка была виновата лично во всём, что случилось в его жизни за последние семнадцать лет. — Ваш ключ, Нара-сан — девушка протянула карточку Хикару с явным облегчением. Её улыбка стала чуть более искренней. — Третий этаж, номер триста двенадцать. — Спасибо — Хикару взяла карточку и коротко улыбнулась. Девушка ответила благодарным взглядом — видимо, после Бакуго любая вежливость казалась подарком судьбы. Коридор на третьем этаже встретил их мягким ковролином, приглушающим шаги, и тишиной. Стены были выкрашены в нейтральный бежевый, лампы горели приглушённым светом, создавая иллюзию покоя. Иллюзию, которую сейчас собирались разбить вдребезги. Хикару шла первой, сверяясь с номером на двери. Сзади слышались тяжёлые шаги Бакуго и лёгкие, почти бесшумные — Тодороки. — Триста двенадцать — прочитала Хикару вслух, останавливаясь у двери. Приложила карточку. Зелёный свет, щелчок замка. — Я тут. Бакуго прошёл мимо, даже не взглянув на неё. Остановился у триста четырнадцатого, приложил карточку, дверь пиликнула, открываясь. — Двумордый, — бросил он, не оборачиваясь. — Если хоть раз подойдёшь к моей кровати — разнесу на куски. Тодороки, остановился рядом и повернул голову. — Зачем мне подходить к твоей кровати? — ОТКУДА Я ЗНАЮ?! — рявкнул Бакуго, распахивая дверь. — МОЖЕТ, ТЫ ВО СНЕ ХОДИШЬ! МОЖЕТ, ТЫ МАНЬЯК! Я ТЕБЯ НЕ ЗНАЮ! Дверь триста четырнадцатого захлопнулась с грохотом, от которого, кажется, дрогнули стены и где-то внизу что-то звякнуло. Все остальные студенты, которые как раз подошли к своим дверям, замерли с огромными глазами. Марио присвистнул, почесал затылок: — Ничего себе соседи. Я думал, у нас с Тамаки будут сложности, но это... — он покрутил пальцем у виска — это же просто адский замес! Нам ещё повезло, что мы с тобой, а? Тамаки вжал голову в плечи, будто надеялся, что его сейчас не заметят: — Я бы не выдержал такого соседа... Я бы вообще ни с кем не выдержал, но с ним... это... — А ты представь, каково Тодороки! — Неджире всплеснула руками. Она уже почти отошла от того, что случилось в автобусе, но в её голосе всё ещё была осторожность. — Бедный мальчик! Его же там сожрут и не подавятся! Я бы на его месте уже плакала. — Он не бедный — спокойно заметил Кёя, открывая дверь своего номера. — Он Тодороки. Думаю, справится. — А ты бы справился? — хмыкнула Рюко, прислоняясь к стене рядом со своей дверью. — Если бы к тебе в комнату поселили человека, который взрывает всё вокруг? Сасаки задумался. Помолчал секунду, другую. — Я бы... предпочёл другого соседа, — признал он наконец. — Вот именно! — Рюко усмехнулась и посмотрела на дверь, за которой скрылся Бакуго. — Этот парень — ходячая катастрофа. Интересно, как они вообще в одном классе учатся? У них что, уроки не взлетают на воздух? Мисаки покачала головой. Она стояла у своей двери, прижимая к груди небольшую сумку: — Не суди строго. Может, у него просто характер такой. — Характер? — Рюко подняла бровь, и её голос стал язвительным. — Детка, это не характер. Это клинический случай. Такой парень должен жить в отдельной палате с мягкими стенами. Хикару, которая всё это время стояла у своей двери, слушая этот разговор, наконец подала голос: — Он не такой плохой. Просто громкий. Все повернулись к ней. Шесть пар глаз уставились на первокурсницу, которая только что осмелилась сказать нечто подобное. — Ты серьёзно? — Рюко выглядела озадаченной. — Этот псих тебя чуть не снёс на ресепшене, а ты его защищаешь? — Я не защищаю — Хикару