Война за правосудие

Она потеряла счёт времени где-то на вторые сутки. Солнце за окном сменялось луной, луна — солнцем, а она всё сидела в медицинской форме, которую натянула в спешке перед операцией, и даже не помнила, когда в последний раз смотрела в зеркало. Той безупречной женщины, которая цокала каблуками по паркету и заставляла Хикару краснеть своими намёками, больше не существовало. По крайней мере, сейчас. На её месте была уставшая, измождённая женщина с тёмными кругами под глазами и растрёпанными волосами, собранными в небрежный пучок. Она сидела на пластиковом стуле рядом с койкой Хикару и смотрела на датчики. Пик-пик-пик. Монотонный, равнодушный звук, который означал, что сердце всё ещё бьётся. Пульс — слабый, но стабильный. Давление — опасно низкое, но держится. Кислород в крови — на грани, но хватает. Ровена провела рукой по лицу, отгоняя очередной приступ паники. Она переводила взгляд с экрана монитора на лицо Хикару — бледное, спокойное, чужое. За три дня девушка ни разу не пошевелилась, не открыла глаза, не подала признака жизни, кроме этого дурацкого пиканья и едва заметного подъёма грудной клетки. Двое суток назад Ровена провела двенадцатичасовую операцию. Она делала почти одна. В операционной находились двое студентов-практикантов — парень и девушка, оба без причуд, оба с дрожащими руками и расширенными от страха глазами. Они подавали инструменты, вытирали пот со лба Ровены, держали отсосы и зажимы. Этого было достаточно, чтобы она не упала прямо за столом. Работники больницы, которые хоть что-то умели, покачали головами, когда увидели анализы Хикару. Сказали, что она обречена на смерть, и не будут даже пытаться. Все лучшие нейрохирурги Японии были в Мусутафе. Там, в городе героев, находились лучшие агентства, лучшие клиники, лучшие кадры. А в Токио — столице, которую наводнили политики и чиновники — остались только те, кого не взяли в Мусутафу. Или те, кто не рискнул туда поехать. Ровена рискнула бы отвезти её. Но Хикару нельзя было транспортировать сразу после случившегося — мозг отекал с каждой минутой, и любая тряска могла стать последней. Она сделала всё, что могла. Вскрыла череп, сняла отёк, убрала гематомы, стабилизировала давление. Но повреждённые нейроны нельзя склеить обратно, как разорванную бумагу. Они или восстановятся сами — или нет. Токсическое отравление спинномозговой жидкости она купировала, но полностью вывести яд не успела. Часть его всё ещё циркулировала, медленно убивая здоровые клетки. Массовые разрывы нейронов в гиппокампе и префронтальной коре. От моментального летального исхода спасло только то, что Кацуки, плюнув на трон, помчался за ней. Он успел за секунду до того, как её голова встретилась с бетоном, он подхватил её — вжал в себя, упал на спину, принимая удар на себя, и почувствовал, как её тело, лёгкое и почти невесомое, обмякло в его руках. Если бы он замешкался хоть на мгновение — всё. Череп разлетелся бы на куски, как переспелый арбуз, и никакая Ровена не собрала бы его обратно. Дрожащей рукой она на подписывала документы на срочную госпитализацию в Мусутафу. Там был человек — старый знакомый, он занимался регенерацией нервной ткани. Грех не воспользоваться связями в такой ситуации. Если бы это был обычный пациент, Ровена никогда бы не рискнула перевозить его в коме через полстраны. Но Хикару была не обычным пациентом. И время работало против неё — каждый час бездействия убивал тысячи нейронов. Подписав последний лист, она откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Перед внутренним взором всё равно стояло лицо Хикару — не то бледное, больничное, а живое, насмешливое, с прищуром и вечно приподнятым подбородком. — Ты даже не обняла меня, когда мы встретились, я по тебе скучала, знаешь ли. — Ровена, ты мне нужна. После того, как я поем. Глупая девчонка. Дерзкая. Колючая. Невыносимая. Ровена открыла глаза и посмотрела на Хикару. Та лежала неподвижно с закрытыми веками. Дыхательная трубка в горле, капельницы в обеих руках, датчики на груди и висках. — Ты мне нужна — прошептала Ровена своим словам. — Только не после того, как поешь, а сейчас. Ровена боялась не только за жизнь Хикару. Она боялась Токио. Премьер Сатсу Рейха находился здесь, в столице. В командировке на несколько месяцев, вместо того чтобы быть в Мусутафе, где у него был кабинет и привычная жизнь. Каждый раз, когда дверь в палату открывалась, сердце Ровены пропускало удар. Она замирала, вглядывалась в проём, прежде чем выдохнуть с облегчением. Медсестра, санитар, врач, студент-практикант. Не Сатсу, не его люди, не те, кто пришли забрать Хикару. Ровена знала, что это не паранойя. В мире, где правят деньги и власть, никто не оставит такой ценный актив без присмотра. Хикару Нара — продукт Синдиката. Он мог прийти в любую минуту. И что тогда скажет Ровена? «Нет, вы не можете её забрать»? Его слово перевесит любое её. Вот почему она торопилась. Вот почему подписывала бумаги, не глядя, и звонила в Мусутафу каждые два часа, уточняя, готов ли вертолёт и когда его пришлют. Она должна была вывезти Хикару отсюда, пока он не пришёл. Она винила себя. Эту мысль невозможно было заглушить, как бы громко ни пикали мониторы. Если бы она настояла на дисквалификации Хикару после того, как увидела её состояние в медпункте, если бы крикнула громче, настояла жёстче, пригрозила чем-то — может быть, Нара сейчас сидела бы в гостинице, злилась на неё, огрызалась, но была бы жива. А не лежала здесь — овощем, который никогда не придёт в себя. Она знала статистику. Даже если девушка очнётся, она, скорее всего, останется инвалидом до конца своих дней. Не сможет ходить, говорить, соображать, только лежать и смотреть в потолок, не узнавая никого вокруг. Ровена взяла её холодную ладонь в свои и сжала. Так, будто это могло передать тепло, вернуть душу в это безжизненное тело.

