Поезд идёт на юг

      За окном мелькали колонны «Фрунзенской», а поезд уносил пассажиров всё дальше будущее. Нортон поднялся и выдернул из хищных дверей край пальто. Этот вагон разительно отличался ото всех предыдущих. Он был вовсе не похож на обычный вагон этой серии. Это скорее был вагон типа «А», которые ходили в Москве ещё до войны. Приятное жёлтое освещение, лившееся из ламп под плафонами, и жёлтые же стены, покрытые каким-то незамысловатым рельефным узором, создавали одновременно и тёплое ощущение спокойствия, и лёгкое чувство ностальгии по прошлому, в котором Нортон никогда не жил. Состав шёл мягко и плавно, словно катясь по волнам, и шум тоннеля практически не проникал внутрь. Здесь было относительно немноголюдно, пустовало много мест, чего в прошлых вагонах не наблюдалось. По большей части тут сидели спокойные опрятные люди, читавшие книгу или газету, или весело шептавшиеся друг с другом о чём-то. «Куда это я попал…» - подумал Нортон, относясь к такому убийственному умиротворению явно скептически и ожидая подвоха. Но подвох был в том, что подвоха не последовало. Всё было настолько приятно и нормально, насколько это вообще было возможно в сложившейся ситуации. Нортон медленно прошёл через вагон и не встретил никакого сопротивления. Тогда он позволил себе пройтись в обратном направлении. Вновь ничего. Пока парень ходил взад-вперёд, он постоянно слышал, будто откуда-то с потолка доносится приглушённая ненавязчивая музыка с советского радио. Поезд вроде бы забыл, что надо вставлять палки в колёса Нортону Картеру. «Если Андрей вообще существует и жив, то он, вернее всего, здесь», - подумал Нортон и стал разглядывать пассажиров. Вот мирно спящая старушка, а вот мать с ребёнком листают букварь. Мужчина сидит с клеткой, внутри которой какая-то диковинная цветастая птица. Добродушный дедушка просматривает свежий номер «Известий», а на руке у него блестят часы. Две девушки лет двадцати смотрят в одну газету на пару и смеются над чем-то. А вот в сторонке сидит парень с книгой, он сосредоточенно её читает, а на коленях у него какие-то листы, исписанные мелким почерком. Среди блоков текста проглядывают какие-то схемы, напоминающие линии метрополитена. Сидящий был единственным мужчиной моложе двадцати пяти в этом вагоне, и Нортон направился в его сторону. Когда он подошёл к молодому человеку, тот оторвался от книги, вопросительно посмотрев на Нортона.       - Чем могу быть обязан? – проговорил он, заложив книгу тонкой полоской бумаги.       - Пожалуйста, скажите, не знакома ли вам эта вещь? – Нортон протянул на ладони кольцо.       - Откуда… - по лицу парня пробежало удивление и неверие.       - От Зины. А вы, я так полагаю, Андрей, да?       - Да… Не может быть… - он замялся, но продолжил, - Да – да, садитесь, мы с вами поговорим.       Нортон Картер опустился на сидение рядом с Андреем и передал тому кольцо, которое после внимательного изучения было водружено на указательный палец. Даже здесь, в приглушённом свете ламп, оно сияло и сверкало, приковывая к себе взор.       - Значит, ты действительно ходил между вагонами, прямо как я? – спросил Нортон.       - Ну, что-то вроде того… Я расскажу подробнее, но будь добр, представься хотя бы.       - Нортон Картер-Рейган. Первая фамилия – по матери, вторая – по отцу.       - Очень приятно, Андрей Шершнев, - и они пожали руки в знак знакомства, - значит, тебя ко мне прислала Зина?       - Можно сказать, что я тут транзитом. Она действительно сказала мне найти тебя и передать тебе кольцо. Но истинная цель моего пути не здесь. Этот поезд пытается меня убить, и пока что только Зина и ты – единственные нормальные люди, встретившиеся мне на пути.       - Хм, значит ты идёшь вдоль поезда к его голове, а этот вагон – только очередная остановка?       - Ну… что-то вроде того.       - А зачем тебе это нужно?       - Знаешь, это сложный вопрос. Я вроде бы как пообещал спасти всех вас и себя, - не совсем уверенно заявил Нортон, - я хочу увидеть солнце и показать его всем. Не знаю пока что, как сделаю это… Может быть, я совсем не подхожу на такую роль, но я стараюсь бороться за право её играть.       - Ха-ха! Ну что ж, похвально, похвально. Вижу, ты читал словарь Вайзмана, не так ли? Увидеть солнце… Хорошее выражение, очень ёмкое. Оно умещает в себя то, на что нужно две или три страницы текста. Известно ли тебе, кто я?       - Не совсем.       - Я философ, Нортон. Я помогу тебе разобраться в том, что тебе нужно делать, и расскажу тебе многое, потому что мне самому многое известно об этом месте. Я могу ходить между вагонами, используя некоторые хитрости, недоступные другим пассажирам. Если все они – просто оболочка, а внутрь неё загнан какой-то смысл, изменить который они не в силах, то я стал человеком, динамическим, несущим свой смысл, меняющийся во времени. Не совсем таким, как ты, но всё же… близким к тебе.       - Ты говоришь, что стал им? Значит, раньше ты был другим, не так ли? Ты ведь родом из танцевального вагона, вагона безудержного веселья, так?       - Да, изначально я был там. И у меня была прелестная девушка – Зина. По правде, я всегда думал, что её так зовут, но она никогда об этом не говорила: когда танцуешь – говорить неудобно. И мы танцевали, кажется, целую вечность. Мне казалось, что мы были счастливы. Мы танцевали… и танцевали. Без конца. Улыбка не сходила с наших лиц, потому что мы чувствовали друг друга, и не было никакой нужды думать или уж тем более писать. Да и как думать, когда танцуешь? Мы любили друг друга, и эта любовь заменяла нам целый мир, заменяла нам реальность, строя вокруг нас высокие золотые стены дворцов и замков. Мы не умели ничего кроме как чувствовать, и наша жизнь была самой счастливой на всём свете. Но потом случилось это… Ты же знаешь, как много народу в том вагоне. И настал момент, когда на тридцать секунд мы потеряли друг друга из виду. Периодически такое случалось, довольно редко и ненадолго, но в этот раз я успел ПОДУМАТЬ, когда мы разлучились на полминуты. И я подумал всего лишь три слова, но и их мне хватило. Я подумал: «Cogito ergo sum». Значит: я мыслю – следовательно, существую. И существование обрушилось на меня словно поток воды из прорванной дамбы. Вдруг я увидел наш мир – потолок, поручни, окна, неестественно широкий вагон метрополитена, темноту тоннеля. Я увидел всё то, что этот вагон должен был скрывать от меня. Я увидел свои руки и ноги, и я почувствовал усталость от бесконечного танца. В тот момент, когда я всё осознал, ко мне вновь вернулась Зина, сияющая своей глупой широкой улыбкой, которой на моём лице больше никто и никогда не увидит. И в ужасе я схватил её руку и выдернул нас из этой толпы… Я помню, она много плакала, непонимающе смотрела на меня своими большими, любящими, но такими глупыми глазами… И я тоже плакал. Она не осознавала того, что мы все заперты в ловушке. Она продолжала недоумевать, почему всё поменялось и почему нельзя всё вернуть, чтобы было как раньше…       - Но сейчас она совсем другая, Андрей. Она, кажется, дошла до такого, до чего никому из нас не простят дойти. Своим женским чутьём или ещё чем-то непостижимым. Я помню, она говорила… Говорила, что я, несмотря на то, что во мне нет почти никаких особых сил… Я – особенный, но она назвала это как-то… Чёрт! – мысль ускользала, словно то место, где раньше был диалог с Зиной, кто-то подчистил, вырезав самое главное.       - Что? Она ПОНЯЛА? Непостижимо… То есть, я хочу сказать… Как? Через некоторое время после того, как я ПОНЯЛ, ко мне пришло осознание, что единственным путём прекратить это безумие будет скинуть того, кто правит этим поездом. Но Зина… она всё ещё глупо смотрела на меня широкими глазами. А потом я дал ей на память своё кольцо, - Андрей поднял палец с кольцом, - и сказал, что ухожу вдоль по поезду, к его голове. Она много плакала в тот день, и казалось, что вот-вот, и её сердце порвётся, а сама она упадёт на пол и умрёт на месте. Тем не менее, я набрался мужества и заставил её понять, что ухожу, чтобы вернуться. А потом я навсегда покинул вагон. Пройти танцующую толпу не составило труда, ведь раньше я был их частью. Выйдя на станции, я ощутил свободу, которая, впрочем, улетучилась, стоило мне зайти в следующий вагон. Вагон раздора…       - Вагон раздора… Значит, ты тоже бывал там? Это место чуть не прикончило меня, когда я обернулся назад – к тем пассажирам, мимо которых уже прошёл.        - Да, я тоже миновал вагон раздора – далеко не самый приятный вагон в этом поезде. В нём я нажил себе несколько седых волос и паническую боязнь консервных ножей до конца своей жизни… Прошёл его я с большим трудом и не за одну станцию, с тех пор иногда я всё ещё прихрамываю. И когда я попал в этот вагон, то решил взять перерыв, проработать свою теорию, разобраться в происходящем лучше. И теперь ты, Нортон Картер, приходишь ко мне и говоришь, что Зина что-то поняла. Как мне это воспринимать?       - Она говорила, что осознала многое после того, как ты ушёл. Быть может, для неё тридцати секунд разлуки не хватило, а получаса, или часа, или двух – хватило с лихвой? Она говорила, что увидела весь наш мир вроде бы как со стороны, всю его нелепость и бессмысленность. И назвала меня как-то… Не помню.       - Вот дурак… Я-то всё время был рядом с ней, а ведь ей, чтобы ПОНЯТЬ, нужно было самой прожить некоторое время без бурных чувств. Но о чём теперь говорить… Я оплошал, не понял самого простого. Ведь я её любил, и люблю до сих пор. Я не хотел, чтобы ей было больно, и был рядом с ней.       - В этом нет твоей вины, Андрей, - Нортон положил руку на плечо Андрею, - ты не мог знать чего-то наверняка, потому что, вероятнее всего, твоё появление здесь вообще никак не должно было произойти. Ты сам говоришь, что всё вышло по случайности, поэтому не вини себя.       На секунду они замолчали, размышляя обо всём, сказанном только что, слушая тихий напев радиопередачи и отдалённый стук колёс. После этого Андрей поднялся с сидения и сказал:       - Я понимаю это, но всё ещё чувствую, что мог поступить иначе, быть рассудительнее. Однако… Вероятно, у меня есть шанс всё исправить. В конце концов, наша нынешняя тюрьма – дело рук человеческих, а значит в ней не может не быть изъянов.       - Думаешь, мы сможем победить? - они поднялись и прошли по вагону к его началу, минуя средние двери, и стали у первой двери.       - Я думаю, вдвоём нам это удастся, Нортон. Я изучал это место, и могу сказать тебе вот о чём: у него тоже есть свои правила, которыми оно не смеет поступиться. Например, ты ни за что не сумеешь пройти больше одного вагона за время остановки поезда. Даже если он встанет надолго, хоть на полчаса, как только ты подойдёшь к вагону за следующим, двери захлопнутся. Ты можешь идти как к голове, так и к хвосту поезда, но едва ли вагон раздора пропустит тебя в обратном направлении. Дальше – если ты заметил, из каждого вагона не видно следующий и предыдущий через торцевые окна – всё серое и разобрать ничего нельзя. Это место, как и машинист – его управляющий, не хочет, чтобы мы знали о поджидающих нас бедах, и уж тем более не желает, чтобы мы помнили о прошедших испытаниях. Вот что ещё: на протяжении многих лет мы ездили в том самом виде, в котором ты видишь нас сейчас, не испытывая нужды ни в жизненных силах, ни в питье, ни в еде. Метро питало нас своей силой и питает до сих пор. Но начиная с «Библиотеки им. Ленина», с сегодняшнего дня, всё изменилось. Мы неожиданно выехали на Сокольническую линию, свернув с тайных путей, по которым колесили до того. Нам всем известно, что поезд идёт от центра, но что