Война за правосудие

Ровена сидела с кипой бумаг, разложенных перед собой на столе. Все анализы пришли ещё днём, но после операции Рут рухнула на диван в кабинете. Проснулась она под вечер. Солнце уже клонилось к горизонту, за окном нежно розовело небо, и в этом свете даже больничные стены казались мягче. Она первым делом проверила Хикару — прошла в палату и задержалась у койки, всматриваясь в показатели. Датчики пикали ровно. Хаякава сидел рядом, усталый, но спокойный, и, встретив её взгляд, коротко кивнул. — Идёт на поправку — сказал он.  В лаборатории она провела буквально минуту — взяла готовую папку с заключениями, поблагодарила техника кивком и вернулась в кабинет. Она села за стол, разложила бумаги. Тонкие листы, испещрённые цифрами, маркерами, штрих-кодами, графиками, которые она умела читать с закрытыми глазами. Она бегло проходила по бесполезным строчкам текста, пока не наткнулась на то, что искала. ДНК Араками. Она разыскала его в базе. Старый образец, давний, ещё с тех времён, когда он не был в бегах. Сравнила с донорскими клетками из посылки. Совпадение сто процентов. Она сжала угол листа пальцами и зло фыркнула, откинувшись на на спинку кресла и уставилась в потолок. «Зачем ему это? — вертелось в голове. — Зачем помогать сестре, чью жизнь он разрушил?» Он смотрел турнир по телевизору, это ясно. Но знать, что именно требуется — донор, нейростволовые клетки, спинномозговая жидкость? Это не пишут в новостях, не показывают в бегущей строке. Это знают только врачи. Откуда он узнал? Кто ему сказал? Кто связан с ним? Кто работает на него? И главное — зачем? Зачем спасать ту, кого он сам обрёк на смерть? Женщина провела рукой по лицу, пальцы дрожали. Уничтоженный клан Нара, он уничтожил почти всех, непонятно для чего. Слухи ходили разные — она слышала их, но истину не знала. Месть, безумие, приказ сверху, кто знает? Кто вообще может знать правду о таком? Но факт оставался фактом: он оставил маленькую девочку умирать в одиночестве. А теперь, через девять лет, прислал ей путевку к жизни. Что вообще происходит? Ровена перебирала бумаги, складывала их в стопку, раскладывала снова. Действие помогало думать, или хотя бы не сойти с ума. Она хотела это обсудить, но человек, который знал не меньше её, которому она доверяла — возможно, слишком сильно, был непонятно где. Тэкаси. Она клацнула по телефону. Двухсотый раз за последние дни. Она знала, что он не берёт телефон на задания. Надеялась, вдруг в этот раз? Вдруг он почувствует? Вдруг возьмёт трубку и хоть что-то скажет. Она сбросила вызов и набрала снова, в ответ тишина. Написала сообщение — короткое и неласковое: «Тэкаси, да возьми ты эту чертову трубку, алкаш!» и следующим сообщением добавила: «Урод!». Она выключила экран и отбросила телефон на стол, тот жалобно звякнул о стопку бумаг и замер. Посылку прислал не Сатсу. Это немного успокаивало, но теперь она не знала, кто страшнее для Хикару. Брат-убийца, который вернулся из тени, чтобы спасти её? Или Рейха, с его манией доминирования, с его странными наклонностями, с его властью, которая простиралась дальше, чем кто-либо мог представить? А если они работали вместе? Если Араками и Сатсу давно сгруппировались? Она знала, что Араками был связан с Лигой злодеев. Хикару сама подкинула мысль, что Сатсу тоже может быть связан с Лигой. Тогда выходило, что все трое — заодно? Сатсу, Араками, Лига. Один управляет, второй убивает, третий разрушает. И Хикару — всего лишь фигура на их доске, пешка, которую двигают, куда им нужно. Ровена встала и подошла к окну, упершись ладонями в подоконник. Всё запутывалось, каждая ниточка вела в новый узел, а каждый ответ рождал десять новых вопросов. Комната Бакуго была погружена в полумрак. Шторы задёрнуты, свет не горел — только экран телефона мерцал на тумбочке, раз за разом разрывая тишину вибрацией. Кацуки сидел на кровати, уперевшись локтями в колени, и смотрел в одну точку на стене.  