Поезд идёт на юг

      Они оказались почти в полной темноте, едва двери захлопнулись за их спинами. Изнутри вагон совсем не походил на то, что способно катиться по рельсам. Противоположных дверей не было вовсе, и Нортон с Андреем осознали, что очутились в коридоре, перпендикулярном оси вагона. Стены обклеены жёлтыми обоями, кое-где побитыми плесенью, а потолок закопчен. Вдоль коридора стояло несколько ржавых подсвечников, в которых торчала пара церковных свечей. Из этих свечей горела только одна – самая дальняя, в конце коридора. Именно она и освещала помещение. Стёкла в дверях замазаны изнутри серой краской, поверх которой красовались две красных буквы «М». Кроме этого ничего было не разглядеть. Пламя свечи дрожало от сквозняков, гулявших по коридору. В конце была видна деревянная дверь, запертая на внушительный навесной замок, а в десяти метрах по левой стене располагались двойные двери, ведущие в ту сторону, где вагон должен, по идее, продолжаться. Сколько коридоров и комнат имеет в своём арсенале этот вагон, оставалось неясным.       - Подземелья и средневековые пытки? Или что это? – спросил Нортон.       - Пока что не понимаю… Эти буквы, как будто это символ... Может быть, культисты? Нам надо быть осторожными в любом случае.       И они ступили по коридору. Пол скрипел, и старые доски прогибались. Откуда-то из-за двойных дверей доносился отдалённый звук, перебиваемый шумом поезда. Дойдя до дверей, Нортон приоткрыл одну из створок и аккуратно заглянул внутрь: ещё один коридор, но в нём горящих свечей уже больше. По стенам висят ржавые буквы «М», некоторые из них когда-то сорвались на пол, и теперь лежат под ногами. В конце виднелось расширение коридора, ведущее к ещё одним дверям, деревянным со стеклянными вставками. И за этими дверьми что-то происходило. Оттуда доносился голос, кажется, проповедника, взывающий то громко, то вкрадчиво к своей пастве. Нортон вошёл в коридор, а за ним и Андрей. Они осторожно продвигались к стеклянными дверям, и голос становился всё громче и назойливее. Остановившись у входа в помещение, служащее, видимо, храмом, Андрей шёпотом сказал:       - Похоже, что это правда культисты. Ты слышишь голос их проповедника? С такой силой может говорить только человек, для которого его вера стала жизнью, а жизнь – только верой. Или помешанный. Нам стоит остерегаться его.       - Что будем делать, если они окажутся к нам недружелюбны?       - Пока что не знаю. Скорее всего, нас порвут в клочья, если проповедник прикажет им это сделать. Тем не менее, у меня есть пара идей насчёт веры и религии, но я должен сначала разобраться, что проповедуют тем, кто собрался внутри.       - Попробуем пройти незамеченными, - сказал Нортон и погасил ближайшую к ним свечу, отчего конец коридора погрузился в полумрак, - так легче будет пройти.       - Действуем.       Нортон Картер и Андрей пригнулись и осторожно прошли через двери. Их взору открылся партер театрального помещения – длинный полукруглый зал, спускавшийся вниз под небольшим углом и упиравшийся в сцену. В этом зале стояли ряды скамеек, заполненных великим множеством самых разнообразных людей – всё это были прихожане, шуршащие и ёрзающие на выбранных ими местах. Среди них виднелись старики и дети, мужчины и женщины, немощные и крепкие люди. Все они сидели затылками к двоим новоприбывшим, целиком и полностью поглощенные собой и происходящим на сцене. Над головами незваных гостей располагались балконы, повторяющие форму зала и поддерживаемые резными деревянными колоннами. Всё помещение было подёрнуто слоем пыли и следами запустения: вместо громадной люстры, скрытой во мраке и затянутой паутиной, зал