***

Кацуки не помнил, как влетел в больницу, ноги несли сами. Город проплывал мимо расплывчатыми пятнами — фонари, машины, люди, которые шарахались в стороны при виде него. Главное — не останавливаться. Главное — не думать. Потому что если он начнёт думать, он разнесёт эту чёртову больницу к чертям. Дежурная медсестра за стойкой вжала голову в плечи, увидев его лицо. Наверное, приняла за очередного пациента. — Где она? — спросил он, не поздоровавшись. — К-кого вы спрашиваете? — заикаясь, выдохнула она. — Нара! Хикару Нара! Её привезли час назад! — прорычал он, ударив кулаком по стойке. Вдалеке жалобно задребезжал пластмассовый стаканчик. — Операционный блок... третий этаж... — женщина, бледная, как бумага, протянула дрожащую руку к лифту. — Но туда нельзя, там идёт... Зона ожидания на третьем этаже была пустой, белые стены, пластиковые стулья. Тишина, нарушаемая только тихим гудением ламп, и запах антисептика, от которого сводило скулы. Бакуго рухнул на стул у дальней стены, прямо напротив дверей с табличкой «Вход воспрещён». Он не знал, что делать со своими руками. Они требовали действия — взорвать что-то, разнести стену, пробиться туда, посмотреть в её глаза, заставить её открыть их, заставить дышать… Он ударил кулаком по стене. Глухой звук разнёсся по пустому коридору. — Чёрт — выдохнул он. — Чёрт, чёрт, чёрт. И не понял, кого он проклинает — себя, Сатсу, судьбу, или эту дурацкую девчонку, которая залезла ему в голову и теперь лежала там, за дверями, с разорванным мозгом. Еще тогда он хотел забраться в машину скорой помощи, когда Хикару положили в неё, но его с силой отогнали, чтобы он не мешал. Он был в ярости и непонимании: что вообще происходит? Почему она вызывает у него такие эмоции, что мурашки идут по телу, а сердце бьётся где-то в горле? Да, влюбленность. Влюбленность в эту дуру у которой мозги не на своих местах, но он переживал за нее, зная как ей было трудно все это время, и трудно сейчас. Дверь в зону ожидания открылась через час. Первым вбежал Айзава, прямо за ним — Всемогущий и запыхавшиеся ученики Юэй вместе с Инасой. После финала они привели себя в хоть какой-то порядок и первым делом выдвинулись в больницу. Тошинори грузно сел на корточки прямо у входа и сложил руки в жесте молитвы. — Как она? — спросил он, и его голос, обычно громкий и уверенный, сейчас звучал тихо — почти шёпотом. — Нужно ждать — ответил Айзава. — Я должен был её защитить — сказал Всемогущий, ни к кому не обращаясь. — Всех вас должен.  Все студенты сели на стулья опустив головы, каждый переживал и думал о ней, вспоминая голубую молнию по имени Хикару. Спустя еще около одного молчаливого часа Неджире заплакала. Её губы дрожали, глаза наполнились слезами, но она держалась.  — Она не умрёт — прошептала Неджире, и голос её задрожал. — Она не умрёт, правда? Скажите, что она не умрёт! Она повернулась к Рюко и Мисаки, ища поддержки, но увидела в их глазах тот же страх, что клокотал в ней самой. — Неджире... — начала Рюко, но не закончила. Потому что Хадо закрыла лицо руками и разрыдалась — всем телом сотрясаясь от беззвучных толчков. Её плечи тряслись, дыхание сбилось, из груди вырывались ломкие, жалобные всхлипы, которым не было конца. Тогда Рюко всхлипнула — негромко, зажав рот ладонью, стараясь не издать ни звука, но слёзы всё равно текли, горячие и огромные, скатываясь по щекам на подбородок. — Не надо — прошептал она. — Она справится. Она сильная. Марио встал со стула. Не выдержал и подошёл к стене, упершись в неё лбом и закрыв глаза. Инаса, сидящий на полу, зажмурился и прижал кулаки к вискам. Его лицо было искажено такой болью, как будто он сам лежал на операционном столе, а не она. Тодороки сидел на стуле у стены, прямой, как струна, и смотрел на свои руки, сложенные на коленях. Внутри него было пусто. Нара помогла ему, она показала, что можно быть сломанной, но не переставать драться. Что можно ненавидеть своё прошлое, но не дать ему уничтожить себя. Когда он смотрел на неё, он видел отражение собственной боли — и это сделало его сильнее. — Прости — прошептал Всемогущий. — Прости, что не защитил. Прости, что не спас. Бакуго сидел, упёршись локтями в колени, сцепленными пальцами сжимая собственный затылок. Голова опущена, лица не видно — только спутанные светлые волосы и напряжённая шея. Внутри него всё кричало. Только бы она выжила и операция прошла успешно, а если этого не случиться, то он сам убьет ее, она не посмеет не выбраться из больничной койки. Часы на стене показывали три часа ночи. Потом четыре. Потом пять. Дверь операционной оставалась закрытой. Никто не ушёл и не заснул. Они просто ждали — в тишине, в слезах, в собственной беспомощной ярости. Ждали, когда им скажут, будет ли она жить. Дверь операционной открылась в седьмом часу утра. Медленно, с тихим шипением гидравлики. Ровена вышла первой. Её медицинская форма была в пятнах крови, йода и антисептика. Она стояла в проёме секунду, просто замерла, придерживаясь рукой за косяк, будто боялась упасть. Она ничего не сказала, подняла голову и посмотрела на них — на этих детей, которые сидели здесь всю ночь, не смыкая глаз. И в этом взгляде было то, что заставило всех замереть — не гнев, не усталость, не облегчение. Тоска. Бесконечная, беспросветная, как осеннее небо над мёртвым полем. Инаса вскочил первым. Его губы дрожали, в глазах — надежда, отчаянная, почти безумная, которая держалась на тонкой ниточке последних часов. — Как она? — выдохнул он, голос сорвался на полуслове. — Она будет жить? Ровена-сан, пожалуйста... скажите... Рут открыла рот и тут же закрыла. Провела рукой по лицу, поправила выбившуюся прядь, но это не помогло. Собрав остатки сил внутри себя, она наконец произнесла: — Она жива. Тишина. Выдох. Кто-то всхлипнул. Но Ровена не закончила. Она покачала головой — медленно, устало, с какой-то надрывной, почти материнской болью, которую невозможно подделать. Слезы блеснули на её глазах, но она не позволила им упасть. — Она держится на волоске — сказала Рут. — Я сделала всё, что могла. Но её мозг... повреждения слишком обширны. Отек не спадает. Нейроны продолжают гибнуть. Я не знаю... я не знаю, проснётся ли она. И если проснётся... какой она проснётся. Она отвернулась, прижала кулак ко рту, сдерживая то, что рвалось наружу. — Это провал — прошептала она, и это слово ударило по всем, как пощёчина. — Мой провал. Я не смогла её уберечь. Я не настояла. Я... Она не договорила. Развернулась и отошла к стене, спиной ко всем, закрыв лицо руками. Неджире заскулила протяжным звуком, полным такой боли, что у Рюко подкосились колени и она рухнула обратно на стул, закрывая уши ладонями, будто это могло заглушить этот крик. Слова сбивались, смешивались с рыданиями, превращались в нечленораздельный, животный вопль. Айзава сделал шаг к Ровене. Он положил тяжелую руку ей на плечо, давая понять что она не одна. — Ты сделала всё, что могла — сказал он тихо. — Этого недостаточно — ответила Ровена, не оборачиваясь. Взрослые взяли ситуацию в свои руки. Мужчины начали поднимать студентов  — одного за другим, почти насильно, потому что они не двигались сами. — Идите — мягко сказала Ровена, которая уже не знает, как успокоить детей. — Я буду здесь. Все уже вышли в коридор. Тодороки молча держал дверь, пропуская остальных. Всемогущий — сгорбленный, постаревший за одну ночь — ждал у лифта, придерживая створку рукой. Бакуго сидел на том же стуле, на котором просидел всю ночь — с краю, у стены, ближе всех к двери операционной. — Бакуго — позвал Айзава. Кацуки не ответил. — Бакуго, мы уезжаем. Вставай. — Я остаюсь. Айзава сделал шаг назад, в зону ожидания и подошёл ближе. — Ты ничего не сделаешь если будешь сидеть без дела, тебе нужно поспать — Мне плевать, я остаюсь — голос Бакуго был до жути тихим и уставшим. Айзава посмотрел на него долгим взглядом. На его напряжённую спину, на сцепленные в замок пальцы, на опущенную голову, за которой не было видно лица. И увидел то же, что чувствовал сам. Страх. И желание быть рядом, когда она откроет глаза. Он не стал спорить, только кивнул. — Хорошо — сказал Шота. — Я пришлю кого-нибудь ко дню. Он вышел, закрыл за собой дверь, и Бакуго остался один. Через полчаса дверь операционной снова открылась. Медики выкатывали каталку. Хикару лежала на белых простынях, неподвижная, как кукла. Её голова была обмотана бинтами — плотно, почти до глаз. Из-под белой марли виднелись только закрытые веки, посиневшие губы и лицо — опухшее, чужое, страшное. Бакуго вскочил со стула, когда каталку проезжали мимо. Он смотрел на неё и не мог оторвать взгляд. Медики не обращали на него внимания — они катили каталку дальше, в палату интенсивной терапии в конце коридора. Бакуго молча пошёл следом. Он смотрел только на неё — на эту страшную, чужую версию Хикару Нара, которая больше походила на восковую фигуру, чем на живого человека. Хикару лежала на койке, подключённая к десяткам приборов. Датчики пикали, капельницы капали, вентилятор гудел. Белые простыни, белые стены, белый свет — и её лицо, бледное, как сама смерть. Бакуго сел на стул у койки. Руки упали на колени. Он смотрел на неё — на закрытые глаза, на бинты, на синие губы — и чувствовал, как что-то внутри него сжимается, ломается, рассыпается в пыль. Перед глазами всплыла та ночь в магазине — она, растерянная, с широко раскрытыми глазами. Он тогда подумал: «чокнутая». Решил, что у девчонки просто не все дома. А теперь, глядя на неё в этой палате — он понял, насколько всё было серьёзно.  Потом — лес. Та ночь, когда он нашёл её спящей, свернувшейся калачиком у корней старого дерева. Лунный свет падал на её лицо, делая его почти прозрачным, и она была такой... нереальной. Невероятно красивой, он тогда стоял и смотрел, не в силах отвести взгляд. Ещё улица после похищения. Она стояла на каблуках в этом нелепом, дурацком корсете, который подчёркивал каждую линию её тела. Он тогда хотел сказать ей что-то едкое, но язык прилип к нёбу. И та подсобка у Менчираши. Маленькая, тесная, пропахшая специями и жареным маслом. Старик готовил там еду — такую вкусную, от которой хотелось выть. А она сидела рядом, почти касаясь его локтем, и её пальцы... боже, они были такими нежными, когда она перевязывала его спину. Она почти обнимала его тогда — просто чтобы дотянуться до бинтов. Но он запомнил тепло её рук и лёгкое дыхание у лопаток. Он протянул руку и взял её ладонь — холодную, безжизненную, с царапинами на костяшках и осторожно сжал, так, чтобы дать собственное тепло. Когда это началось? Он не знал. И не хотел знать. Потому что если он поймет, когда это началось, он поймет, как сильно влип. А он влип. Сильно. Безнадёжно. Кацуки остался сидеть, не отпуская её руки, слушая пиканье датчиков, которое было единственным доказательством того, что она ещё дышит. — Вернись ко мне… Голова Бакуго медленно опустилась. Ее пальцы были тонкими, и он вдруг заметил, что никогда раньше не рассматривал их так близко. Только сейчас. Только когда она не могла отдёрнуть руку, не могла съязвить, не могла посмотреть на него с этим вечным вызовом в глазах. Он не спал больше суток — считал каждую минуту, каждый писк датчиков, каждое её дыхание.  Он почувствовал, как его голова клонится вперёд, как подбородок почти касается груди. Ещё секунда — и он упёрся лбом в край больничной койки, прямо рядом с её бедром.  Рука всё ещё сжимала её ладонь. Сознание отключилось мягко, как будто кто-то накрыл его одеялом.