Телефон завибрировал снова. На экране высветилось: «Мать». Она названивала каждый день с самого турнира. Сначала он сбрасывал, потом перестал — она всё равно не отставала, теперь просто брал трубку и молча слушал. — Что? — рявкнул он вместо приветствия. — Кацуки, сынок, как она? — голос матери был взволнованным и высоким — Врачи что-то говорят? Есть что-то новое? Бакуго сжал челюсть так, что на скулах вздулись желваки. Каждый раз одно и то же. Каждый раз он слышит этот голос, в котором смешались страх и надежда, и каждый раз не знает, что ответить. — Старуха — прорычал он — ты мне уже сто раз звонила. Если бы что-то поменялось — я бы сам сказал. — Ах, не груби! — в голосе матери послышались слёзы. — Я же переживаю! Девочка в коме! Господи, Кацуки… а эта женщина, Ровена… она что-то говорит? — Они нам ничего не рассказывают — выдавил он. Голос сел, превратился в хрип. — Сказали ждать, вот и ждём. — Ох, боже, у меня так сердце встанет — мать всхлипнула, и он услышал, как она зажала рот рукой. — Как будет что-то новое, перезвони, пожалуйста. Обещай, что перезвонишь. — Хорошо — сипло ответил он, зная, что она снова позвонит через пару часов, и будет приставать с теми же вопросами, а он снова ответит, потому что у неё тоже болит сердце. Он сбросил вызов, отбросил телефон на кровать и подошёл к балкону. Ручка щёлкнула, дверь со скрипом открылась, впуская в душную комнату свежий воздух. Бакуго сделал шаг вперёд, упёрся локтями в перила и уставился на город, который жил своей обычной жизнью, пока его собственная застыла в одной точке. Учёба продолжалась как обычно. Занятия шли своим чередом — лекции, тренировки, домашние задания, все как всегда. Только прежнее настроение, та лёгкая злость, которая двигала им вперёд, исчезла. Её место заняла паника. Весь класс настойчиво выбивал из Айзавы хоть пару слов, заглядывали в глаза, пытаясь прочитать ответ, тихо спрашивали, не появилось ли новостей.  В один из дней они закатили ему истерику. Стояли в коридоре после занятий, смотрели на него мокрыми глазами, и умоляли проведать ее, даже если приодеться ехать в Токио. Айзава сначала покачал головой. — Её нельзя навещать — строго сказал он.  — Пожалуйста — сказала Момо. Она стояла прямая, но губы её дрожали. — Мы не будем мешать. Мы просто… мы просто должны её увидеть. Айзава смотрел на их лица — бледные, осунувшиеся, с красными глазами и тёмными кругами под ними. Он вспомнил себя молодым, тоже не знал, выживет ли тот, кто был важен. — Я соберу вас в ближайшее время — сказал он наконец, давая свое соглашение. Весь класс облегченно выдохнул, переглядываясь между собой — Ехать далеко не нужно, она в Мусутафу, я соберу вас на днях. Спустя четыре дня после операции Айзава пустил первую группу в палату к Хикару. Тащить сюда весь класс не было смысла — они бы создали толкучку, мешали врачам и друг другу, поэтому он разделил всех на группы. — Она не в себя ещё не пришла — добавил он, глядя поверх их голов. — Тише мышей. Хикару лежала всё так же — неподвижно, с трубкой в горле, с капельницами в обеих руках, с бинтами на голове. Датчики равнодушно пикали, но что-то изменилось. Отек спадал, лицо больше не было той страшной, опухшей маской — теперь оно