скудно освещали лампады и свечи, больше всего которых, конечно, стояло на сцене. Там же, отбрасывая длинные, демонического вида тени на стены позади себя, ожесточённо жестикулировал проповедник. Тени плясали на заднике, покрытом нарисованными красной краской крупными буквами «М», такими же, как и на входах в метрополитен. Проповедником был невысокий и полный человек, лысый и неестественно бледный, одетый в грязную засаленную чёрную футболку и спортивные чёрные штаны, с величайшим энтузиазмом трясущий толстой книгой в руке и кричащий так громко, что каждый прихожанин мог слышать его безо всяких систем усиления звука. Весь зал был погружён в полумрак, и только сцена освещалась достаточно хорошо. Никем не замеченные, путники прошмыгнули за ближайшую колонну. Казалось, что проповедь только началась – зал всё ещё не пришёл в тишину окончательно, а служитель этого культа громко читал какие-то явно вводные слова, которыми следовало начинать очередное собрание. Наконец, он громко крикнул: «Тихо, дети мои!» и зал постепенно затих окончательно. Андрей и Нортон сели, прислонившись спиной к колонне, и приготовились слушать, что скажет проповедник. Тот не заставил ждать себя долго. «Дети мои! – начал торжественно он, - грядут великие события! Сегодня все мы, недостойные рабы, предстанем перед Ним на последнем суде! И моя проповедь будет оттого ещё торжественней, ибо помните, что настал час расплаты за грехи наши!» Проповедник раскрыл книгу и снова воззвал к пастве: «Истинно говорит наш Пророк: не будет вам спасения, но ждёт вас суд суровый, ибо согрешили вы! И когда вы падёте в мир вечного мрака, бойтесь, дети мои, ибо настал час вашей расплаты. Он придёт к вам! – проповедник грозно поднял руки, будто бы взывая к тёмному высокому потолку, - И сказал Пророк, всё будет так: упав в бездну, видел я юношу, и был при нём фонарь яркий, чтобы видеть путь, и был он одёт в красные одежды и в чёрные тоже, что значит – властвовать и судить. И нёс он на своей спине бремя судить всех ото всякого колена человеческого от начала времён и до их конца. И было ему имя: Харон, ибо он проводник во Мрак. И тогда подошёл Пророк к Харону, а подошедши, устрашился и пал ниц, говоря так: помилуй раба своего, мой Господин. Тогда сказал Харон: вот, ты пришёл ко мне, ни жив ни мёртв, и теперь ты станешь моим пророком, чтобы мог я вершить свою волю и наверху, и под землёй. И согласился павший, и тотчас он стал Пророком. Тогда Харон говорил: я есть суть твоя и всех, кто есть ещё на земле, и я есть нутро каждого живого и мёртвого. Так пусть же знают: придёт час, и небо свернётся как свиток, а звёзды попадают наземь, и тогда буду я судить каждого живого и мёртвого. И вот, видел Пророк: как бы широкий тоннель, а пред ним зал с мраморными колоннами, в котором трон, и на троне был Харон. Тьмы тем и тысячи тысяч тысяч стояли пред Ним и слушали: преклонитесь предо мной, ибо я есть суть судьбы и времени. Тогда били поклоны, и многие падали, когда разбивали лбы о мрамор. И вот был тоннель и Харон говорил: подойди ко мне, недостойный. Тогда один старец подошёл к Нему и пал на колени. Душа твоя черна как дёготь, ибо ты не делал так, как велел тебе я – говорил Харон, и тотчас же старец стал пылью и попал в трубы, которых великое множество было уложено в этом тоннеле. И вновь говорил Харон: так и будет с каждым, пока не кончится род людской, посему живите и бойтесь погибели своей, ибо грозен буду я в гневе своём. А если кто посмеет противится мне, пусть знает – я есть суть и жизни, и смерти. И если найдётся такой от любого колена человеческого, который задумает, что достоин вершить свою судьбу, пусть знает – я есть суть