***

Утром следующего дня должен был прилететь вертолёт из Мусутафы. Ровена собиралась лично сопровождать Хикару, держать её за руку, следить за датчиками, молиться всем богам, которых не было. Она уже подписала все бумаги. Врач приёмного покоя — пожилой мужчина с усталыми глазами — поставил свою подпись под переводом, хотя он ещё никогда в жизни не видел, чтобы пациента в коме перевозили через полстраны. — Это убийство — сказал он. — Это единственный шанс — ответила Ровена. Он вздохнул и подписал. В коридоре было тихо. Ровена стояла у окна и смотрела на восходящее солнце — розовое, нежное, обманчиво спокойное. В кармане зажужжал телефон. Она достала, не глядя на экран. — Миссис Рут — сказал голос на том конце. — Вертолёт вылетел. Прибудет через сорок минут. — Я буду готова. Мусутафу встретил их промозглым, низким небом. Вертолёт приземлился на крыше клиники «Меридиан» ровно в полдень, и Ровена, не дожидаясь, пока выключатся винты, уже стояла у распахнутой двери, вцепившись в каталку с Хикару. В приёмном отделении их уже ждали. Белые халаты, озабоченные лица, быстрые руки, которые приняли каталку, подключили стационарные датчики, сверили анализы. Рут шла следом, не отставая ни на шаг, пока Нара не оказалась в палате интенсивной терапии с запахом надежды, или ей просто хотелось так думать. — Где он? — спросила она у медсестры, которая проверяла капельницы. — Профессор Хаякава уже здесь? — В кабинете на втором этаже, — ответила та. — Прилетел сегодня утром из Нью-Йорка. Сказал, что будет ждать. Ровена кивнула и вышла. Кабинет, который выделили профессору, находился в конце длинного коридора. Она постучала. Не дожидаясь ответа, толкнула дверь. Хаякава сидел за столом — седой, поджарый, с острыми скулами и внимательными глазами за тонкими очками.  — Ровена — сказал он, поднимаясь. — двадцать лет не виделись. — Здравствуйте, сенсей — ответила она, поклонившись. Она не называла его так много лет. Но сейчас, когда мир рухнул и единственным спасательным кругом был этот седой мужчина с усталыми глазами, старое уважение вылезло наружу. — Садись — он кивнул на стул напротив. — Анализы я переслала ещё вчера — лихорадочно сказала она, потирая руки. — Снимки, графики, показатели. Всё, что успела собрать за три дня. — Видел — Хаякава кивнул на монитор.  — Изучил ещё в самолёте. Ты сделала всё, что могла. Операция на высшем уровне. В этих условиях — почти чудо. — Чудо не довело её до конца — Ровена сжала подлокотники стула. — Она всё ещё в коме. Нейроны гибнут. Отек не спадает до конца. А местные врачи… — она махнула рукой. — Они даже не пытались. — Местные врачи не нейрохирурги — сказал Хаякава спокойно. — А ты — одна из лучших. Не кори их. Кори обстоятельства. — Я корю себя — выдохнула Ровена. — Только себя. Хаякава снял очки, положил их на стол и потёр переносицу. — Ты знаешь, что я тебе скажу? — спросил он. — Знаю — она опустила голову. — Нужен донор. — Нейростволовые клетки. Спинномозговая жидкость с высоким содержанием факторов роста. Сто процентов гистосовместимости. Без этого — никакая терапия не запустит регенерацию. Её иммунная система уничтожит любые чужеродные клетки быстрее, чем они начнут работать. — Я знаю, сэнсэй — тихо сказала женщина, бегая взглядом по помещению. — Я видела разрушения изнутри, скажите мне то, чего я не знаю. — Ты знаешь всё — он надел очки обратно и посмотрел на неё поверх стёкол. — Значит, будем искать донора — сказала она, звенящим голосом — не от уверенности, от отчаяния.  Хаякава долго молчал, так долго, что Ровена услышала, как тикают часы на стене. — Ты понимаешь, что это значит? — спросил он тихо. — Сто процентов совпадения у неродственных людей — это фантастика. Это лотерейный билет, который выпадает раз на несколько миллиардов. Это… — Это шанс — перебила Ровена. — Не ноль. И я за него уцеплюсь, сэнсэй. Потому что если не я — то кто? Она не сдаётся. И я не буду. — У тебя есть неделя — сказал Хаякава. — Потом изменения станут необратимыми. Даже если ты найдёшь донора — будет поздно. — Неделя — кивнула Ровена. — За неделю ты должна проверить… сколько? Десятки тысяч? Сотни тысяч? Миллионы? — Проверю. — Ты не сможешь физически. Даже с помощью всех лабораторий Японии. Это нереально. — А я не буду проверять всех — Ровена подняла голову. — Среди них может быть, есть тот самый. — Может быть — эхом отозвался Хаякава. — Ты знаешь, что я не буду тебя отговаривать, ты всегда была упрямой, это твоя сила и твоя слабость. — Знаю, сэнсэй. — Но я должен тебя предупредить. Даже если ты найдёшь донора с абсолютной совместимостью — это не гарантия. Я тебе подсоблю своей причудой, просто будем надеяться. — Я знаю риски — оборвала Ровена. — Я не хочу жить с этим «что, если». Я лучше попробую и провалюсь. Чем не попробую вообще. — Я подготовлю протокол поддерживающей терапии. Буду держать её состояние стабильно, насколько смогу. А ты… — он вздохнул. — Ты делай своё дело. — Спасибо, сэнсэй — прошептала Ровена, вставая. Рут уже взялась за ручку двери, когда новая мысль ударила в голову. Она развернулась обратно. — Сэнсэй. Хаякава поднял бровь, не успев ещё опуститься в кресло. — Есть кое-что ещё — сказала Ровена, возвращаясь к столу. Голос её звучал тише, но в нём появились новые нотки. — Люди с причудами. Такими, которые могут копировать генетический код. Или модифицировать клетки донора под реципиента. Или… или создавать временную толерантность иммунной системы. Такие ведь есть? Хаякава замер. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом медленно опустился в кресло, жестом приглашая её сесть обратно. — Ты просишь невозможного — сказал он осторожно. — Я прошу информации — отрезала Ровена, не садясь. — Есть такие люди или нет? — Я не знаю — признался он наконец. — За двадцать лет в США я видел много причуд. Регенерация тканей, ускоренное заживление, синтез биоматериалов. Но чтобы копировать генетический код… это уровень правительственных лабораторий, Ровена. Уровень секретных проектов. Я не имею к ним доступа. — А в Японии? — В Японии тем более. Ты же знаешь, как у нас относятся к причудам на грани этики. Генетическое копирование — это уже эксперименты над человеком. Клонирование, подмена личности. Это запрещено. Она отвернулась к окну, упёрлась ладонями в подоконник. За стеклом — серое небо, бетонные коробки домов, где-то вдали — шпиль башни геройской ассоциации. Символ надежды. Который сейчас казался насмешкой.

