Поезд идёт на юг

      Эта комната, очевидно, создавалась как офисное помещение: светло-серые стены, потолок с офисными белыми лампами, меловая доска, покрытая графиками выручки и стоимости акций, стол, компьютер, кресло на колёсиках, в противоположной стене дверь, изготовленная под металл. Нортон отошёл от дверей, ведущих в мир метро, и обнаружил, что кусок вагона очень нелепо вделан в стену офиса. Пол вагона, его стены и потолок обрывались ровным швом, как будто кто-то наспех и не совсем удачно сшил два пространства. С удивлением парень обнаружил в той же стене окно, за которым вместо ожидаемого тоннеля крупными хлопьями падал снег, застилая серое небо. Обессиленным прошлым вагоном, Нортон прошёл по невзрачному офисному паласу, которым был застелен пол, присел на не самое удобное компьютерное кресло и глубоко вздохнул. В комнате было прохладно – отопления здесь, видимо, не предусматривалось, а за окном царила зима, которая рано или поздно захватит здание. Он дышал глубоко, но кашель, кажется, уже покинул тело, оставив только слабость и усталость, как прощальное напоминание о себе и о жуткой больнице доктора Хворовой. Надо было двигаться дальше. Дверь бесшумно открылась, лишь слегка щёлкнув механизмом, а за ней оказался коридор, такой же чистый и пустой, как кабинет. Вдоль стен располагались точно такие же двери, ведущие, что Нортон незамедлительно проверил, в точно такие же комнаты. Коридор разветвлялся, превращаясь в прямоугольную сетку абсолютно идентичных проходов, образующих серию сот, внутри которых были кабинеты. Периодически останавливаясь отдышаться, Нортон входил в комнаты и каждый раз видел за окном либо другой кабинет, либо всё тот же снег. За стеклом одного из офисов ему предстал множественно скопированный кабинет, словно отражённый до бесконечности в двух параллельных зеркалах. Конец зацикленного помещения терялся где-то в темноте. Наконец, зайдя в другую дверь, открыв одно из окон и выглянув наружу, парень смог увидеть и само здание: бесконечный набор окон, уходящих влево, вправо, вниз и вверх. Границы, если они и были, находились где-то за пеленой снега, который незамедлительно насыпался на лицо Нортону и принялся таять. Картер отряхнулся и захлопнул окно, вновь создав в бескрайнем помещении тишину. Он шёл по коридору уже около получаса, и звук его шагов впитывал в себя серый палас, который, видимо, устилал пол всего здания. Каждая вещь, которая попадалась ему на пути, почему-то казалась очень знакомой, будто бы парню уже доводилось ходить среди этих офисов, словно нынешняя прогулка имело место в далёком прошлом, может даже до рождения Нортона Картера на этот свет. Постепенно впереди появилась какая-то едва различимая точка. Чем ближе парень подходил, тем больше она становилась, пока, наконец, не превратилась в старый, как в некоторых доживающих свой век отелях, распашной лифт с решётками вместо дверей, которые надо открывать вручную. Недоверчиво, словно ожидая от бескрайнего немого здания ловушки, Нортон зашёл в лифт и закрыл решётки, проскрежетавшие по направляющим особенно громко на фоне царившей тишины. В лифте была установлена огромная панель, усыпанная чёрными этажными кнопками, от первого до этажей с четырёхзначными номерами. Кнопок было так много, а расположены они были так плотно, что едва можно было отделить одну из них от другой. Даже не удивившись очередной выдумке этого проклятого состава, Нортон достал из кармана кольцо – оно подскажет, как отсюда выбраться. Скользкий блестящий металл сверкнул в руке, переливаясь золотом, и тогда парень потянулся в карман за зажигалкой. Он шарил в поисках трофея из вагона культистов, как вдруг что-то щёлкнуло, будто бы сработало несколько десятков механических реле, звякнула чашечка звонка, спрятанного в недрах лифта, послышался звук запуска