его судьбы. Кто будет верен мне, говорящему в мыслях его, тот будет жить здесь, подле меня, в Метро, но во мраке, ибо не достоин света, и будет также гнить во влаге. И кто будет верен мне и моей Схеме, тот найдёт правду в Храме моём, и дастся она ему тут же, но только за часть тела его и за душу его. А кто прогневает меня, того ждёт Погибель тела и души, и вечная агония. Тогда был юноша, который, подошедши к Нему, сказал: грешен я, но помилуй меня, ибо сказано – я сегодня стал не тем, кем был вчера, и вот – я выучился менять то, что совершил руками своими. И вновь говорил Харон, как бы громом: умри, недостойный, ибо шанс свой ты потратил на грех, и нет тебе никакой иной судьбы – одна смерть! Я есть суть тебя всего, и не будет тебе дано права менять свою жизнь, ибо так вы, люди, родили все свои грехи. И развеялся юноша в пыль, тогда великий плач наполнил город – никому не будет пощады. И записал Пророк всё, что слышал, а дети его и дети его детей и так далее переписали это и дали мне. И посему, дети мои, бойтесь своего Хозяина, ибо он есть суть судьбы вашей! И не противьтесь воли Его, ибо Он сам вершит нашу судьбу так, как того пожелает. Преклонитесь перед лицом его и перед Храмом его, Метрополитеном! – неожиданно речь проповедника ожесточилась, - И вы увидите кровь, много своей крови, и огонь будет жечь вас, а дым душить. Падите ниц и вдыхайте смрад горения земли вашей, преданной и поруганной вами, пока глаза не лопнут, а лица не обуглятся дочерна. И молите Его, но не противьтесь судьбе своей, ибо не вы писали её, но Он, и Ему было виднее, когда настанет чёрный день жизней наших». Проповедник жестом заставил весь зал склонить головы и сложить из пальцев букву «М», а потом стал на колени. Войдя в некоторое подобие транса, паства покорно и глухо повторяла за проповедником слова, читаемые тем из раскрытой книги: «Восславим Создавшего нас, и падём на колени пред ним в страхе. Настал час мщения грешным рабам его, и будем мы покорны воле Его, и никто из нас не дерзнёт сказать поперёк слова Его, и встретим со смирением уготованную нам судьбу! И восславим святого отца Анафия, диктующего нам волю Его. Падите ниц и преклонитесь, ибо сочтена жизнь ваша на этой земле! Кланяйтесь Тому, кто есть суть судьбы вашей, и не противьтесь!...» Нортон сидел не шевелясь. Проповедь и последовавшая за ней молитва действовали на него угнетающе. Отец Анафий знал, что сегодняшний день станет последним на маршруте этого поезда, но он предлагал своим последователям в страхе ждать конца всего сущего, уверовав в то, что спасения нет – ничего нельзя изменить, грядут только вечные страдания в той или иной форме, а за ними смерть. «Что-то поменять…» - вдруг Нортон задумался о том, насколько ничтожны были все его попытки что-то изменить в этом поезде, и тогда тихий вкрадчивый голос проник к нему в голову и стал нашёптывать: «Нортон Картер, ты неудачник, решил сразиться с самой судьбой. Неужели ты считаешь себя сильнее всесильного и всезнающего Харона, Владыки Метрополитена? Неужели ты считаешь, что сможешь противиться его силе? Неужели думаешь, что Харон не прав? Разве правда думаешь ты, что можешь что-то изменить после всего того, что произошло? Покорись, и, возможно, Харон сделает тебя своим Пророком. Высеки букву «М» ножом на своей руке и вырежи карту Метро на своей груди, докажи Харону, что ты готов отдать свою судьбу ему и покориться его власти». Темная пелена постепенно застлала глаза Нортону, и разум потерял контроль. А голос говорил дальше, вспоминая все неудачи из прошлого Нортона, и в том, что он говорил, была доля правды. Нортон думал: «Почему я не сел на поезд раньше, ведь тот ездил