будет, когда мы достигнем конца линии? Что мы встретим после «Юго-западной»? Иногда мне кажется, что метро нас обманывает, и состав мчится к северу – в царство льда и мрака, а всё потому, что юг не должен выглядеть так мрачно, как наша действительность. Юг всегда был символом света и воссоединения… Однако остались ли в этом поезде символы, которые не были извращены до неузнаваемости? Так или иначе, когда мы минуем конечную – там будет пламя, мрак и дым. Я долгое время не решался тронуться в путь, обосновавшись в этом вагоне, откладывая неизбежное на потом. И до сих пор где-то глубоко внутри меня гложет чувство, что я отправляюсь в последний путь. Но сейчас передо мной последний шанс, и я не хочу его потерять.       - Ты прав, Андрей, в том, что ждёт этот поезд в конце. Отойдя от «Юго-Западной», он сойдёт с рельс и упадёт прямиком в преисподнюю. Это и есть причина, по которой я здесь. Я предвидел, предсказал – называй, как тебе угодно, что сегодня этот состав идёт в последний рейс. И я чувствую себя ответственным за судьбу всех этих людей, потому что знаю суть проблемы и вероятный путь её решения, и мне кажется, будто бы во всём происходящем есть часть моей вины. Не знаю как, не знаю почему, но меня не покидает ощущение того, что я сам назначил конец маршруту этого состава, когда осмелился однажды в своей жизни сказать «Конец». Неважно, хочу ли я того или нет, но ответственность возложена на меня, и мне придётся исполнить то, ради чего я здесь, или погибнуть.       - Ты хочешь сказать, что заранее знал о том, что сегодня день, когда этому составу настанет конец? Наверное, Зина была права, назвав тебя особенным человеком, не таким, как те, которые иногда появляются в этих вагонах…       - Можно сказать и так… Я чувствовал, что это произойдёт, и что я к этому как-то причастен. Я ощутил, что, может быть, в моих силах переломить ход событий и не дать произойти тому, к чему всё идёт. Не дать самому себе и всем этим пассажиром кануть в пылающую бездну. И вот я здесь. В этот момент раздался скрип тормозов, и поезд тряхнуло – он приближался к станции. Тьма тоннеля сменилась перроном с мелькавшими друг за другом колоннами. «Станция Спорная», - возвестил динамик хриплым голосом, уставшим от комментариев, делавшихся парой остановок ранее. На станции не было практически ни души, лишь отдельные промокшие под дождём пассажиры стояли и ждали остановки поезда. С виду они были самыми обычными людьми, но что-то в их поведении всё же было спорно. Присутствовала какая-то неестественная настороженность и скрытность среди тех, кто явился, чтобы сесть на поезд. Лампы светили слабо, и всю платформу окутывал с виду безобидный, но по сути своей недобрый полумрак. Поезд встал, двери шумно раскрылись, и вокруг ненадолго воцарилась тишина, нарушаемая лишь исходящим из чрева состава гудением трансформаторов. Необычно было слышать тишину в метро, и Нортон с Андреем внимательно вслушивались в каждый звук, пока быстрым бесшумным шагом шли в пятый из восьми вагонов поезда, если считать с хвоста. Сквозь окна этого вагона было решительно ничего не видно и казалось, что свет в нём вовсе не работает – только слабое дрожащее жёлтое свечение проникало за его пределы через двери. Тихо было вокруг, тревожно тихо, и что-то в глубине Нортона сжалось от дурного предчувствия. Выждав пару секунд, Андрей и Нортон одновременно ступили в темноту четвёртого с головы вагона, и прежде чем полумрак окутал и проглотил их, Нортон сказал: «В добрый путь». И Андрей повторил, словно молитву: «В добрый путь». Двери закрылись, динамик сообщил: «Следующая станция – Ленинские горы», и поезд мягко покатил в сторону поверхности, моргнув напоследок задними красными фарами и скрывшись в тоннеле, будто бы его никогда не было на этой станции. А на поверхности тем временем набирала силы буря, ударяя молниями по грешной земле.