мотора лебёдки, и кабина рыком пришла в движение сама собой, тронувшись вниз. Нортон попытался удержать равновесие внутри коварного лифта и схватился руками за внутреннюю решётку, совсем забыв о том, что он держит в руке. Золотое колечко тем временем закономерно выскользнуло из разжавшихся пальцев, ударилось пару раз о прутья складной решётки и, сверкнув напоследок, улетело в темноту лифтовой шахты. Нортон упал на колени, пытаясь поймать кольцо, но было поздно – оно без следа кануло куда-то вниз, в неизмеримые и бесконечные этажи здания. Сердце бешено колотилось, а к горлу подступила тошнота – без кольца отыскать выход из бесконечного здания будет невозможно. Лифт невозмутимо продолжал ехать, проходя мимо десятков абсолютно одинаковых этажей. Нортону стало нехорошо. Он сел, вытянул ноги и привалился к стенке кабины. Парень достал из кармана радиоприёмник без батарейки и попытался его включить – тщетно. Нортон остался совсем один, безо всякой связи с внешним миром. Однообразные, повторяющиеся этажи проносились мимо, и теперь нельзя было сказать, на каком из них находились двери, через которые пассажир проник в это место, да и существовали ли они вообще. Наконец, с трудом подавив панику и тревожное чувство того, что он уже здесь бывал, молодой человек встал на ноги и осмотрел лифт. Кроме панели с кнопками в кабине было и ручное управление: золотистая ручка, повёрнутая в положение «вниз». Неожиданно она сама собой перешла в положение «стоп», и лифт встал на месте, немного не доехав до этажа. Никакие попытки вновь привести его в движение не увенчались успехом: лифт стоял мёртво, словно выгоняя своего гостя на один из этажей. Надо было с чего-то начинать поиски другого пути на первый этаж, где вероятнее всего могло находиться кольцо, поэтому Нортон раскрыл решётки руками, вылез на этаж и огляделся. Этот этаж выглядел уже немного иначе, чем предыдущие: некоторые двери открыты, и за ними не было ни освещения, ни офисной обстановки, ни даже оконных стёкол. Ветер задувал в необставленные кабинеты и наносил в них сугробы белого снега. Освещались они одними лишь призрачными серыми лучами, сочившимися с улицы. Парень медленно проходил мимо комнат и кабинетов, заполненных хаотично разложенным повторяющимся набором предметов. В памяти Нортона копошились какие-то мутные воспоминания, иногда вспыхивающие ярким светом при виде той или иной обстановки, но тут же потухающие. В конце концов, через несколько часов тревожных блужданий по повторяющейся сетке офисов он дошёл до длинной прямой стены с окнами, вдоль которой свет не работал. Часть из окон тоже не была застеклена, и скрипучий снег кое-где покрывал пол коридора. Сзади периодически доносились звуки: ветер гулял между пустыми оконными рамами и играл незакрытыми дверьми. Нортон медленным шагом проследовал вдоль этой стены, оставляя следы на снегу, и неожиданно обнаружил арку в овальное помещение, в двух концах которого были винтовые лестницы на второй ярус, где расположились несколько пустых пляжных шезлонгов и стеклянный столик. На первом ярусе стояла пара кресел и вазы с высохшими цветами на таких же стеклянных столиках. Свет внутри не работал, и только призрачный уличный полумрак, лившийся из окон, освещал странную округлую комнату. Нортон скользнул рукой по шезлонгу – никакой пыли, взял со стола абсолютно чистый гранёный стакан и задумчиво провёл пальцем по ободку. Всё это казалось до ужаса знакомым, он только не мог вспомнить, где же видел эту комнату. Парень поставил стакан, покоившийся на своём месте целую вечность до появления путника, и вышел, не найдя ничего полезного, обратно к коридору с окнами, где к тому времени тоже частично зажёгся слабый электрический свет. Неожиданно краем глаза он как будто заметил движение. Казалось, что какая-то чёрная тень скрылась за