***

Сасаки был единственный кто не был в реанимационном отделении. Он вышел из больницы с забинтованными руками — кисти до локтей были замотаны в белый гипс, под которой угадывались очертания пальцев. Он потерял сознание на арене, когда его щит разлетелся на куски, и очнулся только через девять часов с капельницей в руке и диким звоном в ушах. Первое, что он увидел, открыв глаза — экран телевизора, висящий на стене. Там, в бегущей строке, мелькали слова: «Турнир «Герой года» окончен. Победитель — Марио Тогата. Участница из Юэй, Хикару Нара, в критическом состоянии доставлена в реанимацию». Он не чувствовал свою вину, нет. Он и не был виноват, но послевкусие этой битвы и ее итоги жгли внутри. Автобус подъехал к общежитию Юэй в пик дня. Небо было чистым и ярким. Тодороки вышел первым. Он держался прямо, как всегда, но внутри у него всё горело. Он смотрел на дверь общежития и не мог сделать шаг. Одноклассники, друзья, люди, которые смотрели на них с надеждой, когда они уезжали на турнир. «Привезите победу» — говорили они. «Вы лучшие» — кричали они. А они привезли… что? Победу? Да, Марио выиграл. Но какая теперь разница, кто взял трон, если одна из них лежит в коме в чужом городе, а они даже не знают, проснётся ли она когда-нибудь? Бакуго вышел за ним. Он винил себя. Что не успел перехватить её, когда она бежала к премьеру. Что не ударил сильнее, не оглушил, не вырубил. Что вообще позволил ей дойти до этого состояния. «Ты должен был быть быстрее— думал он, и голос в голове звучал так же громко, как его собственный. — Ты должен был сильнее. Ты должен был её остановить». Он не знал, как посмотрит в глаза Киришиме, который писал им «вы герои», не зная, что герои — это те, кто возвращаются с победой, а не с комой. Тодороки стоял рядом, и Бакуго чувствовал его напряжение. Оно было таким же, как у него самого — тяжёлым, липким, как смола. — Нам нужно идти… — спокойно сказал Шото, так, будто сам себя уговаривал. В холле общежития Юэй было тихо. Класс А сидел кучками, экран телевизора был выключен еще с вечера прошлого дня, когда закончился тот кошмар. Киришима сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и сжимал телефон в руке. Он обновлял ленту новостей каждые пять минут, будто надеялся, что заголовок «Хикару Нара в критическом состоянии» вдруг сменится на «Чудесное исцеление: Нара идёт на поправку». Но заголовок не менялся. Только добавлялись новые детали — кома, отёк мозга, необратимые последствия. Еще вчера в чате класса сообщения сыпались с самого утра. Сначала — обычные перепалки, ставки на победителей, подколы в адрес Бакуго. Потом — смятение, когда отключилась камера Хикару. Потом — тишина. А потом — шквал. Скриншоты новостей, ссылки на репортажи, вопросы, на которые никто не знал ответа. «Она жива?» «Что случилось?» «Кто-нибудь знает подробности?» «Ровена с ней?» «Бакуго, ответь! Тодороки, вы там?» Но участники не отвечали, они были в больнице. А класс оставался здесь, в Мусутафе, и мог только смотреть на экраны и чувствовать, как внутри всё сжимается от беспомощности. Момо заваривала чай, тупя взглядом в стену. Глаза были красными, опухшими — она не спала всю ночь, всё ждала сообщения от Ровены, от Айзавы, от самой подруги. От кого угодно, лишь бы кто-то сказал, что всё будет хорошо. Она прокручивала в голове их последнюю переписку с Хикару. Всего одно сообщение, она хотела добавить что-то ещё, но подумала: «Она занята. Напишу позже». А теперь «позже» могло не наступить. Яойорозу в мыслях не заметила, как кружка выскользнула из пальцев. Она упала на пол и разбилась, осколки разлетелись в стороны, заскакали по плитке, и каждый отблеск света в них казался насмешкой. Она тихо шикнула, гоня прочь мысли о «плохих знаках», но внутри уже поселился холодок, который невозможно было согреть ни чаем, ни молитвой. Вся академия была на взводе. От первых курсов до администрации. В кабинете директора Незу не замолкал телефон — он звонил в Токио, в клинику, в министерство, пытаясь узнать хоть что-то новое. Ему отвечали одно и то же: «Состояние стабильно тяжёлое. Пациент в коме. Прогнозы неблагоприятные». — Я жду их сегодня — сказал Незу Полночи, стоящей рядом. — Участники возвращаются, позаботься о них. Когда дверь открылась, никто не поднял головы. Все боялись смотреть, боялись увидеть, что их одноклассников меньше, чем было. На пороге стояли двое — Бакуго и Тодороки. Кацуки выглядел так, будто его переехало поездом — осунувшееся лицо, запавшие щёки, взгляд, в котором не было ни злости, ни огня. Плечи Тодороки опустились, а лицо, обычно непроницаемое, было бледным как бумага. Кто-то сжал край футболки, наматывая ткань на палец, кто-то принялся грызть ноготь, хотя никогда не имел такой привычки. Очако закусила нижнюю губу так сильно, что выступила кровь. Момо перебирала пальцами ворот кофты, снова и снова, будто пыталась успокоить себя ритмичным движением. Тишина висела в воздухе, густая, как смола. Никто не знал, что сказать, никто не решался сделать первый шаг. Каждый ждал, что кто-то другой произнесёт те слова, после которых всё станет понятно. Киришима медленно поднялся. Он осторожно подошёл к Бакуго и остановился в двух шагах. Пальцы его дёргались — он теребил край бинтов на запястье. Он пытался заглянуть Кацуки в глаза, но видел в них бездонную дыру боли, в которую не хотелось проваливаться. — Как она? — спросил Киришима. Голос его сел, превратился в хрип. Бакуго не ответил. Смотрел в пол. Кулаки сжаты, но не от злости — от того, что нужно было держать себя в руках. Его плечи были напряжены так, что, казалось, ещё секунда — и они треснут. Нижняя губа дрожала, но он не позволял себе расслабиться ни на мгновение. Мина медленно поднялась с дивана, опираясь дрожащими руками о подлокотник. — Она… она очнётся? — спросила Мина. Голос её был маленьким, испуганным, совсем не похожим на неё. Никто не знал, что ответить. Внутри всё кричало: «Скажите, что всё будет хорошо! Скажите, что она очнётся! Скажите, что это просто кошмар, и скоро мы проснёмся!» Но слова застревали в горле, потому что тешить себя ложными надеждами было страшнее, чем принять правду. — Ровена с ней? — виновато спросил Мидория наконец, почти шёпотом. — Она сможет… она же… — Ровена с ней — перебил его Бакуго. Голос его был глухим, почти безжизненным. — Она оперировала её всю ночь. Повисла тяжелая пауза, которая давила на виски, заставляя слезы собираться в уголках глаза. Тору тихо всхлипнула и зажала рот ладонью, чтобы не разрыдаться в голос. Рядом сидящий Маширао положил ей на плечо свою ладонь, в качестве поддержки. Киришима обернулся на класс, и снова повернулся к блондину, неуверенно спрашивая: — Ты видел её?  Бакуго секунду постоял в замешательстве, а потом кивнул.  — Как она? Бакуго поднял глаза. Впервые с того момента, как переступил порог. В них была такая боль, что Киришима сделал шаг назад. — Все плохо — нехотя сказал Кацуки. Каждое слово давалось с трудом, будто он выдёргивал их из себя, вместе с мясом.  Эти два слова упали в тишину, как камни с обрыва. Воздух стал плотным, тяжёлым и осязаемым — он давил на плечи, на грудь, на виски, не давая ни вздохнуть, ни выдохнуть.  Мина зажмурилась, и две слезы выкатились из-под сомкнутых век, медленно поползли по щекам и повисли на подбородке. А ведь казалось, что всё только начиналось. Ещё каких-то несколько дней назад они заселились в общежитие — шумные, растерянные, напуганные предстоящей учебой и жизнью под одной крышей. И в этом хаосе, она — вечно отчуждённая и колючая вдруг начала находить своё место. И всем показалось, что стена, которую она строила годами, наконец начала трещать. Это длилось так недолго, но так ярко. А теперь они сидят в этом холле, смотрят на дверь, которая не приносит хороших новостей, и ловят себя на мысли, что самое страшное — даже не то, что она может не вернуться. А то, что они только начали верить — и вот уже снова теряют. Бакуго постоял секунду, другую. Он не мог больше здесь находиться, не мог смотреть на их лица, на их надежду, на их страх. Он резко развернулся, ударив плечом косяк двери и бегом зашагал к лестнице.