просто было бледным и очень худым. Тело под простыней стало видно по-настоящему — тонкое и сильно исхудавшее. Момо вошла сжимая в руках пышный букет, бледно-голубого цвета, аккуратно поставив цветы в вазу и закусила губу. Последний раз она видела её перед отъездом в Токио, а дальше — экран телевизора, новости, кома, неизвестность. Урарака пристроилась рядом, осторожно взяла Момо за руку, несильно сжимая и сразу же пустила первую слезу. Киришима поставил корзину с фруктами на прикроватную тумбочку, рядом с букетом. Остальные стояли по периметру — кто у стены, кто у окна, кто прямо за спинами Момо и Урараки. В палате стояла тишина, никто не знал, что сказать, да и не нужно было. Айзава стоял в углу, скрестив руки на груди. Потом медленно поднёс ладонь к лицу, потёр межбровную складку, пытаясь избавиться от головной боли, которая не отпускала его уже несколько дней. Он слишком много перегружал мозг. Стабильные дни в академии, которые должны были стать передышкой, обернулись для него новым кругом ада. Постоянные звонки — от директора, от полиции, от журналистов, которые обливали грязью и турнир, и участников, и особенно Хикару. Переговоры с адвокатами, с организаторами, с родителями других студентов. Обвинения, загадки, недомолвки. Но главная головная боль лежала у стены. Он даже представить себе не мог, что пережила Хикару в те минуты финала. Что творилось у неё в голове, когда особый режим клана Нара включился на полную. О чём постоянно шепчет Ровена, когда думает, что никто не слышит? И главное — откуда появился этот чёртов донор со стопроцентной совместимостью, когда она была обречена на смерть? Он посмотрел на подростков, со стороны они выглядели как статуи, которые вот-вот рассыплются. Айзава сочувственно опустил взгляд и вышел из палаты, оставляя их с ней. Ему нечего было им сказать. Он и себе не мог объяснить то, что происходит. В палате Мидория поднял взгляд на Бакуго, поймав его красный взгляд и осунувшиеся плечи. — Ты молодец, Каччан. — тихо шепнул он. Бакуго дёрнулся, переводя взгляд с девушки на него. Не привык слышать это от него, особенно сейчас. — Что? — рыкнул он, но тихо, чтобы не нарушить тишину. — Ну... — Мидория растерянно поднял руки, как будто защищался, и тут же опустил их, осознав, что делает. — В смысле... что словил её. Так бы она даже здесь не лежала. Бакуго смотрел на него несколько секунд. В его взгляде не было злости — только пустота и какая-то дикая, выматывающая усталость. — Заткнись, Деку — прошептал едва слышно, у него не было сил даже на привычную агрессию. Неделя пролетела незаметно. Ровена перестала просыпаться по ночам в холодном поту, бегая в палату — проверить, не изменились ли показатели. Показатели Хикару пришли в норму, пульс стабилизировался, кислород в крови держался на хорошем уровне, отёк ушёл почти полностью. Ещё в тот день, когда первая группа одноклассников пришла проведать Хикару, у той впервые зашевелился палец. Рут тогда стояла у изголовья, поправляла капельницу, и вдруг заметила — тонкий безымянный палец на левой руке дрогнул. Через два дня Хикару начала дышать сама. Трубку убрали, сначала пара вдохов, потом несколько минут, потом час. Врачи приносили анализы, улыбались и говорили, что организм девушки восстанавливается быстрее, чем они ожидали. В академии тем временем настал новый этап. Первокурсники готовились к экзаменам на временную лицензию. Тренировки стали жестче, нагрузки — выше, Айзава требовал от них больше, чем когда-либо. Но никто не забывал о Хикару. Малыми группами — по три-четыре человека, они продолжали