угол коридора. Нортон услышал звуки удаляющихся шагов и крикнул: «Постой!». Ответа не последовало, и тогда он побежал. Добежав до угла, запыхавшийся Нортон вынужден был сесть на пол, чтобы перевести дух, но не увидел никого за поворотом, словно таинственной тени и не было. Изогнувшись, коридор простилался дальше, никак не изменившись: те же окна, те же кучи снега, несколько темнеющих арок в похожие овальные помещения, но никаких следов. Казалось, что всё здесь соткано из каких-то несуществующих, утраченных воспоминаний о том, чего никогда не было. Парень пощупал пальцами шершавую поверхность вездесущего серого паласа – она совсем новая, не стёртая ничьими шагами, потому что в этом месте никого никогда не было. Нортон вновь поднялся на ноги и устало продолжил идти вперёд. Он проходил мимо однообразных дверей, пропуская замысловатые переплетения лестниц и стеклянной мебели в боковых арках, иногда врезавшихся в пространство между обычными кабинетами. Прошло по меньшей мере три часа: по пути Нортон встретил только рычаг перевода железнодорожной стрелки, словно застрявший в полу между этажами, и ничего больше. Он всё шёл вперёд, пока стена с окнами не закончилась, и её не заменили уже знакомые соты с офисными комнатами. Но и они через несколько часов ходьбы с передышками закончились, и перед парнем предстал узкий коридор, где не горел свет. Короткий и ничем не примечательный, этот коридор вёл в небольшой зал, заполненный отдельными рабочими местами, разделёнными перегородками. Старые пузатые мониторы, папки с бумагами, пустые чашки, аккуратно уложенные провода – всё это повторялось вправо, влево и вперёд. Света почти не было. Зал заканчивался Т-образным разветвлением: проходы влево и вправо вели к таким же залам, упиравшимся в полностью застеклённые стены. Проход вперёд же вёл к ещё одному лифту, в точности такому же, как и предыдущий. Миновав пустующие рабочие места и нажав кнопку вызова, Нортон проследовал в левый зал, чтобы рассмотреть его. Неуютно и холодно становилось только от одного взгляда на эти тонкие стёкла, за которыми хлопьями валил снег. Зал был достаточно длинный, он расстилался влево и вправо на многие сотни метров, а пол его был застелен всё тем же паласом, как и все коридоры в этом месте. Казалось, зал изгибался с небольшой кривизной в сторону улицы. В душу Нортона маленьким червяком просачивалась тревога. Скрипы, шорохи, дуновения ветра, гулявшего по зданию – всё заставляло нервно оглядываться, и хотя сами помещения были совершенно безлюдны, постепенно создавалось ощущение какого-то тайного наблюдателя, ощущения того, что ты заперт не один, а с кем-то тихим, но безжалостным, с тем, кто, может быть, живёт внутри тебя самого. Он повиновался возникшему из ниоткуда сиюминутному желанию, подошёл к стене и приложил ладонь к стеклу. Нортон Картер ощутил покалывания холода, постоял секунд пятнадцать в раздумьях, пытаясь прочувствовать всеми своими пятью органами чувств окружающую его действительность, а затем медленно убрал руку, оставив на окне отпечаток. Кажется, в памяти что-то пробуждалось, и он вспоминал, где видел это место, которого никогда не существовало в действительности, но оно являлось Нортону в кошмарах. Когда ты ложишься спать, полный тревожных мыслей, которые не с кем разделить, ночью к тебе приходит громада бесконечного здания, не имеющего ни первого, ни последнего этажа. И имя ему – одиночество, потому что в нём ты один. Один ведь? Мысли были прерваны: раздался звонок прибывшего лифта. Нортон попятился к коридору и аккуратно, боком достиг лифта, не спуская глаз с зала, в котором свет совсем потух. С лязгом он захлопнул решётки и защёлкнул крючок, но как только повернулся к панели управления, увидел краем глаза, как в глубине офиса появился тёмный силуэт. Впрочем, не дав Картеру себя