***

Ровена сидела за компьютером уже второй день. Экран горел ровным белым светом, базы данных сменяли одна другую, а цифры плыли перед глазами, сливаясь в одно серое пятно. Чашка остывшего кофе стояла рядом — она забыла о ней ещё шесть часов назад. Чёрная плёнка на поверхности, недопитый глоток, который должен был стать последним, а стал просто ещё одним напоминанием о том, что время утекает сквозь пальцы. Сорок шесть процентов максимум, что она нашла за эти дни. Остальное — тридцать восемь, сорок один, тридцать два, сорок четыре. Она потёрла глаза. Веки жгло, под ними залегла тяжёлая, свинцовая усталость, но она не могла остановиться. Не могла закрыть ноутбук и сказать себе «хватит на сегодня». Потому что сегодня — это единственное, что у них есть. Она отодвинулась от стола, потянулась — позвонки хрустнули, мышцы заныли от долгого сидения в одной позе. Рут встала, чувствуя, как ноги затекли и не слушаются, заставляя себя идти по коридору. Палата интенсивной терапии встретила её полумраком и тем самым равнодушным, монотонным звуком, который она уже ненавидела всем существом. Хаякава сидел у койки Хикару, его рука лежала на лбу девушки, большая, морщинистая, покрытая старческими пигментными пятнами, но всё ещё твёрдая и уверенная. — Ты пришла — сказал он, не оборачиваясь. Ровена молча подошла к койке и села на стул с другой стороны. Хикару выглядела хуже, намного хуже. Лицо, которое и так было бледным, теперь казалось почти прозрачным — синеватая бледность, какой не бывает у живых людей. Губы посерели, потрескались, нос заострился, скулы выпирали так резко, что кожа на них натянулась, как пергамент. — Ровена — голос Хаякавы вырвал её из оцепенения. Она подняла уставший взгляд. — У тебя тридцать восемь часов — спокойно и безжалостно сказал он. Как врач, который привык говорить правду, даже когда она убивает.  Ровена напряглась всем телом. Внутри что-то оборвалось — не сердце, нет. Что-то более глубокое. Та самая ниточка, на которой держалась надежда. — Как тридцать восемь часов? — её голос прозвучал чужим — высоким, ломким, детским. — Ты же говорил… неделя. Осталось ещё пять дней. — Мозговая активность падает быстрее, чем я ожидал — Хаякава снял очки, потёр переносицу. Жест старой усталости, который она помнила ещё со времён своей интернатуры. — Отек не спадает. Нейроны продолжают гибнуть. Токсины в спинномозговой жидкости… я думал, мы купировали процесс, но он пошёл по другому кругу. — По другому кругу? — переспросила Ровена. — Что значит «по другому кругу»? Вы же… вы сказали, что держите её состояние стабильно! — Я держу — его голос стал жёстче. — Но стабильность — это не улучшение, это пауза, тридцать восемь часов — это максимум, который я могу ей дать. Потом начнутся необратимые изменения. Он помолчал. Посмотрел на Хикару, на её бледное, почти мёртвое лицо. Потом добавил тихо, будто не хотел, чтобы эти слова прозвучали слишком громко: — Я тчательнее изучил ее кровь, у клана Нара особый генетический код. Очень старый и редкий. Его формировали поколениями, веками. Таких людей — единицы на миллиарды. Найти совместимого донора среди неродственных связей… — он покачал головой. — Это невозможно. Теоретически и практически. Ты ищешь то, чего не существует. — Ты хочешь сказать, что я ищу иголку в стоге сена? — спросила она. — А на самом деле иголки там нет? — Я хочу сказать, что всё это время ты искала то, чего не могла найти по определению. Потому что такой донор не существует, он не может существовать. Она выдохнула. Так глубоко, как будто хотела вытолкнуть из себя весь воздух, все страхи, всю эту чёрную, липкую безнадёжность. Ровена сжала подлокотники стула так, что побелели костяшки. — Тридцать восемь часов — повторила она, ища в них хоть какую-то лазейку. — Это… это меньше двух суток. Тридцать восемь часов, сорок шесть процентов совместимости, пустые базы данных, ни одного подходящего донора. — Ты должна прекратить искать идеального — сказал Хаякава, надевая очки обратно. — Его нет и не будет. Сорок шесть процентов — максимум, что есть в этой стране. Возможно, во всём мире. Ровена подняла на него глаза. — Ты предлагаешь мне сдаться? — Я предлагаю тебе быть реалисткой — он посмотрел на Хикару, на её бледное, почти мёртвое лицо. — Она не выдержит ещё одну операцию. Не выдержит даже перевозки. Ровена смотрела на девушку долго. Очень долго. Потом взяла её холодную, безжизненную руку в свои и сжала. Надежда. Может быть, надежда. Адреналин ударил в кровь. Рут рухнула на стул перед ноутбуком. Не помнила, как пальцы, всё ещё дрожащие, вцепились в мышь. Она просто смотрела на экран — и бегала глазами по строчкам, по цифрам, по именам, которые ничего не значили. Она листала базу за базой, регистр за регистром. Клиника в Осаке. Больница в Нагое. Частный медицинский центр в Саппоро. Везде одно и то же. Тысячи имён. Сотни тысяч анализов. И ни одного совпадения выше сорока шести процентов. Часы тикали где-то в стене, и каждый тик отдавался в висках. Она уже начала перепроверять тех, кого просматривала в первый день. Вдруг ошиблась? Вдруг там было пятьдесят, а она не заметила? Но нет. Те же цифры. Те же бесполезные, убийственные проценты. Ровена откинулась на спинку кресла, закрыла глаза и почувствовала, как потолок давит на неё своим весом. Плечи опустились, губы задрожали. Она была так измотана, что даже страх уже не чувствовался — только глухая, выматывающая пустота, которая разъедала изнутри. Она открыла глаза и снова впилась взглядом в экран. Рука потянулась к следующей ссылке, когда дверь в кабинет распахнулась без стука. — Миссис Рут! — медсестра — молоденькая девушка в накрахмаленном колпаке, с круглыми от волнения глазами — стояла на пороге, тяжело дыша, будто бежала. — Там… для пациентки Нара. Посылка. — Посылка? — Ровена подняла голову и переспросила. — Да — медсестра кивнула, теребя край формы. — Только что принесли, оставили на пороге больницы, никто не видел, кто. — В четыре утра? — Ровена посмотрела на часы в углу экрана. 