навещать её. Меняли фрукты в корзинках, выбрасывали те, что начинали портиться, и приносили новые. Ухаживали за букетами, ставили свежие цветы, убирали засохшие. Тихо сидели у койки, иногда говорили, чаще просто молчали. Трава под ногами была мягкой, влажной от росы, и ступни тонули в ней, как в пушистом ковре. Небо над головой было высоким — настолько, что где-то там, на самом верху, растворялись облака, превращаясь в едва заметную дымку. Ветер дул в спину, подталкивая вперёд, несильный, но настойчивый, как старый друг, который берёт за руку и ведёт, куда нужно. Под пяткой шуршит сухая травинка, как где-то рядом стрекочет кузнечик, как воздух наполняется запахом свежести и чего-то далёкого, почти забытого. Но ветер вдруг стих, трава замерла, и в этой тишине, которая опустилась на поле как покрывало, услышалось дыхание. — Не бойся — сказал кто-то рядом. Голос был низким, хрипловатым, похожим на треск старого винила. — Ты почти пришла. Но стоило ей сделать шаг — земля ушла из-под ног. Она попыталась пошевелиться — и не смогла. Пальцы не слушались, руки не поднимались, ноги казались чужими, тяжёлыми, налитыми свинцом.  Веки дрогнули, медленно, будто их обмазали мёдом, — липко, тяжело, с каждым миллиметром преодолевая сопротивление. Мягкий и теплый свет окутал взор. Ночник на прикроватной тумбе горел приглушённо-жёлтым, освещая только маленький пятачок вокруг себя. Первое, за что вцепился взгляд — копна белоснежных волос, которые обрамляли профиль, который она узнала бы из тысячи. Тэкаси сидел на стуле у койки, уткнувшись в телефон. Экран подсвечивал его лицо снизу, делая ещё более мрачным. Она открыла рот, чтобы позвать его. Горло сжалось, язык отказался повиноваться, и из груди вырвался только нечленораздельный, сдавленный звук — не то стон, не то хрип. Тэкаси поднял голову. Метнул взгляд на койку — и на секунду замер. А потом он подорвался со стула, роняя телефон на пол — тот глухо стукнулся о линолеум и откатился под койку — и навис над ней, осторожно схватив за плечи. — Хикару — пробасил он, чувствуя как заныло под ложечкой. — Ты слышишь меня? Хикару! Она медленно, тяжело, будто голова стала весить в два раза больше кивнула. И в этот момент Тэкаси выдохнул, опустившись обратно на стул, отпуская её плечи.

***

Ровена рылась в тумбе на корточках, перебирая стопки бумаг, разложенных кое-как — отчёты, анализы, счета, какие-то старые направления. Она искала один конкретный документ, который затерялся между протоколами переливаний и распечатками ЭЭГ, но даже не злилась. Настроение было ровным и спокойным на фоне того, что Хикару становилось лучше. За стеной послышалось скрежетание, и в следующую секунду дверь открылась без стука. — Какой диагноз? Она замерла. Голос — низкий, хрипловатый, с бархатной хрипотцой, знакомый с подросткового периода. Внутри что-то щёлкнуло, а потом закипело. Пальцы, всё ещё сжимавшие край папки, побелели. Она медленно убрала руки, закрыла дверцу тумбы. Машинально поправила юбку, чтобы выиграть секунду. Тэкаси стоял в дверях. Дорожная одежда, небритая щетина, тёмные круги под глазами — не спал сутки, минимум. В руках потрёпанная сумка. Ровена смотрела на него, и всё, что она копила последние полторы недели, рвалось наружу. — Ты — сказала она одно слово, но в нём было столько, что Тэкаси невольно сделал шаг назад. — Ровена... — Не смей — перебила она, и её голос зазвенел. Она резко развернулась к окну и дёрнула жалюзи с такой силой, что они чуть не сорвались с креплений. Свет отсекся, комната погрузилась в полумрак, и в этом полумраке её фигура