разглядеть, тот сразу же канул в один из боковых проходов, которых, как оказалось, насчитывалось достаточно много. Сердце Нортона забилось чаще, и пот выступил на лбу. Вдох – выдох, вдох – выдох. Ты здесь один, кроме тебя тут никого нет. Кажется, он успокоился. Теперь надо нажать на ручку и… Лифт вновь пришёл в движение сам, правда, далеко не уехал. Что-то застопорилось в механизме, и он стал между этажами, застряв на полпути. Несколько секунд Нортон ждал, пока лифт вновь тронется сам, но этого не происходило – видимо он заклинил навсегда. Парень раздвинул решётки, сел на корточки и аккуратно пролез через щель, испытав приступ паники, когда его шея оказалась между застрявшей кабиной и лифтовой шахтой. Кабина могла прийти в движение и зажевать Нортона между этажами, но этого не произошло – здание вновь молчало, и пассажир благополучно выбрался на этаж. Два тёмных коридора, не оборудованных лампами, вели налево и направо от лифта и, судя по всему, упирались в стены с окнами, потому что вдалеке брезжил слабый свет. Нортон повернул влево и, минуя безжизненные проходы, заканчивающиеся пустыми и тёмными бетонными коробками, добрался до стены с окнами. Но что-то в ней изменилось: за стеклом был не только снег в пустоте; судя по всему, там располагалась какая-то веранда, которую замело до неузнаваемости. А вот и двойные двери, ведущие на неё, справа по коридору. Сзади раздался звук лифта, заскрежетавшего по шахте и заставившего Нортона обернуться. Медленно прошёл он к двери на веранду и открыл её. Перед пассажиром раскинулся кусок крыши двадцать на двадцать метров, покрытый глубоким снегом. Под сугробами угадывались столики и стулья, а само пространство было обнесено оградой из стальных прутьев. Веранда находилась во внутреннем углу здания, где сходились две стены, высящиеся и тянущиеся на столько, на сколько хватало взора. Вероятно, в этом месте заканчивалась одна из частей этих жутких помещений, и как раз на её крыше кем-то и для чего-то была устроена эта веранда. Нортон задрал голову вверх: белые снежинки падали на лицо, а громада здания величественно, но безразлично возвышалась над путником, смотря на него пустыми прямоугольниками тёмных повторяющихся окон. Картер задержал взгляд на одном из них, десятью этажами выше: окно было самым обычным, таким же, как и все остальные, но за его стеклом определённо что-то стояло, и это «что-то» пристально наблюдало, ждало дальнейших действий чужака… Парень моргнул – невидимая фигура словно отошла от окна и скрылась в полной темноте коридоров. А что, если прямо сейчас она спускается вниз по лифтовой шахте, цепляясь за стены крючками своих длинных чёрных конечностей? Нортон нервно сглотнул, ощущая себя как на ладони, и прошёл к металлической ограде на углу, оставляя за собой глубокие следы в скрипящем на морозе снегу. Ветра совсем не было, только падал крупный белый снег, который рано или поздно разгладит пропаханные ногами сугробы. Дойдя до края веранды, он выглянул вниз: земли видно не было, зато обнажился балкон этажа, располагавшегося ниже. На бетонной ограде этого балкона стояли горшки с пластиковыми растениями, покрытыми снегом. Веранда частично затеняла балкон, погружая его в полумрак. Перешагнув ограждение и зацепившись замёрзающими пальцами за край стены, кинув последний взгляд на ряды тёмных окон, Нортон аккуратно спрыгнул на балкон и тут же повалился в снег. Балкон соединялся со зданием повторяющимися, стоящими стык-в-стык раздвижными стеклянными дверьми, за которыми царствовала полутьма. Стекло было холодное, кристально чистое, оно отражало в себе фигуру потрёпанного путника. Нортон открыл одну створку, и тут же снег беззвучно ссыпался на ковёр. Внутри хаотично стояли стеклянные журнальные столики, этажерки с пластиковыми растениями и большие кадки с целыми