в метро чуть ли ни целую вечность? Конечно, я боялся того, что встречу в составе, и даже до сих пор меня гложет страх остаться здесь навсегда или умереть в муках. Зачем я вступил в борьбу со своей судьбой, если во сне мне являлась картина краха этого поезда, и всё случится так, как предначертано? Я останусь один навечно и буду наказан. Зачем я лезу на рожон и пытаюсь предотвратить то, что кем-то уже написано, ведь я сам сказал: «Конец»? Марионетка обрела собственное сознание и пытается задушить кукольника, создавшего её. Но марионетка не может жить без кукольника. Разве есть во всём этом смысл? Почему всё, что я строил, рухнуло? Не вернуть, не вернуть, не вернуть. Я разрушил свою жизнь, и теперь должен платить». «Вспомни своё прошлое, Нортон Картер, вспомни телефонную будку на Павелецком вокзале. Ты не смог поднять трубку и набрать номер Сандры. Ты покорился своей судьбе, ибо истинно сказано: «Конец». В этом - правда Харона! Скажи это слово снова, Нортон Картер! Конец! Покорись же и сейчас, и навсегда! Покорись! Покорись! Покорись!» - всё громче шептал голос, и невидящий Нортон медленно встал на ноги. Андрей попытался его остановить, но был отброшен назад резким, будто бы механическим броском руки. Философ повалился на пол, а Нортон тем временем вышел в зал и пошёл к сцене прямо по серединному проходу между левой и правой стороной партера. Быстро проносились мимо него ряды, заполненные народом с такими же невидящими глазами, подёрнутыми серым. И только проповедник пристально и недобро смотрел своими маленькими жёлтыми глазками на Нортона, продолжая, впрочем, говорить. Андрей высунулся из-за колонны, лихорадочно соображая, что ему делать. «Возликуйте, дети мои, - вскричал Анафий, завидев Нортона, - ибо наш Господь послал шанс проверить крепость нашей веры! Вот, смотрите – сквозь наши ряды шествует Враг! Он несёт грязь в наш Храм, и всякий, кто увидит этого Иуду, сам станет нечист, и нечисты станут его родные и друзья от общения с ним. Но смотрите на него сейчас, ибо Харон повелел нам знать его в лицо, пусть это и будет смертью наших душ. Но будем покорны воле Его, ибо Он лучше знает, и мы сгорим во славу Ему! Глядите же на Врага, гордеца и труса, павшего сверху в наш мир, чтобы бросить вызов Харону! Глядите на этого нечистого предателя, непокорного своему Создателю! Но всемогуща власть Харона, и даже Врага он заставил покориться, чтоб тот стардал сейчас, и во веки веков, во славу Господа. Отверзни свои смрадные уста, Иуда, и ответь, зачем пришёл ты к нам?». Зал устремил невидящие глаза на Нортона Картера, а тот проговорил ничего не выражающим голосом, глядя в пустоту: «Я пришёл покориться Харону и сойти со своего пути». Тогда проповедник возопил: «Не будет тебе прощения! Истинно говорил Пророк: блудным сынам падшего Вавилона не отыскать искупления среди руин города их! Сегодня ты умрёшь, и кровью своей напоишь меня и мою паству, ибо так повелел Харон!» Тогда зал повторил: «И кровью своей напоишь нас, ибо голодны мы». «Покорюсь», - бесстрастно заявил Нортон и поднялся на сцену, а сверху уже опускалась верёвка с петлёй. Анафий достал из-за сцены табурет и поставил перед Нортоном. «Вставай же, предатель, и избавь нас от своего мерзкого вида, ибо ты согрешил сильнее всех. Ты хотел поменять предначертанное тебе наказание, и теперь ты умрёшь сейчас, и во веки веков, и будешь мучиться всю вечность». Нортон встал на табуретку, накинул петлю и чужим голосом отвечал: «Умру, потому что я согрешил пуще всех, ибо хотел поменять то, что предначертано и написано Пророком Харона». Тем временем Андрей лихорадочно соображал. «Что делать?» - вопрос звенел у него в ушах, и сердце