казалась острее, злее, опаснее. — Ты хоть представляешь, что здесь было?! — Она развернулась к нему, сверкая глазами. — Ты хоть понимаешь, на хрен, во что я влезла?! — Я был в Китае — Тэкаси не повышал голоса. Он стоял, опустив сумку на пол, и смотрел на неё, явно чувствуя свою вину. — Ты же знаешь, что в командировках я без связи. — Без связи?! — Ровена рассмеялась — зло, нервно и истерично, теряя контроль. — Ты слышишь себя? Она тут умирала, а ты был без связи! Она заметалась по кабинету — взад-вперёд, сжимая и разжимая кулаки. Белая рубашка хлопала по бёдрам, каблуки цокали по линолеуму, каждый шаг был как выстрел. — Я была одна — чеканила она. — Одна! В той богадельне без нормальных врачей, без оборудования, без поддержки! С тремя студентами, у которых руки тряслись, пока я вскрывала ей череп! — Ровена... — Не перебивай! — взорвалась она. — Я не спала, понял? Трое суток! У меня руки дрожали так, что я не могла завязать шнурки! Я не ела, я не пила, чтобы она просто не умерла у меня на столе! Тэкаси молча стоял, не двигаясь, и слушал — говорить было бесполезно. Она запнулась, словно споткнулась о собственные слова. Резко отвернулась, подошла к столу, взяла стакан с водой и таблетку, залпом выпила и сжала край столешницы. — У неё было две остановки сердца — сказала она, поднимая взгляд в потолок. Тэкаси, который всё это время стоял как вкопанный, медленно перевёл взгляд с её спины на пол, потом снова на неё. — Что? — выдохнул он. Голос сел, стал чужим. — Две остановки сердца — уже тише повторила Ровена. — Первая, когда я вскрыла череп. Давление упало в ноль. Вторая — через четыре часа, когда я уже зашивала. Она подняла на него глаза. — Три минуты, Тэкаси. Она была мертва. — Почему я не знал? — хрипло спросил он, едва шевеля губами. — Потому что никто не знает — ответила Ровена. — Кроме меня и трёх студентов-практикантов. Которые, если хоть слово кому-нибудь скажут... — Она шумно выдохнула, поправляя волосы. — Знаешь, о чём я подумала? — Рут опустилась на край стола, сцепив пальцы в замок. Голос её больше не дрожал — он стал тихим и спокойным. Тэкаси молчал, устало качая головой. Как он только мог такое допустить и не предвидеть? Шок сковал его — остановки сердца, кома... Это не то, что заслуживает ребёнок. Его ребёнок. — Ты ведь мне сказал, что у неё была потеря памяти. Она же встретилась с Сатсу на турнире. Не может быть такого, что всё опять повторится? Он медленно опустился на диван, потирая колени, до сих пор не веря своим ушам. Как же он был благодарен Ровене, что присмотрела за ней, и теперь вместо синего трупа у них до сих пор есть Хикару. — Рут, я понимаю твои опасения — сказал он, не поднимая глаз. — Но я бы списал это на шок. — Он прекрасно понимал, что она имеет в виду. Может, он сам себе заврался, начиная верить в несуществующее лучшее? — Ты себя слышишь? — Она не повысила голос. Только подала корпус вперёд, вцепившись пальцами в край столешницы. — Зачем ты его прикрываешь? — Я не прикрываю. — Прикрываешь — отрезала рыжеволосая. — Она помнила, как родной брат устроил резню у неё на глазах. А временное пребывание в Синдикате забыла? Что там внутри, Тэкаси? Отвечай! — Ты думаешь, мне бы рассказали всю чернуху, что там творится? Не бери на меня так много. Если туда рыть — будет много проблем. — Главное последствие этих проблем лежит в коме — Ровена кивнула в сторону двери, за которой была палата. — Тебе плевать на ребёнка, которого ты вырастил? Тэкаси провёл рукой по лицу, сжал переносицу и зажмурился на секунду. За свой жизненный опыт он никогда не совал нос в это