Поезд идёт на юг

      Мигал скудный белый свет, испускаемый флуоресцентными лампами и заполнявший то место, в котором оказался Нортон. Этот вагон, как и предыдущий, изнутри вовсе не был вагоном. Пол здесь выложен белой плиткой, покрытой грязью и пылью, а потолок - набран из квадратных панелей, как в офисе. Перед Нортоном предстала комната, походящая на регистратуру поликлиники. Вдоль стен стояли скамейки старые металлические, на которых сидело множество людей, и все эти люди без исключения были тяжело больны. Вот покачивающийся взад-вперёд старик с согнутым наоборот локтевым суставом и без ноги, шепелявящий что-то своим беззубым ртом. А вот мужчина, покрытый потом, сидящий с капельницей на колёсиках, дышащий тяжело, с хрипами и свистами. Или вот пожилая дама, громко кашляющая кровью прямо на пол, задыхающаяся от своего недуга. Ребёнок с неестественно раздутым коленом, лежащий на полу и бессвязно бормочущий что-то посиневшими губами, изредка дёргающийся в приступе боли. Люди, всё ещё сохранявшие остатки разума, но отравленные болезнями тела, были кругом. Нортон невольно попятился обратно к двери, забыв об упавших в вагон пальцах, и сердце его выпрыгивало из груди, ноги дрожали, а на ладонях выступили капли пота, которые тут же нервным резким движением он вытер о штаны. Только что парень потерял единственного человека, который мог помочь ему спасти этот поезд и собственную жизнь. Вместе с Андреем из жизни ушло понимание того, как ему бороться с происходящим, как пройти оставшиеся три вагона. Осталось только то, что Нортон вынес из недавних разговоров. Что он скажет Зине, если они ещё когда-либо встретятся? Слёзы подступили к глазам, но молодой человек крепко сжал в кармане золотое кольцо и заставил себя успокоиться. Он остановит поезд, он увидит солнце и покажет его всем, исправит ошибки прошлого и даст себе и Сандре второй шанс, по крайней мере, попытается. Ради Андрея, ради Зины, ради всего того немногочисленного хорошего, что было в этом поезде. Уверенность мало-помалу пришла к Нортону. Он оторвался от двери, бросив последний взгляд во мрак тоннеля, как бы провожая Андрея на тот свет, и направился вперёд, к коридору. Нортон шёл мимо тяжелобольных и был единственным физически здоровым человеком в этом вагоне. Впрочем, обстановка подсказывала ему, что это ненадолго. Стоило парню пройти мимо окошка регистратуры, как раздался оклик: «Молодой человек! А бахилы? Вы куда пришли? В клинику доктора Хворовой! Мы без бахил пациентов не обслуживаем!» Нортон Картер увидел в окошке женщину в белой шапочке, и лицо её было покрыто крупными красными волдырями, один глаз, кажется, вовсе не видел, закрытый бельмом, а второй был затянут сеткой воспалившихся красных капилляров. В страхе и отвращении он отшатнулся к стене, сел на лавку и надел валявшиеся поблизости бахилы, после чего на всякий случай ещё раз вытер руки о штаны и пошёл дальше по коридору. Двери вдоль стен, покрытых промокшими и местами отошедшими обоями, вели в кабинеты, и люди в очередях тянулись к каждой двери. Их склонённые вниз головы освещало несколько маленьких сороковаттных лампочек, развешанных вдоль коридора безо всяких излишеств – на кусках провода. Прокажённые, туберкулёзные, сифилитики, переломанные и перерезанные, с немой болью в глазах, пациенты стояли в очередях, и там где заканчивалась одна очередь, тут же начиналась другая. Казалось, что эти люди ходят по кругу: вот безрукий старик вышел из кабинета, дверь в который давно уже сняли и кинули на пол – петли пришли в негодность. И тут же этот старик, на шее которого болталась полная медицинских документов папка, стал в очередь, тянувшуюся в следующий кабинет. Разрушая картину медленного умирания, мимо Нортона стремительно прошла медсестра в грязном окровавленном