чуть не выпрыгивало из груди. Озарения не пришло, но времени больше не оставалось. Он вышел из-за колонны как раз в тот момент, когда Нортон стал на табуретку, а Анафий приготовился принести жертву своему божеству. Живая человеческая фигура вынырнула из темноты в партер и прошла через центральный проход, вызвав в глазах проповедника недоумение и страх. Эта фигура принадлежала тому, кем нельзя было управлять Мраком, ибо он не покорился Владыке Метро. «Хватайте еретика», - вскрикнул проповедник запоздало, зачарованный приближением человека, несущего ему погибель. Андрей перешёл на бег, отчаянно пытаясь добраться до сцены быстрее, чем его схватят, но было поздно. Первый ряд культистов навалился на него и повалил на пол, а проповедник невозмутимо и величаво подошёл к поверженному философу. «Ещё один Враг, ещё один еретик», - презрительно сказал он. Вдруг священник увидел блеснувшее в свете свечей кольцо на пальце Андрея. «А… Вражеская святыня непокорности Харону…», - он снял кольцо толстыми бледными пальцами и стал вертеть в руках. «Мы сожжём эту дрянь, чтобы ничто не оскверняло наш Храм», - заявил проповедник и вновь направился к Нортону. «Теперь ты! Делай, что тебе велено!» Андрею показалось, что всё кончено. Глупо было кидаться в бой с целым залом культистов, не имея при себе никакого оружия, способного разрушить всеобщее наваждение. Однако не в правилах философа было покоряться жестокому року. Именно это и привело его сюда, на грязный дощатый пол старого театра – смотреть, как умирает его единственный товарищ, поражённый самой страшной болезнью – чувством неизбежности конца, утратой воли к борьбе. И тогда Андрей сквозь подступившие к глазам слёзы и сквозь горечь, казалось бы, неминуемого поражения тихо начал тихо что-то шептать. Никто не мог расслышать его слов, потому что невидимые руки Харона заткнули уши и закрыли глаза всем собравшимся. Всем, кроме самого Андрея, в сердце которого всё ещё сохранилась воля. Дальнейшие события разворачивались стремительно. Тихой струйкой потекли слова, и какая-то перемена произошла в глазах Нортона. Казалось, будто какая-то сила сопротивляется пелене, закрывшей его взор. «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное; Блаженны плачущие, ибо они утешатся; Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут. Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят». Культисты же, наоборот, застыли на местах, как каменные статуи, их лица стали ещё более пустыми. «Просите и дано будет вам; ищите, и найдёте; стучите и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворяют!» Стали видны зрачки Нортона, неестественно суженные, но уже появившиеся в глазах. «Вспомни, Нортон Картер, зачем ты здесь! Кто привык за победу бороться, с нами вместе пускай запоёт! Кто весел, тот смеётся; Кто хочет, тот добьётся…» Пропала пелена с глаз пассажира, и зрачки расширились. Вновь обрёл он способность видеть, но пока что разум его был во власти Полумрака. «…Кто ищет, тот всегда найдёт!» Культисты перестали моргать и дышать. Они напоминали кукол, которых раскидали по залу. Один только проповедник смотрел злобным взглядом на Андрея. Как только куплет кончился, оцепенение спало с него. Наконец он понял, что происходит, и бросился всей своей тушей на Нортона, надеясь повесить того, пока разум не вернулся в тело путника. Но было поздно! Андрей закричал, собрав все свои силы: «Кто привык за победу бороться, С нами вместе пускай запоёт! Кто весел, тот смеётся; Кто хочет, тот добьётся; Кто ищет, тот всегда найдёт!» Нортон осознал всё, что произошло. За миг он словно увидел весь свой путь к петле со стороны и ужаснулся тому, что с ним сделала