дело. Отчасти потому, что задания подобного характера ему не давались. Отчасти — из личного страха. Страшные истории рассказывали ещё в девяностых. Он собственными глазами видел, как пропадали люди. Как их семьи оставались без вести пропавших. Он признал в себе эту слабость и страх ещё тогда, когда пожал руку Рейха, и тот отпустил девчонку к «Биму». Он держался тактики: не задавай лишних вопросов — не наживёшь себе проблем. — Не плевать — сказал он глухо. — Я сам не знаю, что делать. — Это признание вслух было, пожалуй, самым болезненным за всю его жизнь. — Тогда надо подумать наперёд — Ровена встала, прошла к окну, приоткрыла жалюзи. — Что делать, если она снова потеряет память. — На мгновение воцарилась тишина. — В классе поддержки есть мальчик, — начала Ровена, не оборачиваясь. — Причуда — управление разумом. — Ты уверена? — Это единственный действующий метод, который мы знаем. В прошлый раз она именно так всё вспомнила. — Откуда ты знаешь, что она вспомнила? — Бакуго — Ровена развернулась, скрестила руки на груди. — Её одноклассник. Дал показания, что она сказала ему: «Я всё вспомнила». Тэкаси покачал головой. — Не обернётся ли это комой? Вдруг она не выживет. Ровена усмехнулась — горько, без тени веселья. — Ты вдруг вспомнил, что она не последний человек на земле? Я уж подумала, что ты обычный прохожий, а не её неудавшийся «папаша». — Хватит язвить, Рут. — Хватит быть мудаком! — выкрикнула она, переводя дыхание. — Если она правда снова потеряет память, нужно будет дождаться полной реабилитации и поговорить с тем парнем. Но сначала — вот вопрос: каким образом у неё отняли память тогда? — Я узнал сам не так давно, что она ничего не помнит — сказал он наконец. — Мы о Синдикате не говорили. У меня были домыслы, что что-то не так, но Хикару никогда не задавала вопросов, не вспоминала. Посему я полагал, что там всё относительно чисто. Или чисто там, где держали её. Ровена смотрела на него долго, пристально, изучающе. — Ты сам в это веришь? — спросила она. Он отрицательно покачал головой.

***

Айзава зашёл в класс с привычным каменным лицом, но что-то его выдавало. Студенты замерли, почувствовав перемену раньше, чем услышали слова. — У меня хорошие новости — сказал он, обводя взглядом притихший класс. — Нара очнулась. В помещении раздались радостные возгласы и облегчённые вздохи, все разом скинули груз с плеч. — В больницу поедут не все. Ровена выбрала несколько человек, кому можно посещать больницу. Остальным придётся подождать. — Как это — подождать? — возмутился Киришима. — Мы все хотим её увидеть! — Администрация больницы была недовольна прошлыми походами — жёстко сказал Айзава. — Слишком много шума. После того, что она пережила, ей нужен покой. — И когда? — спросила Мина, вытирая мокрые щёки. — Через три дня — ответил Айзава. — И то — только тем, кого выбрала Ровена. Остальные будут ждать, пока врачи не разрешат. Никто из студентов не спорил, понимая текущую обстановку. — Тодороки, Мидория, Момо, Кьека, Ашидо, Урарака, Бакуго — Айзава перечислил, глядя в список. — У администрации больницы есть пропуска только на вас. На всех остальных — категорический запрет. Исключений не будет, даже для меня. Через три дня они стояли перед дверью палаты. Семь человек теснились на небольшом пятачке, мешая друг другу. — Кто зайдёт первым? — шёпотом спросила Урарака. — Да кто угодно — ответил Мидория, не двигаясь с места. Дверь перед ними распахнулась. Из палаты вылетела медсестра — растрёпанная, с красным лицом — и понеслась по коридору, выкрикивая чьё-то имя. А из палаты послышалось: — Отвали! Я сама в душ пойду! Студенты переглянулись и одновременно выдохнули. Она жива. — Нара-сан, вам ещё необходима клизма — раздался спокойный голос другой медсестры. — Не нужна мне клизма! — ответ из палаты сопровождался громким грохотом. — Боже, какое счастье — прошептала Мина с горящими глазами. Мидория толкнул дверь, и они вошли. Нара сидела на коленях посреди палаты, вцепившись в капельницу. Больничная пижама висела на ней мешком, волосы растрепаны, лицо бледное, но живое. С прищуром и тем самым вечным вызовом в глазах. — Я сама — рыкнула она, отмахиваясь от медсестры. — Я не инвалид! Она перевела взгляд на угол, откуда раздавался шум, и округлила глаза. Первыми сорвались девочки. Урарака подлетела первой, уткнулась носом в плечо Нары, обхватила её за шею и разрыдалась в голос. Момо обняла их обеих, не боясь помять больничную пижаму. Кёка стояла рядом, вцепившись в руку Нары. Мина подбежала следом, втиснулась в общую кучу и зарыдала, уткнувшись в макушку подруги. — Ты даже не представляешь, как мы волновались… — всхлипывала Урарака. — Не пугай так больше — прошептала Момо. — Если ты ещё раз так сделаешь… — Мина не договорила, зарыдала снова. Нара неуклюже обняла их в ответ — руки слушались плохо, капельница мешала — параллельно поднимая взгляд на парней. — Это мы… пока ты была… ну… меняли каждые два дня. Чтобы свежие были, — Мидория протянул корзинку с фруктами и аккуратно поставил её на тумбу. Рядом с ним стоял Кацуки, и она перевела на него взгляд, полный заинтересованности. Он стоял, вцепившись в букет белых лилий. Смотрел на неё и сглотнул, собираясь сказать что-то едкое. — Мир сошёл с ума? — сказала Нара, глядя на цветы. Голос был хриплым, слабым, но в нём уже прорезалась колючая насмешка. — Бакуго с цветами? — Сколько можно дрыхнуть, дура? — он закатил глаза, громко цокнув. — Скучал, Каччан? — улыбнулась она, довольная его реакцией. — Заткнись — отрезал он, отворачиваясь к окну. — Хорошо, что ты не меняешься. Мина стояла рядом, вытирая слёзы, и смотрела на эту сцену с такой улыбкой, будто ничего прекраснее в жизни не видела. — Нара-сан, вам нельзя ещё ходить — мягко, но настойчиво сказала медсестра, делая шаг вперёд. Девочки расступились, давая Хикару пространство. Та, опираясь на капельницу, уже пыталась подняться — неуклюже, со сбивчивым дыханием, но с таким упрямством, что спорить было бесполезно. — Я сама — пробормотала она, отмахиваясь от протянутых рук. Блондинка неуверенно выпрямилась, капельница качнулась, и она вцепилась в неё мёртвой хваткой. Сделала шаг, потом второй. Ноги слушались плохо — слишком много дней без движения, слишком слабые мышцы. — Вот, видите? — выдохнула она, делая третий шаг. Всё произошло мгновенно — она начала заваливаться вперёд, прямо носом в пол, не успев даже вскрикнуть. Капельница накренилась, мир перевернулся, и она уже приготовилась встретиться с линолеумом, но вместо этого почувствовала резкую, но бережную хватку на предплечье. Хикару подняла голову на спасителя и уткнулась в алые глаза, которые сверлили в ней дырку. Бакуго стоял над ней, сжимая её руку чуть выше локтя. Букет белых лилий он так и держал в другой руке — замер с ним, как истукан. Его лицо было на удивление расслабленным и чрезмерно спокойным, что она заподозрила что-то неладное. А потом он плавно опустил её на колени, чтобы ей не было больно. Хикару стояла на четвереньках, тяжело дыша, и смотрела на него снизу вверх. — Спа… — начала она, но не успела. Дверь распахнулась, и в палату влетела та самая медсестра, которая выбегала в коридор. За ней — два дюжих медбрата, явно вызванных на подмогу. — Нара-сан, ну что же вы! — всплеснула она руками. — Не напрягайтесь! — Я не напрягаюсь! — огрызнулась Хикару, пытаясь подняться. — Вы мне мешаете! — Но хотя бы клизма! — взмолилась медсестра. Её лицо побагровело за считанные секунды. Ей не было так стыдно, пожалуй, никогда. — Пошли вы все в задницу. — Нара-сан, это необходимо по протоколу… — Да хватит уже! Девочки попятились, прижимая ладони ко ртам, чтобы не рассмеяться. Мидория покраснел и уставился в потолок. Тодороки отвернулся к стене, демонстрируя абсолютную незаинтересованность. Бакуго стоял с каменным лицом и букетом, и только дёргающийся уголок губ выдавал, что он сейчас прыснет. Медбратья не стали дожидаться, пока пациентка договорит. Они синхронно шагнули вперёд, взяли Хикару под руки и подняли с колен. — Отпустите! — заверещала она, дрыгая ногами. Голос затих за поворотом, а в палате повисла тишина. — Она точно поправится — сказала Мина, вытирая слёзы смеха. — Это уже не лечится — ответил Бакуго, и в его голосе проскользнуло что-то тёплое. И, кажется, впервые за много дней он улыбнулся. — Ну и крикливая она стала — добавила Джиро, пряча улыбку. Остаток дня Хикару провела в компании ребят. Они рассказывали про академию, про тренировки, про то, как Киришима случайно поломал тренажёр, а Полночь орала на весь спортзал. Про экзамен на временную лицензию, до которого оставалось всего ничего, а Нара не успевала восстановиться и будет сдавать позже. Передавали приветы от тех, кто не смог прийти. Денки записал дурацкое видео, где кричал в камеру: «Нара, ты живучая, как таракан! Возвращайся уже!» Асуи написала длинное сообщение, которое Мина зачитала вслух, сбиваясь и всхлипывая на полуслове. Хикару слушала, иногда вставляла короткие «ага» и «угу», иногда смеялась. Это было так не похоже на неё. Весь день она была другой. Слишком мягкой, улыбчивой… доброй. Назвала их друзьями — без привычной колючей насмешки, без смущения, как будто это всегда было очевидно. Сказала Мине, что у неё красивые волосы. Спросила у Урараки, не голодна ли та, и подвинула тарелку с печеньем. Внутри каждого поселился холодок. Может быть, она просто настолько рада их видеть? За все эти дни она осознала что-то важное, пересмотрела своё поведение, решила стать ближе? Может быть, это нормально — стать добрее после того, как дважды умирала на операционном столе?

***

Через сутки после пробуждения Хикару окрепла настолько, что могла говорить, не срываясь на кашель. Ровена и Тэкаси пришли вместе с папками анализов и списками вопросов. Первые вопросы казались безобидными. Как тебя зовут? Сколько лет? Где ты учишься? Хикару отвечала легко, без запинки. Называла своё имя, академию, имена одноклассников. Но когда Ровена спросила про родителей, её лицо просветлело. — Они придут сегодня? — спросила она. — Мама обещала принести мой любимый торт. Рут округлила глаза, переводя взгляд на Тэкаси, который опустил глаза в пол. — А Араками? — продолжала Хикару, не замечая их напряжения. — У него сегодня выходной? Он не говорил вам, когда заберёт меня? Она назвала ещё несколько имён — друзей детства, которых никогда не было, соседей по дому, где она никогда не жила, учителя из школы, в которую никогда не ходила. И говорила об этом так уверенно, так тепло, будто эти люди были частью её жизни всегда. — Хикару — осторожно спросила Ровена, — ты помнишь, что случилось на турнире? На арене? Хикару наморщила лоб, вскинула голову, вспоминая, а потом взглянула в их потерянные глаза и отрицательно покачала головой. — Не помню.