халате, несущая в пакетике три человеческих пальца. Он узнал эти пальцы – это были пальцы Андрея, обрубленные дверью. Нортона вдруг пронзила мысль, не посетившая его раньше, в шоковом состоянии: «Надо похоронить то, что осталось от Андрея, чтобы отдать ему последний долг». Он поспешил за медсестрой, окликнув её:       - Сестра! Стойте! Да подождите же вы! – наконец она остановилась и обернулась на догонявшего её человека с недовольной миной на лице, - Позвольте мне похоронить то, что осталось от моего друга, - сказал Нортон, указав на пальцы в пакетике       - Все вопросы зададите доктору Хворовой после того, как будут сделаны анализы. Она заведует клиникой и только у неё есть право распоряжаться здесь. Да и вам, - женщина поверх очков посмотрела Нортону прямо в душу, - тоже неплохо бы получить направление на исследование. Мы не выписываем и не отпускаем тех, кто не прошёл исследование. Сходите в триста пятнадцатый, - и она быстро ускользнула в какую-то из дверей, оставив его одного.       Стало ясно, что поезд в который раз закрыл путника в ловушке. Он не придёт на нужную станцию раньше, чем парень выпишется из этой проклятой поликлиники. Поэтому Нортон медленным шагом, минуя толпы обезображенных болезнями, как, впрочем, и лечением, пациентов, прошёл к обшарпанной грязной лестнице. Две двери с мутными стеклянными окошками были распахнуты настежь и держались каждая на одной намертво заржавевшей петле, открывая путь в помещение, скудно освещаемое белой лампой, висящей на бетонной стене, выкрашенной серой краской. Перед путником раскинулась загаженная следами жизнедеятельности пациентов бетонная лестница, обвивавшая зарешёченную лифтовую шахту, в которой покоилась застрявшая между этажей безжизненная кабина лифта. Нортон, не прикасаясь к вымазанным грязью перилам и не наступая на битое стекло, поднялся на третий этаж, заглянув по пути в лифт: внутри лежала куча гниющей одежды, среди которой копошились, вероятнее всего, крысы. Он добрался до нужного этажа, где электричество, видимо, не работало: прямо в коридоре, освещаемом масляными лампами, стояли койки с больными. Пол был покрыт пятнами крови и прочих жидкостей. Смрад ударил в нос, и парень закрылся носовым платком: кругом царило зрелище гниения и разложения, сопровождаемое громкими стонами самых живучих пациентов, которых ещё не «вылечили». Нортон совершенно не хотел узнать на практике, возбудители каких болезней витают в воздухе поликлиники рядом с агонизирующими на кроватях пациентами, поэтому старался ни к чему не прикасаться. Он медленно шёл по липкому линолеуму, периодически наступая на что-то мягкое, и с ужасом рассматривал, в какое жуткое место закинула его судьба. Вот какой-то парень на койке выгибается дугой и конвульсивно дёргает пальцами, выпучивая глаза так сильно, что кажется, будто они сейчас лопнут. Из его рта на пол льётся слюна, перемешанная с пеной. А дальше по коридору лежит прокажённый, хрипло втягивающий воздух и покрытый чёрными струпьями, часть из которых уже отошла, обнажая кровоточащие язвы. А вот совсем молодая женщина лежит на спине, на её лбу выступили капли пота, глаза закрыты, а горло неестественно раздуто, будто бы поражено страшной опухолью. Нортон шёл по коридору, и ужас плясал в его глазах. Ни разу в жизни он не видел такого количества горя в одном месте. Казалось, сама Погибель сопровождает пациентов этого заведения и беззвучно проносится по коридорам, выжимая из лёгких остатки живительного кислорода. Усилием воли Нортон заставил себя успокоиться. Наконец, он добрался до развилки, где повернул налево – в сторону кабинетов триста семь, восемь, девять и так далее. С правой же стороны света не было совсем, коридор уходил куда-то вдаль, теряясь в темноте, и никаких звуков оттуда не доносилось