пожала плечами, убирая волосы с лица. — Просто говорю, как есть. Он бесится, орёт, взрывает всё вокруг... но если реально нужно — он не подведёт. Неджире склонила голову набок, и в её глазах снова загорелось любопытство, хотя и более приглушённое, чем раньше: — Ты его хорошо знаешь? — Достаточно. — И как ты это выносишь? — спросил Марио, и в его голосе было искреннее удивление. Хикару усмехнулась — впервые за долгое время усмехнулась по-настоящему, и эта усмешка сделала её лицо живым, сбросила маску усталости. И решив оставить вопрос без ответа открыла дверь. Она зашла в свой номер а следом за ней Хадо, бросая сумки на первые попавшиеся поверхности. Номер Светлый, приятный, с ванной комнатой, в помещении приятно пахло свежестью и чистым постельным. Обе кровати односпальные у разных стен комнаты. — Как классно! Получше чем в общежитии! — радостно сказала Неджире, немного комкаясь у двери, испытывая чувства стыда — Догоняй — тихо добавила она, выходя из номера Через несколько минут раздался стук в двери и блондинка вышла обратно В коридоре уже стоял Тодороки, аккуратно прикрыв дверь ее номера, кивнув ей. — Ты теперь джентльмен? — спросила она, складывая руки на груди. Тодороки посмотрел на неё с обычным своим непроницаемым выражением. — Дверь нужно закрывать. Это логично — Логично? — Хикару усмехнулась. — Я и сама в состоянии это сделать — Это тоже — согласился Тодороки после секундной паузы. — Но джентльменом быть не мешает. Отец говорит, это часть имиджа. — И ты слушаешь отца? — Не во всём. Но в этом — да. У лифта уже стоял Бакуго. Он не смотрел на них, уставившись в дверь лифта, руки скрещены на груди, поза — само воплощение недовольства. — Долго вы там — бросил он через плечо. — Извини — спокойно ответил Тодороки. Нара так и продолжила молчать. Лифт открылся. Они зашли внутрь — и снова оказались втроём в тесном пространстве. Бакуго встал у противоположной стены, максимально далеко от обоих. Хикару встала в центр, чувствуя, как напряжение сгущается в воздухе, делая его тяжёлым, почти невыносимым. Тодороки занял оставшееся пространство, глядя прямо перед собой, на свои отражённые в зеркальных дверях лица. Лифт открылся, выпуская их в холл, где пахло едой. Запах жареного риса, рыбы, свежего хлеба — такой домашний, такой обычный, что на секунду показалось, будто они не на турнире, а просто поехали на экскурсию. Бакуго вышел первым, даже не оглянувшись. Завтрак прошёл сумбурно. Все студенты сидели за относительно большим столом — длинным, рассчитанным человек на двенадцать. Еда была неплохая — даже очень вкусная, особенно после долгой поездки. Хикару накинулась на рис и рыбу с таким аппетитом, будто не ела неделю. Она ела быстро, почти не жуя, и только на третьей тарелке поймала на себе взгляд Неджире, которая смотрела на неё с лёгким удивлением. Хикару замедлилась, но не остановилась. Бакуго сидел через два стула от неё, с таким видом, будто лично ненавидел каждый предмет на этом столе. Он кромсал омлет с агрессией, достойной тренировочного боя — нож вонзался в тарелку с такой силой, что посуда жалобно звенела. Периодически он бросал испепеляющие взгляды в сторону Тодороки, который спокойно ел свои хлопья с молоком, не обращая на это никакого внимания. Марио сидел напротив и с интересом наблюдал за этой сценой, жуя тост. — Слушай — шепнул он Тамаки, наклоняясь к самому его уху, — а они всегда так? Тамаки пожал плечами, стараясь не привлекать внимания, и вжался в стул