эта проповедь. Сила вернулась в его тело, и с ненавистью он сорвал верёвку со своей шеи, обернувшись в сторону толстого проповедника. Жирное тело врезалось в Нортона и повалило того на пол. Короткие, но удивительно сильные руки пытались сжаться на его шее. Выпученные злобные жёлтые глазки горели ненавистью, страхом и гневом, обращённым на Нортона. И тут же из этих глаз посыпались искры: их обладатель получил сокрушительный удар коленом между ног. Хватка рук разжалась, и парень отполз по грязному полу. Маленькое колечко, выпавшее в процессе драки, покатилось по сцене, и путник подхватил его. Что-то ещё валялось рядом – это была металлическая зажигалка, по-видимому, тоже выпавшая из кармана Анафия. Она отправилась вслед за кольцом. Нортон подбежал к задыхающемуся под массой тел культистов Андрею, продолжавшему напевать и лишавшему тем самым проповедника власти над паствой. Тела, словно тряпичные куклы, разлетелись в стороны, и Картер вытащил Андрея за руку. Как только пение прекратилось, культисты медленно, словно сонно, поползли в сторону сцены. «Я понял… Я понял, Нортон… Свет. Включи свет. Вот их слабость, зажги свет. Я зажёг свет в твоей душе, но нужно зажечь его и в помещении. Это метафора, в этом вагоне она сработает. Зажги электрическую люстру», - сказал Андрей, и они проковыляли мимо Анафия, всё ещё корчившегося от боли на полу, но постепенно приходящего в себя. Вместе с тем, как он оправлялся от удара, росла его власть над паствой, которая всё ускорялась в погоне за еретиками. Мужчины, женщины и дети с пустыми, ничего не выражающими глазами карабкались на сцену, наступая друг другу на головы, нашёптывая что-то вроде «Покорись». Проповедник же наконец смог подняться на ноги, встряхнул головой и увидел, куда направляются беглецы. «Остановите их! Не дайте им…» - но даже самые быстрые послушники не сумели исполнить его волю. Дойдя до кулис, Нортон увидел ряд выключателей и свободной рукой ударил по всем. Лучи яркого белого света хлынули в полумрак, обнажая убожество и замкнутость зала, паутину и грязь. Проповедника сразила сила электрического света: он корчился на полу и сгорал заживо, громко завывая. Культисты сначала замерли на месте, а потом начали недоумённо двигаться, пелена спала с их глаз. Само помещение пошло трещинами – посыпалась штукатурка; рухнули балконы правой стороны, подняв облако пыли; на сцену обвалилась металлическая конструкция, проломившая задник. И через этот пролом Андрей увидел такие желанные двери вагона, почти остановившегося на станции. «Туда!» - крикнул он, и они двинулись, перешагивая через упавшие балки. Сзади царила суматоха, надрывно выл проповедник и недоумённо гудела толпа. Шаг, второй, третий – двое ковыляли по рушащейся сцене, на пол падали прожектора, декорации, прямо в центр с оглушительным грохотом рухнул массивный церковный колокол, проломивший пол. Нортон обернулся – скорчив полное безумия и ненависти лицо, обожжённый до крови Анафий истерически хохотал, указывая скрюченным пальцем, с которого слезла вся кожа, на убегающих. Вся паства хлынула в партер, в боковые проходы, ведущие вглубь сети коридоров вагона, в сторону выхода из опасного помещения. Двери с выбитыми стёклами натужно раскрылись. Цепляясь друг за друга, потрёпанные, но не сломленные, Нортон и Андрей вывалились из вагона и упали на пол станции. За ними послышался грохот – не выдержали перекрытия, и этаж, находившийся над сценой, провалился вниз. Посыпался бетон, щепки, на которые разлетелись толстые деревянные балки, и груда тяжёлых громоздких обломков поставила точку в предсмертном крике Анафия, навсегда разорвав внешний мир с безумным миром культа Харона.