кроме назойливого жужжания множества мух, чья трапеза никогда не закончится. Нужный кабинет был уже близко. Вдруг по левой стороне от себя Нортон увидел травматологическую палату, дверь в которую, как и во многие другие, отсутствовала. Перемотанные бинтами, закреплённые металлическими стержнями и троссиками, пациенты лежали тихо, и только один стонал от боли – у него не хватало обеих нижних конечностей, а бинты были пропитаны кровью. Медсестра что-то втолковывала ему, кажется, упрашивала потерпеть, говоря, что «до исцеления осталось ещё чуть-чуть». Над кроватью на грязных обоях висел плакат, освещаемый тусклым светом масляной лампы. На плакате значилось: «Не терпите боль». Оторвавшись от жуткой картины, Нортон вновь двинулся вперёд и совсем скоро добрался до нужного кабинета. Он открыл тяжёлую деревянную дверь, на которой было написано «Главный Врач, доктор Хворова З.К.», и ступил внутрь. Приступ тяжелого кашля накрыл парня, заставив согнуться пополам. На пол брызнула слюна, перемешанная с кровью. «Неужели… Не может быть! Этот вагон разъедает меня изнутри так быстро!» - пронеслась мысль в голове Нортона. Разогнувшись, он увидел большой кабинет, заставленный колбами, пробирками и заваленный бумагами. На стенах висели скрытые в темноте портреты, в углах стояли шкафы с книгами, битое стекло валялось по полу вперемешку с гноем, кровью и иными биологическими жидкостями. Хаотично стояли столы со сломанными микроскопами и покрытыми плесенью чашками Петри, внутри которых разрослись колонии самых разнообразных болезнетворных микроорганизмов. В центре кабинета за массивным столом сидела старая обрюзгшая женщина в белом халате и в толстых очках на цепочке.       - А, Нортон Картер… Проходите, присаживайтесь! Рада, что вы решили посетить мою клинику. Как вы себя чувствуете? Не хотите ли чаю? – сказала она, приторно улыбнувшись, однако глаза Хворовой отливали сталью.       Главврач достала из ящика стола стакан, полный какой-то мутной зловонной жидкости и поставила на стол. Нортону всё происходившее было совсем не по душе, но он решил повременить с активными действиями, опасаясь подвоха, поэтому сел на стул и сказал:       - Доктор Хворова, я так понимаю? Благодарю за ваше предложении, но не стоит. Очень приятно с вами познакомиться. Я пришёл пройти незначительное обследование, и вот ещё что, - он запнулся, увидев на столе в пакете три искомых пальца, - Да-да, ничего серьёзного, я почти полностью здоров, - тут же последовал второй приступ кашля, заставивший Нортона замолчать.       - Ну где же вы здоровы, мистер Картер? - сказала она с наигранным состраданием и зачем-то взяла в руку поломанный стетоскоп, - Посмотрите, вы же хронически больны. Кажется, у вас серьёзное поражение лёгких. Придётся госпитализировать. Мы будем лечить вас вплоть до вашей… я имею ввиду, до вашего исцеленья. Обычно у нас не задерживаются дольше, чем на месяц. Только самые неисправимые больные лечатся в моей клинике более шестидесяти суток, и я считаю это своим достижением.       - Нет-нет, ну что вы, зачем тратить на такой пустяк силы ваших специалистов? Пусть лучше они сосредоточатся на лечении тяжёлых пациентов. У меня же просто остаточное с простуды, не подумайте ничего такого. Просто недавно болел, кашель почти ушёл, - Нортон нервно хихикнул, стараясь разрядить обстановку, но всё вышло ровно наоборот.       - Мистер Картер, - главврач грозно подняла палец, - кто здесь врач – вы или я? Мне уж виднее, здоровы ли вы или больны, поэтому вы немедленно получите направление на рентген и на вскрытие для выяснения причин вашего заболевания.       - Вскрытие? – Нортон подумал, что ослышался, хотя после пути в кабинет главврача слово «вскрытие» уже не звучало как безумство, по крайней мере, для этой клиники.       - Кажется, вы не понимаете с первого раза. Мне лучше знать, кого, как и чем лечить. Помните, что все виды вмешательств, осуществляемых нашими врачами, направлены на ваше благо. Поэтому забудьте о своих планах и отправляйтесь на обследование. Вот, - она достала два листка, на которых что-то было неразборчиво написано, - Ваши направления. А теперь отправляйтесь. За вами, вообще-то, очередь.       И действительно, дверь раскрылась, и в кабинет на четвереньках заполз полуголый старик, покрытый крупными гнойными волдырями, из которых сочилась зловонная густая жидкость. Нортон отпрянул, разбив несколько пробирок с кровью, которая тут же потекла на пол, испачкав парня. Пропустив изуродованного пациента, ступавшего своими ладонями прямо по острым осколкам и оставлявшего кровавые следы, Картер опрометью выскочил из помещения и захлопнул дверь, сопровождаемый демоническим хохотом доктора Хворовой. Он совершенно не знал, что ему теперь делать. Очевидно, играть по правилам главврача нельзя – это прямая дорога к смерти. Оставался только один вариант: как-то обмануть докторов и сбежать из жуткой больницы. Придя к этому, Нортон протиснулся вдоль стены мимо очереди изувеченных лечением пациентов, миновал коридор с койками, грязную безлюдную лестницу, спустился обратно на первый этаж и вышел в другую сторону коридора, в котором находилась регистратура. Там было ещё одно фойе поликлиники: такой же плоский серый потолок с мигающими флуоресцентными лампами, такие же стены, только вместо окошек регистратуры расположился пустующий гардероб. В этом фойе на полу лежало несколько пациентов, которые, видимо, уже не могли ходить, а около них стояли люди в костюмах химзащиты. Дальше в фойе находился контрольно-пропускной пункт: колючая проволока, забор, двойные металлические двери в нём и даже один противотанковый ёж. Забор охраняли люди в химзащите, вооружённые автоматами. Очевидно, им надо было предъявить справку об излечении, чтобы пройти наружу – к дверям метровагона, которыми помещение кончалось, и за которыми проносился тоннель. Оттуда, из самого конца зала, доносился знакомый и приятный звук грохочущего поезда, напоминавший о том, что из этого места существует выход. В голове у Нортона сформировался план, но действовать надо было стремительно – этот вагон отравлял путника быстро и, вероятно, необратимо: в груди появилось жжение, постепенно давала о себе знать одышка. Он вышел обратно к лестнице и поднялся на второй этаж, где свет частично работал, к туалетной комнате. Войдя внутрь, Нортон плотно закрыл нос и рот – зловоние, казалось, разъедало слизистую. Пахло гниением, канализацией, испражнениями и смертью. Пройдя мимо неработающих раковин, заполненных грязной водой, он добрался до туалетных кабинок, где свет не работал совсем. И даже в полумраке, сглаживающем ужасные анатомические подробности, туалет походил на братскую могилу: кругом лежали трупы пациентов, погибших, как казалось, от туберкулёза, оспы или сибирской язвы – разобрать было невозможно, потому что валялись они вперемешку, словно раскиданные по полу игрушки. Он прошёл мимо них. А вот и то, что Нортон искал – датчик дыма на потолке. С отвращением взгромоздившись на несколько трупов, он достал зажигалку, украденную у культистов, и дотянулся до потолка, приготовившись посеять панику и неразбериху в поликлинике. В этот момент из кабинки раздался хриплый голос:       - Нортон Картер, - тихо взывал тихий детский голос, заставивший Нортона обернуться в темноту.       Он подошёл к кабинке, откуда исходил звук, и открыл дверь, ожидая увидеть всё что угодно, любую самую отвратительную картину, которую только способен родить больной разум машиниста. Однако внутри, на удивление, почти ничего не оказалось: унитаза не было, как и мёртвых пациентов. В углу сидел ребёнок лет десяти, сжимавший что-то в перепачканных руках. Выглядел он очень плохо – худой, практически серый, со скрюченными пальцами, едва дышавший. Волосы его сбились, а глаза словно впали в глазницы.       - Нортон Картер. Исполни то, к чему идёшь. Освободи всех нас.       - Кто ты такой? Откуда ты…       - Возьми, - мальчик втиснул в руки Нортону то, что до того плотно сжимал.       Это был маленький батарейный радиоприёмник. Средние и длинные волны, самая простая шкала, жёлтый корпус, измазанный в грязи, и блестящий шильдик: «Надежда». Так, видимо, назывался приёмник. В отсеке для батареек было пусто. Нортон принял приёмник в руки и недоумённо осмотрел его.       - Обычно они умирают за месяц… Я же провёл здесь два года. Эта вещь… Она давала мне волю жить до сегодняшнего дня, но вчера я видел тебя во сне, Нортон Картер. Ты спасёшь нас. Этот приёмник предназначен для тебя. Моя последняя цель… Была отдать его. Теперь забери его... – мальчик зашёлся в приступе кашля, сгибаясь пополам.       - Но ты умрёшь без него, - ошарашено ответил Нортон, наблюдая за страданиями ребёнка.       - Ты не понимаешь… Без тебя мы все умрём… Каждый из нас… Он убьёт всех, без разбора - и вновь приступ кашля.       Маленький пациент всё кашлял и кашлял, а Нортон ничего не мог поделать. Вскоре он затих, но жизнь ещё не покинула его.       - Я не могу оставить тебя здесь, мальчик. Я должен вытащить тебя отсюда, - Нортон попытался подступить поближе.       - Не подходи, всё кончено. Слишком поздно, я… - и вновь кашель.       Нортон, кажется, понял, чем он может заменить приёмник, который, судя из названия, давал надежду, благодаря которой мальчик продержался так долго. Вспотевшими от волнения руками он достал из кармана зажигалку и кольцо, надел последнее на палец и зажёг огонь. «Посмотри сюда», - сказал Нортон и поднёс пламя ближе к блестящему металлу, молясь, чтобы что-нибудь всё-таки произошло и кольцо не подвело. Фейерверк золотых лучей осветил убогую кабинку и превратил её в сверкающий дворец. Словно дождь из падающих звёзд пронёсся по потолку и перешёл на стены, заставив мальчика раскрыть рот от удивления. Видения менялись одно за другим: море и горы, вытканные из золота, жёлтые пустыни и города, яркое солнце, сжигающее болезнь и смерть. Среди мелькающих картин, написанных золотом, вдруг возникла такая: Нортон, гордо подняв голову и твёрдо стоя на своих ногах, управляет поездом из кабины машиниста, рассекая мрак тоннеля. Её сменило изображение, на котором толпа истощённых уставших людей выходит из-под земли на солнечный свет. Наконец, Нортон отвёл пламя от кольца и убрал зажигалку с кольцом в карман.       - Это кольцо отдал мне лучший человек в этом поезде. Он навеки остался на пустой станции и умер за то, чтобы я спас всех вас и принёс вам свет. Храни луч надежды, который я дал тебе сейчас. Спускайся на первый этаж, и когда я остановлю поезд навеки, двери откроются. Тогда беги прочь и выходи на поверхность. Вот тебе моя услуга за твою.       - Спасибо тебе, Нортон Картер, - сказал мальчик и впервые за два года улыбнулся. Надежда поселилась в его сердце, и воля вернулась к нему, - Я позабочусь о себе, делай своё дело.       