искусственными пальмами. Сквозняк завывал, нанося всё больше снега внутрь, пока Нортон не задвинул дверь, создав внутри помещения мягкую ватную тишину. Здесь не гудели флуоресцентные лампы, не тикали часы, застрявшие на половине шестого, как в некоторых кабинетах, не скрипели двери, приводимые в движение ветром – тут было тихо, недобро тихо. Он сделал несколько шагов вглубь комнаты – та простиралась далеко в недра здания, где не было окон и, как следствие, света. Ненароком задев одну из этажерок, Нортон опрокинул горшок с бутафорским фикусом – тот упал на пол с глухим стуком, заставив пассажира обернуться, оставив помещение в поле бокового зрения. И вновь видение (видение ли?) явилось Картеру, побудив того отскочить к стеклянным дверям и лихорадочно нащупать защёлку, готовясь выйти на улицу – прочь от мелькнувшего на доли секунды кошмара. Ему показалось, что в глубине здания огромный чёрный паук на тонких проволочных ножках прополз по потолку и спрыгнул на пол, растворившись среди беспорядочно расставленной мебели, тонущей во мраке. Словно в подтверждение этому из глубины здания, прервав на мгновение гробовую тишину, раздался звук падения ещё одного горшка на пол. Не выдержав, Нортон открыл двери, вынырнул на холодный уличный воздух и сел, прислонившись спиной к ограде, не отрывая взгляда от помещения, оставшегося за стеклом. Трудно было описать его чувства. Казалось, что одиночество начинает сводить его с ума. Во всех предыдущих вагонах были живые люди, которые дышали, говорили и ходили, добрые или злые, но живые. Однако здесь Нортона словно окружили его собственные кошмары, и не осталось ничего, что могло бы их развеять. Сквозь толстое стекло из глубины комнаты раздался звук – где-то вдалеке загорелся жёлтый прямоугольник света, появление которого было ознаменовано звонком: прибыл лифт, который отвезёт путника вниз, если тот, конечно, сумеет сесть в кабину. Необходимо было пройти сквозь этот мрак, чтобы добраться до лифта, но тьма таила в себе нечто страшное, убийственное. Никто не услышит предсмертного крика Нортона Картера, когда тонкая проволочная лапка проткнёт его, насадив на крючок, и утащит в глубины вентиляционных ходов. Нортон сидел ещё около часа, не решаясь войти внутрь, и уж было собрался вернуться на этаж, с которого пришёл, но неожиданно какие-то едва различимые звуки достигли его ушей. Тык – тык – тык. Кто-то аккуратно протыкал поверхность снега длинными иглами, звук доносился сверху. Нечто страшное, передвигающееся на тонких ножках-крючках, рыскало по веранде верхнего этажа, пытаясь понять, куда же делась добыча, и рано или поздно оно сообразит перегнуться за ограду. Стараясь не издавать лишних звуков, загнанный в ловушку пассажир аккуратно поднялся на ноги и приоткрыл стеклянную дверь – путь к бегству был отрезан, остался только лифт – единственное спасение. Зал дунул на него тёплым затхлым воздухом, пахнущим слежавшейся бумагой и старой офисной техникой. Парень протиснулся в щель и тут же закрыл дверь мягким движением. Сердце бешено колотилось, дыхание участилось, а глаза судорожно пытались охватить весь зал, не оставив ни одного угла без внимания. Медленным шагом направился он мимо пластиковых пальм и прочих предметов в направлении лифта, последний раз оглянувшись на пустующий балкон, до которого, как он надеялся, нечто доберётся нескоро. Зайдя в моментально обвившую его темноту, Нортон ясно услышал звуки собственного дыхания и сердцебиения – здание поглощало любое дуновение, любое колебание воздуха. Он так и шагал, время от времени натыкаясь на какой-нибудь перевёрнутый шезлонг или стол, стоящий вверх ножками. Тишина угнетала, но Картер не позволял себе оборачиваться и твердил про себя: «Ты здесь один». Полпути осталось позади, когда он вопреки самовнушению почувствовал, что его шеи легонько