ещё сильнее: — Не знаю... Я их первый раз вижу... Но, наверное, да? У них такие лица... — А мне кажется, у них это надолго — задумчиво протянула Хадо, жуя тост. — Такая химия — это же редкость! Прямо как в дорамах! — тихо шепнула она, остерегаясь взрывного парня. — Какая химия? — не понял Марио, хлопая глазами. — Ну, знаешь... — Неджире изобразила пальцами взрыв, потом соединила руки, потом развела их в стороны. — Огонь, лёд, искры. Ветер. Красиво же! Прямо балет! — Ты извращенка — констатировала Рюко, даже не поднимая глаз от тарелки. — Я романтик! — Ты ненормальная. — Это одно и то же! — Неджире улыбнулась, но улыбка вышла нервной. Сасаки кашлянул, привлекая внимание: — Может, не будем обсуждать чужие отношения? — А кто обсуждает? — Рюко наконец подняла взгляд, и в нём снова зажглись привычные насмешливые искры. — парни с первого курса — ходячее стихийное бедствие. Это будет весело. Мисаки вздохнула, отодвигая тарелку: — Рюко, ну зачем ты так? — А что такого? Правда глаза режет? Бакуго, который до этого момента сосредоточенно уничтожал свой завтрак, медленно поднял голову. Его взгляд скользнул по Рюко, по Неджире, по Мисаки — и в этом взгляде было столько угрозы, что за столом стало тихо. — Вы че больные? — сказал он тихо, и от этого тихого голоса у всех по спине пробежали мурашки. — еще раз такую хуйню услышу бошки взорву Рюко открыла рот, чтобы что-то ответить, но Сасаки легонько толкнул её локтем. Она посмотрела на него, потом снова на Бакуго, пожала плечами и вернулась к еде. Айзава, сидевший во главе стола, допил свой кофе, поставил чашку на блюдце с лёгким звоном и сказал: — Слушайте сюда. Турнир послезавтра. Для желающих есть возможность потренироваться сегодня. Специальный зал для участников национального турнира открыт с двенадцати дня до девяти вечера. Адрес скину в общий чат. — Он наконец поднял взгляд и обвёл студентов уставшими красными глазами. — Выходить из отеля можно только в сопровождении про-героев. Токио выделило людей для вашей безопасности. Не потому что вы такие важные, а потому что идиотов, желающих устроить провокацию перед турниром, хватает. Вопросы? Вопросов не было. — Хорошо — Айзава поднялся. — Я спать. Не шумите, не деритесь. Увидимся вечером. И ушёл, оставив студентов за столом. Хикару доела свой рис, вытерла губы салфеткой и откинулась на спинку стула. Смотрела в потолок, чувствуя, как сытость и усталость борются внутри неё, не позволяя ни расслабиться, ни собраться. Турнир. Он начинался уже послезавтра. А пока — тишина, отель и комната, в которой её будет ждать незнакомая девушка с волнистыми волосами и слишком живыми глазами. Через сон она несколько раз слышала копошение соседки, которая сновала туда-сюда, что-то доставала, убирала, перекладывала, но не просыпалась. Сон был слишком глубоким — тем спасительным беспамятством, когда организм просто отключается, чтобы выжить. Она проснулась спустя семь, а может, восемь часов. Телефон, валявшийся рядом с подушкой, показывал 16:47. Хикару села на кровати, провела рукой по лицу, прогоняя остатки сна. Волосы спутались, во рту было сухо, в висках пульсировала тупая боль — верный признак того, что она проспала слишком много после долгой бессонницы. Неджире в комнате не было. Её кровать была аккуратно застелена, сумка стояла у тумбочки — похоже, соседка успела не только освоиться, но и куда-то уйти. Она посмотрела в потолок, собираясь с мыслями. Пять вечера. Зал открыт до девяти. Успевает.