Кивнув на прощание мальчику, Нортон вышел из кабинки и снова поднёс зажигалку к потолку. Он зажёг пламя. Прошла секунда, две, пятнадцать, и, наконец, по всей поликлинике раздался громкий звонок, возвещавший о пожарной тревоге. Нортон осторожно вышел из туалета, а чуть позади за ним прошёл мальчик, повернувший в коридоре в другую сторону и тут же растворившийся среди сновавших туда-сюда людей. Кругом царила суматоха. Бегали медсёстры, врачи, пациенты. Люди спотыкались, падали лицом на грязный пол, в панике пытаясь разобраться, где произошёл пожар. Наконец Нортон увидел главврача, быстро шагавшую по коридору второго этажа, и громко крикнул: «Пожар в операционной!» Молниеносно толпа вместе с Хворовой отреагировала на это известие, почти сразу же потеряв из виду того, кто пустил слух, и хлынула вверх по лестнице куда-то выше, пропустив третий этаж. Санитары тащили вёдра грязной воды, перемешанной с кровью, готовясь тушить несуществующий пожар. Пациенты причитали и падали на пол без сил. Нортон же пошёл вслед за всеми, но сошёл на третьем этаже и пулей пронёсся по коридору, не оборачиваясь – времени у него практически не было. Вот и поворот, справа снова тьма, а слева тусклый свет; вот триста пятнадцатый кабинет, в коридоре никого, кроме пары пациентов. Бежать стало трудно, этот вагон всё сильнее поражал организм Нортона, заставляя его кашлять. Дверь открылась без проблем – в суматохе её забыли запереть, успех! Картер зашёл в кабинет, огибая груды лабораторных приборов и медикаментов, он подошёл к столу и отдышался. Лихорадочно роясь в бумагах, переворачивая ящики, вытряхивая содержимое коробок и папок, он нашёл запечатанную стопку, подписанную как «Справки о выздоровлении». Видимо, за всё время работы поликлиники эти справки не понадобились ещё ни разу, потому что интенсивного курса лечения доктора Хворовой никто пока что не пережил. Разорвав упаковку, паернь высыпал бумаги на стол, уронив приличную часть на пол, схватил одну из них, взял ручку и лихорадочно стал подписывать: «Данным подтверждаю, что Нортон Картер (Рейган) прошёл курс лечения в клинике доктора Хворовой до полного выздоровления, в связи с чем выписывается из означенного медучреждения. Дата, печать, факсимиле, подпись пациента». Он быстро шлёпнул оба штампа на бумагу, оглянулся на дверь, которую оставил приоткрытой, схватил пакет с тем, что осталось от Андрея, и сунул всё в карман. Он прошёл обратно к выходу, минуя ряды заспиртованных в банках человеческих органов и поломанных микроскопов, покрытых ржавчиной и плесенью, но остановился на полпути. Здесь оставались все бумаги, в которых записано, как кого «лечить». Здесь хранились все списки пациентов и сроки их пребывания в клинике. Скольких из них Хворова убьёт, пока Нортон доберётся до головы поезда? Надо помешать ей, так пусть же эта комната сгорит очищающим пламенем. Нортон схватил масляную лампу и швырнул её в сторону стола. Огонь жадно накинулся на документы и анализы, уничтожая их, взрывая пробирки и склянки на сотни осколков, жадно пожирая стопки слежавшихся справок, назначений и направлений. Санитары, несомненно, потушат пожар, но едва ли хоть одну бумагу после этого можно будет прочитать. Выйдя в коридор и захлопнув дверь, Нортон понял, что суматоха ещё не закончилась. Он ускорил шаг, но практически сразу вынужден был замедлиться – приступ кашля с кровью вновь сразил его. Ноги предательски подкосились, и парень, не удержавшись, упал на пол. Через пару минут ему всё же удалось подняться. Он шёл медленно, опираясь на стены, с трудом преодолел лестницу, то и дело захлёбываясь приступами кашля, которые окрашивали пол мелкими капельками крови. Эти сто метров до фойе, а котором располагался выход, стоили ему примерно тех же сил, что все предыдущие вагоны вместе взятые. Вагон мстил Нортону за то, что тот посмел покуситься на кабинет главврача. Стиснув зубы и сжав кулаки, замученный парень прошипел: «Борись же! Борись за то, что обещал!». Вдоль стены – медленно передвигаясь – в сторону выхода. Измотанный пассажир оторвался от стены и с трудом подошёл к ближайшему человеку в химзащите, показывая ему справку. Тот взял её толстой жёлтой перчаткой, повертел в руках и жестом указал пассажиру на металлическую дверь, которую другой человек с лязгом открыл. Нортон неровным шагом дошёл до забора, вцепился пальцами