коснулась тонкая проволочная лапка, ровно такая, как он себе представлял. Парень застыл на месте. «Не оборачивайся!» - громко пронеслось у него в голове, «Иди! Это не реально!». Однако ноги парализовало, и Нортон стоял на месте, боясь пошевелиться, ощущая, как нечто, свисающее с потолка, неторопливо исследует свою добычу. Лапка не спеша ползла дальше, извиваясь и любопытно ныряя то вверх, то вниз. Она постепенно обвивала шею, готовясь удушить идущего в темноте таким образом, чтобы воздух в этом месте даже не вздрогнул, а человек канул во мрак навсегда. Нортон был на грани паники, руки тряслись, а ноги не гнулись. Он вновь посмотрел вперёд: жёлтый свет лился сквозь решётки лифта, гостеприимно приглашая войти внутрь. Вдох – выдох, вдох – выдох. Спасение близко. «Я здесь один», - повторил про себя Картер, стараясь успокоить себя. «В этом вагоне нет никого кроме меня. Я верю в это. Я здесь один. Вспомни, чему тебя учил Андрей!», - сам себе говорил пассажир. Капли пота стекали по лбу и спине парня, а зубы были тесно сжаты, когда он, наконец, решился сделать неуверенный шаг вперёд, с трудом передвинув своё парализованное тело, и тонкая лапка, кажется, скользнула в обратном направлении. Висящее на потолке чудовище по-видимому упустило свой шанс, и Картер не стал больше испытывать судьбу – он рванул вперёд что было сил. Лапка окончательно соскользнула с шеи, и сзади послышался какой-то шорох. Тем временем Нортон бежал без оглядки, спотыкаясь и роняя на пол горшки с пластиковыми цветами, разбивая в дребезги стеклянные столики с посудой, падая и вновь поднимаясь, почти полностью обезумев. Сзади шелестели десятки растревоженных неосторожным путником существ – они, кажется, просыпались ото сна, разминали свои клешни и протирали глаза, чтобы посмотреть, кого занесло в их царство. Наконец-то, лифт. Резким движением парень рванул решётки в стороны, окончательно разбив тишину зала неистовым скрежетом ржавых направляющих. Он ввалился внутрь, закрыл проход и лихорадочно дёрнул ручку вниз. Лифт тронулся с присущими ему звуками, и Нортон, забившись в угол, с ужасом наблюдал через решётки, как десять или двадцать чёрных пауков беспокойно ёрзают на потолке этажа, медленно уползающего вверх. Они только что проснулись после вечной спячки, и пока что не понимали, что вокруг них происходит, однако им и не суждено было понять – лифт, наконец, окончательно покинул этаж, погрузив его в полный мрак, и ужасная картина скрылась. Парень обессилено сел на пол лифта и приложил ладонь к груди, успокаивая бешено колотящееся сердце. Нортон не знал, что через восемь часов тридцать четыре минуты на этаже неожиданно щёлкнут скрытые в стенах реле и включится свет, предварительно погаснув где-то в другом месте, погрузив во мрак пару-тройку бесконечных офисных этажей. В освещённом зале станет видна мебель, искусственные растения тёмно-зелёного цвета, а вместе с ними вентиляторы, висящие на потолке и оборудованные длинными лопастями, с каждой из которых свисает по разноцветной ленточке. Конечно же, ленточки вместе с лопастями перестанут качаться задолго до этого момента, всего через пару минут после того, как промчавшийся сквозь них Картер уехал на лифте вниз. Впрочем, ничего этого Нортон никогда уже не узнает. Итак, лифт медленно полз, а внизу его ждали многие и многие этажи, нескончаемые, полные смертельных ловушек, где пространство рвалось и выбрасывало неосторожного прохожего в бескрайний мрак. Среди этих этажей были нетронутые архитектурные бюро, кинотеатры, огромные объёмы, заполненные мутной водой, над которой поднимался туман, и архивы с пустующими полками, целые дворцы, на стены которых никогда не падали солнечные лучи. Столь необъятное безлюдное многообразие могло скрываться всего лишь за одной дверью одного этажа, а таких дверей было несчётное