4:07. — Посылка в четыре утра на пороге больницы? — Я… я не знаю — девушка замялась. — Охранник позвонил на пост, сказал, что коробка стоит у входа. На ней написано только «Хикару Нара», больше ничего. «Сатсу — пронеслось в голове. — он пришёл за ней, или прислал… что? Хочет оказать медвежью услугу а потом вывернуть все в свою сторону?» — Где коробка? — спросила она, уже поднимаясь. — На ресепшене. Я… Ровена не дослушала, она уже бежала по коридору, не чувствуя ног, не замечая, как халат хлопает за спиной, как волосы выбиваются из пучка и лезут в глаза. Коробка стояла на стойке ресепшена, обычная, картонная, небольшая, перетянутая простой бечевкой. На крышке чёрным маркером выведено: «Хикару Нара». Ровена взяла её в руки. Коробка была лёгкой. Она поднесла её к уху — внутри что-то шуршало, не тикало, не стучало. Не было похоже на бомбу, если она, конечно, не была заминирована чем-то, что не издаёт звуков. — Вы будете вскрывать? — спросила медсестра, стоящая за её спиной. — Да — Ровена не колебалась, у неё не было времени на колебания. — Ножницы. Ей подали ножницы, Рут перерезала бечевку, надорвала скотч, которым была заклеена крышка. Внутри лежал медицинский контейнер — пластиковый, стерильный, с синей наклейкой и штрих-кодом. Дрожащими руками она достала контейнер, открыла крышку. Внутри — пробирка. С прозрачной жидкостью. И листок бумаги, сложенный вчетверо. Ровена развернула листок. Одно слово. Написанное от руки, чёрными чернилами. «Донор». — Что это? — спросила медсестра. Тип материала — нейростволовые клетки, образец спинномозговой жидкости. — Это то, что нужно — прошептала она, не веря своим глазам. — Это именно то, что нужно. Она развернулась и побежала, не обращая внимания на вопросы у себя за спиной. Она влетела в лабораторию, ударив дверью о стену, подбежала к центрифуге, к анализатору, к оборудованию, которое умело читать генетический код. — Что случилось? — спросил техник, поднимая голову от микроскопа. — Анализ — выдохнула Ровена, ставя контейнер на стол и дрожащими пальцами открывая его. — Срочно сравнить с образцом пациентки Нара, мне нужен процент совместимости. Э Техник, видя её лицо, не стал задавать лишних вопросов. Взял пробирку, вставил в анализатор, запустил программу. Ровена стояла рядом, вцепившись в край стола так, что побелели костяшки. Смотрела на экран, где поползли полоски загрузки. «Пожалуйста— думала она, не зная, к кому обращается. К богам, которых не существовало. К судьбе, которую презирала. К тем, кто отправил эту пробирку. — Пожалуйста, пусть это сработает. Пусть это будет не подарок смерти. Пусть это будет шанс». На экране высветились цифры. Сто процентов. Сто процентов совместимости. Ровена вылетела из лаборатории с распечаткой анализов, где жирными цифрами горели заветные сто процентов. Она бежала по коридору, не чувствуя ног, влетела в ординаторскую, где дежурила ночная смена. — Готовьте операционную и Нару— скомандовала она, и голос её звенел на грани истерики.  Молодая медсестра с круглыми глазами попыталась возразить: — Но, миссис Рут, у нас нет разрешения… — У меня есть разрешение! — рявкнула Ровена, хотя никакого разрешения у неё не было. Но она была главным нейрохирургом на этом случае.  — Подготовьте всё — повторила она уже тише, но жёстче. — Я сейчас буду. Сестра кивнула и выбежала. Ровена схватила телефон. Набрала Хаякаву. Один гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Десятый. — Давай же, сэнсэй — прошептала она, прижимая трубку к уху. — Просыпайтесь. Никто не ответил, она сбросила вызов, набрала снова. Та же история, гудки, тишина, автоответчик. Рут посмотрела на время — половина пятого утра. Старики обычно просыпаются рано, но не в половине пятого. Хаякаве было под семьдесят, он ложился не позже двенадцати, вставал в шесть. Ей нужно было, чтобы он был здесь через два часа. Она написала сообщение: «Сэнсэй, донор найден. Совместимость 100%. Операция через час. Вы мне нужны. Приезжайте, как проснётесь». Отправила, задержала дыхание, потом выдохнула и набрала следующий номер. Айзава. Гудок. Второй. Она уже думала, что он не ответит — кто берёт трубку в пять утра? Но на третьем гудке послышался щелчок, и сонный, хрипловатый голос произнёс: — Что-то случилось? — Шота, это Ровена — выпалила она, не поздоровавшись. — Слушай внимательно! У меня есть донор, сто процентов совместимости, я готовлю Хикару к операции. Тишина. Пару секунд он переваривал информацию. — Сто процентов? — переспросил он, и в голосе прорезались первые нотки бодрости. — Откуда? — Не важно откуда — отрезала Ровена. — Важно, что это есть, и я должна её прооперировать сегодня. — Понял — ответил Айзава. Она услышала шорох — он садился на кровати. — Я выезжаю. — Шота — голос её вдруг дрогнул — она не должна умереть, пожалуйста, я не справлюсь одна. — Ты не одна — ответил он, в попытке смягчить голос. — Я скоро буду. А ты… — он помолчал. — Ты поспи хотя бы два часа. Ты ничего не сделаешь на операции, если рухнешь прямо за столом. — У меня нет времени спать — начала она. — Есть — перебил он. — поспи, так будет лучше для всех. — Хорошо — нагло соврала она, чувствуя как кровь бежит по венам — Но ты приедешь? — Уже одеваюсь. — Спасибо — прошептала она. — Не благодари — ответил он и отключился. Ровена опустила телефон, прислонилась лбом к холодной стене.