в дверной проём, чтобы не упасть, и, наконец, миновал его. Дверь захлопнулась сразу же за ним, бряцнул ключ, а за окном вагона появилась станция. Динамик бесстрастно возвестил: «Станция Университет Ломоносова». Молодой человек тяжело привалился спиной к забору, дожидаясь остановки поезда. Он не знал, как быстро сможет оправиться от губительного воздействия вагона. Поезд со скрипом стал, и двери его раскрылись, приглашая всех желающих, в числе которых был только один человек, выйти. В тот момент, когда Картер оторвался и пошёл к открывшимся дверям, сзади послышался удар по металлическому забору. Обернувшись, парень увидел Хворову, раскрасневшуюся от непривычного для неё бега, яростно дёргающую руками прутья забора и выпучившую злые глаза, которые впивались взглядом в Нортона. «Чтоб ты провалился, Нортон Картер! Чтоб ты сгнил в аду, грязное отродье!» - летели слова изо рта сумасшедшего главврача, а слюна брызгала через прутья забора, чуть-чуть недолетая до ботинок путника. «Ты ещё пожалеешь, что решил со мной тягаться, паршивец!» - никак не унималась безумная. Парень бросил на неё презрительный взгляд и, насмешливо махнув ей рукой напоследок, осторожно вышёл из вагона на перрон станции.       Где-то далеко над тоннелями метрополитена, на поверхности, буря рвала и метала. К струям холодного дождя добавилась мутная пелена тумана, сделавшая невозможным разобрать хоть что-нибудь дальше собственного носа. Тонули и захлёбывались водой подземные переходы, поднялась Москва-река, из ливнёвок на асфальт хлестали бурые потоки грязи, разливавшиеся в целые реки. Небо обрушивало сотни литров ледяной воды на крыши домов, на улицы, на головы немногочисленных прохожих, рискнувших покинуть свои жилища в такую погоду. И казалось, что через раскаты грома слышится глухой демонический хохот, в такт которому мерцают буквы «М» у входов в Метрополитен. Однако на станции «Университет» всё обстояло совсем по-другому. Кроме Нортона Картера на платформе не было никого, даже работников метро. Если бы парень заглянул за колонны, то увидел бы пустующую эскалаторную будку и остановившиеся эскалаторы. Вероятно, время уже перевалило за час ночи, и метро закрылось, выпустив наружу последних своих пассажиров, кроме людей из злополучного состава, на котором ехал Нортон. Тем не менее, на станции было неспокойно: слышался шёпот сквозняков, из станционных громкоговорителей раздавалось тихое шипение, периодически срабатывал зуммер, хотя новых поездов не прибывало. Сквозь невообразимую толщу земли, лежащую под мраморным полом, глухо и утробно доносился стук стальных колёс, мчащихся по рельсам, лежащим много глубже, чем любой тоннель этого метро. Нортон ясно слышал шум работающего эскалатора, но он не знал, что тот уже давно замер, когда отвёз последнего пассажира на поверхность. Ему казалось, что приглушённый звук мчащегося состава принадлежит поезду из соседнего тоннеля, однако в том не было ничего, кроме темноты и беспокойного ветра. Десять шагов по полу станции, которая пристально наблюдала за гостем всеми своими ушами и глазами, и Нортон уже около двери второго вагона с головы. Сразу же за ним – вагон, в котором сидит машинист. Осталось всего ничего. Он с облегчением почувствовал, что активное отравление его тела прекратилось, однако остаточный эффект всё ещё присутствовал и пока что не собирался никуда исчезать. Бросив усталый взгляд на замершую в ожидании станцию, Нортон шагнул во второй с головы поезда вагон и незамедлительно очутился в небольшой комнате. Дверь закрылась, а из висящего на стене динамика раздался только шум вперемешку с шипением. Поезд покатил в сторону «Проспекта Вернадского», и совсем скоро за дверью воцарилась непроглядная тьма, которая была нехарактерна даже мрачным тоннелям метрополитена.