количество. Лифт всё спускался и спускался, и парню казалось, что с момента посадки в поезд до нынешнего времени прошло уже около двух или трёх суток без еды, воды и сна. Усталость навалилась на Нортона, он забился в угол медленно ползущего лифта и под монотонное гудение тросов лебёдки беспокойно задремал, не в силах больше бороться со сном. Кабина уносила его всё ниже и ниже. Пока Нортон ехал, ему снился странный тревожный сон: парень видел, как шагает по ледяной пустыне, впиваясь в мёрзлую безжизненную почву ботинками с шипами. Кругом только буря и мгла, ветер швыряет в замерзающее лицо всё новые и новые заряды колючего снега, заставляя плотнее натянуть капюшон тёплой меховой куртки. Под ногами струятся снежные ручейки, впадающие в покатые горки наносов, растущие на глазах. Так он шёл несколько суток, и не было ни дня, ни ночи, ни закатов, ни рассветов, ни даже относительно тёплых коридоров проклятого здания, а только ветер, снег и холодная промерзлая на многие метры в глубину земля. Сил хватало на один шаг, за ним следовала передышка, а потом опять шаг, и так раз за разом, час за часом, день за днём, пока холод не заморозит всё тело и не доберётся до сердца. Неожиданно видение сменилось другим: Нортон со всех ног бежит по очередному бесконечному коридору, а за ним, всегда оставаясь в тени, с хлопком гася свет каждой следующей лампы, ползёт нечто, быстро перебирая длинными скрюченными ножками, цепляясь ими за пол, стены и потолок, не издавая совершенно никаких звуков кроме лёгкого клацанья. Впереди брезжит силуэт лифта, однако он предательски уходит наверх, оставляя вместо себя чернеющую дыру шахты, и Нортон замечает, что все двери в коридоре подписаны цифрой «4», а четыре, как известно, означает «смерть». Медленно всё потухло, и из темноты вновь явилось нечто совсем иное: Нортон видел большую комнату, забитую тяжёлой, громоздкой аппаратурой – приёмниками, передатчиками, радиотелеграфными аппаратами, телеаппаратурой. Всё это было подёрнуто пылью и паутиной кроме одной военной рации: её шкала светились, а стол перед ней кто-то вытер, словно в этом помещении когда-то были люди. Словно в подтверждение тому на полу валялись смятые бутылки из-под газировки, окурки, разорванный целлофан. В конце зала, где потолок резко уходил вверх, а пол – вниз, освобождая требуемое пространство, располагалась пустующая студия и трибуна для зрителей. В свете прожекторов ясно читалось название «Tonight with Alex, brought to you by… 1188th floor». Кресла стояли боком, словно ведущий решил отойти всего на пару минут, перед тем как продолжить запись шоу, однако все поверхности покрывал толстый слой пыли. Это место своей неопрятностью резко выделялось на фоне всего того, что парень уже видел, к тому же, оно было до боли знакомо Нортону. Настолько знакомо, что в попытке вспомнить, откуда же его знает, он проснулся и вскочил на ноги. Яркая картинка, увиденная во сне, постепенно меркла, однако парень запомнил номер этажа: 1188. Он перевёл золотистую ручку в положение «стоп» - лифт с толчком стал между этажами – и аккуратно вдавил нужную кнопку на этажной панели. Механизм вновь пришёл в движение, поднимая Нортона на пару десятков этажей из тех сотен, которые он уже успел проехать. Раздался звонок, и лифт встал. За решётками виднелись хорошо освещённые коридоры телестудии – она так и была подписана на табличке, подвешенной к потолку. По всему полу валялись обрывки плёнки, вместо тумб боком лежали тяжёлые аппараты для показа кинофильмов на телевидении, возвышались стопки катушек с магнитными лентами. Нортон прошёл по коридору, заглядывая в приоткрытые двери: за некоторыми из них высились кучи размотанной плёнки, за другими – огромные агрегаты для проявки и печати фильмокопий, снабжённые пустыми ваннами для химических растворов, за