***

— Мозговая активность стабильна — тихо сказал Хаякава. — Можешь начинать. Операция длилась недолго. Ровена знала, что нужно делать — отработанная техника, люмбальная пункция, которую она проводила сотни раз, но никогда ещё её руки не дрожали так сильно, даже когда она вскрывала череп Хикару в Токио. Она ввела иглу между позвонками, убрала несколько миллилитров спинномозговой жидкости — мутной, с примесями, не такой, какой ей положено быть. И начала медленно, капельно, вводить донорский материал. — Давление в норме — сказал анестезиолог. — Пульс стабилен — добавила медсестра. Хаякава не открывал глаз. Его пальцы лежали на висках Хикару, и Ровена видела, как под его ладонями пульсирует что-то невидимое — его причуда «Симбиоз» работала на полную мощность, убеждая иммунную систему девушки принять чужие клетки, не бороться с ними, не уничтожать. — Половина объёма — сказала Ровена, не отрываясь от шприца. — Восприятие хорошее — ответил Хаякава. — Отторжения нет, продолжай. Ещё десять минут, пятнадцать, двадцать. Ровена работала молча, сосредоточенно, чувствуя, как время течёт сквозь пальцы — не впустую, не в страх, а в дело.  — Готово — сказала она наконец, извлекая иглу и прижимая к месту пункции стерильную салфетку. — Всё. — Отлично — голос Хаякавы был глухим, усталым, но в нём чувствовалось удовлетворение. — Показатели стабильны, иммунная система не реагирует. Ровена отступила на шаг, позволив медсёстрам закончить. — Переводите её в палату интенсивной терапии — сказала она, выпрямляясь. — Круглосуточное наблюдение, и позовите меня, если что-то изменится. Она вышла из операционной, даже не сняв шапочку. Руки всё ещё дрожали — то ли от усталости, то ли от адреналина, который кипел в крови последние несколько часов. Она сделала несколько шагов по коридору и замерла. Айзава сидел на пластиковом стуле у стены. На нём была помятая рубашка, а волосы растрепались — видимо, так и ехал, не глядя в зеркало. Ровена подошла, тяжело опустилась на соседний стул, откинула голову к стене и закрыла глаза на секунду. Потом выдохнула — так глубоко, как будто выдыхала весь этот кошмар, всю эту неделю, весь этот страх. — Операция прошла успешно — с облегчением сказала она. — Ты молодец — кивнул он, и в его обычно бесцветном голосе вдруг проступило что-то тёплое. Облегчение и гордость. Ровена усмехнулась — устало, без тени веселья. — Спасибо. Но рано ещё радоваться, всё зависит от того, приживутся ли клетки. Сейчас у неё стабильно тяжёлое. Они помолчали. Тишина не была напряжённой — усталой, вымотанной, почти домашней. Такой, когда не нужно ничего объяснять, потому что и так всё понятно. — Откуда у тебя донор? — задумчиво спросил Айзава, косясь на нее взглядом. Ровена уперлась взглядом в пол. И внутри неё всё сжалось. «Откуда? Хороший вопрос. Я и сама хотела бы знать». Она вспомнила коробку на пороге больницы в четыре утра. Серо-коричневую, перетянутую бечевкой, с одним только словом на крышке — «Хикару Нара». Ни имени отправителя, ни обратного адреса, ни даже намёка на то, кто мог это прислать. Сто процентов, абсолютное попадание. Такое, которое бывает только у генетической копии, у близнеца. У того, чья кровь — твоя кровь, чьи клетки — твои клетки. И это пугало больше, чем если бы она нашла ноль. Она заказала анализ на родство. Часть донорских клеток отправили в лабораторию — туда, где могли сравнить генетические маркеры и сказать, кто этот таинственный спаситель. Брат? Или кто-то, кого вырастили в пробирке специально для неё? Результаты должны были прийти через два часа — не раньше. «А если это Сатсу? — пронеслось в голове. — Если он подослал своего человека? Если это ловушка? Если клетки заражены, если они не восстанавливают, а разрушают, если иммунная система не отторгает их потому что они запрограммированы убивать?» Айзава ждал ответа. Она чувствовала его взгляд — спокойный, выжидающий, не давящий. И от этого становилось только труднее. Потому что он не был глупым. Он бы понял. Он бы начал задавать вопросы — правильные, опасные вопросы. Он бы захотел помочь. А помощь — это знать. А знать — это рисковать. А рисковать — это подставлять его под удар человека, который сидит в кабинете премьер-министра. Она не могла ему сказать. Не потому, что не доверяла, а потому, что доверяла слишком сильно. А он был слишком хорош, чтобы впутывать его в эту историю. — Кто-то оставил под больницей — выпалила она, не поднимая глаз. — А теперь мне пора спать. До встречи, Шота. Она встала резко, даже не взглянув на него. Потому что если бы она взглянула — если бы увидела его лицо, его глаза, его этот вечный каменный спокойствие, за которым она научилась различать тревогу, — она бы не удержалась. Она бы рассказала всё, а рассказав — подписала бы им обоим приговор. Айзава смотрел ей вслед — на её прямую спину, на резкие шаги, которыми она уходила от него, будто спасалась от пожара. И в тишине коридора, остывающей после её голоса, он вдруг понял то, что она не сказала. Она соврала ему, но он не будет бежать в догонку. Он принял это, и будет ждать решения, видимо на это есть свои причины.