третьими – громады телевизионных видеомагнитофонов и контрольные мониторы. Окон в этой части здания не было совсем, и освещался коридор множеством бра, развешанных по стенам. Пройдя с десяток комнат, парень увидел первое студийное помещение: широкий зал, у стены на возвышении стоит стол и кресло, за ними натянут зелёный фон. На столе стоит польский флаг. Это было не тем, что он искал. Ещё через десяток комнат удача улыбнулась ищущему: за дверью раскинулось то самое помещение, которое Нортон видел во сне. Всё, вплоть до мелочей, выглядело точно так же. Он подскочил к заветному столу, на котором стояла та самая штабная радиостанция. Картер не верил своему везению – в окошке, за которым скрывалась шкала частот, горела лампочка, подтверждающая работоспособность аппарата. Трясущимися руками он аккуратно взял старые военные наушники и надел их. Немедленно в ушах раздался шорох помех. Плавно вращая ручку, парень искал хоть кого-то среди шума, напоминающего снег за окнами: такой же вездесущий и безжизненный мотив, повторяющийся, но бесконечно хаотичный. «Юнайтед твэнти файв оу сэвен, держите курс один семь ноль, эшелон один три ноль. Вас понял, курс один семь ноль, эшелон один три ноль, юнайтед твэнти файв оу сэвен», - голоса прорезали шорохи эфира. «Пан Американ найнти эйт фоти ту продолжайте снижение до эшелона ноль девять ноль. Снижаюсь ноль девять ноль, пан американ найти эйт фоти ту, вас понял», - живые человеческие голоса, переносимые сверкающими стрелами вездесущих радиоволн, раздавались внутри этого огромного пустого здания, заставляя Нортона жадно припасть к их звукам, словно к живительной влаге. Метро обгоняло любой транспорт, но едва ли оно могло обогнать радиосигнал, скорость которого ничем не уступала скорости света. Диспетчер продолжал разводить самолёты в воздухе, не догадываясь, кто и откуда его слушает, пока Нортон не нажал кнопку «передача» и дрожащим от волнения голосом не сказал:       - На помощь! Мэй-дэй! Мэй-дэй! Мэй-дэй! Помогите мне! Эй! Вы меня слышите?       - Назовите себя, Рейган-эппроуч слушает.        Где-то невообразимо далеко, в Международном аэропорту имени Рональда Рейгана, город Вашингтон, округ Колумбия, в напряжённой атмосфере вечернего дежурства, в то самое время, когда потоки дождя барабанили по крыше зданий аэропорта и по фюзеляжам взлетающих самолётов, авиадиспетчер Джонатан Клой получил сигнал бедствия. Перед его лицом по карте локатора двигались маленькие зелёные точки – огромные пассажирские авиалайнеры, садящиеся на полосу или покидающие город в отвратительных погодных условиях.       - Меня зовут Нортон Картер, я… Я не знаю, как объяснить, я заперт в ловушке. Я не могу найти выход.       - Назовите номер вашего рейса, - ответил диспетчер после некоторой паузы.       - Я не в воздухе, вы меня не так поняли. Я заперт в огромном здании, из которого не могу выйти. Господи… Что я говорю? Я наверное сошёл с ума, да? Мне нужна помощь. Пожалуйста! Помогите мне! Вы первый живой человек, которого я встретил за многие часы своих поисков. Просто поговорите со мной, мистер!       Джонатан пристально посмотрел на панель локатора – Boeing-747 и грузовой лайнер разминулись в затянутом тучами небе, разведённые по разным эшелонам. Всё сегодня шло наперекосяк. К диспетчеру подскочил помощник, и уже через четырнадцать секунд драгоценного времени решение было принято:       - Рейган-эппроуч вызывает Юнайтед твенти файв оу севен. Вы тоже слышали эту передачу?       - Подтверждаю, слышали. Уровень сигнала – девять, речь чёткая, говорит, что не самолёт и что заперт в неком здании. Юнайтед твенти файв оу севен. Приём.       - Вас понял, следуйте по курсу, Юнайтед твенти файв оу севен. Рейган-эппроуч вызывает передатчик без позывного. Освободите эфир, пожалуйста, и перезвоните по номеру 911, там вам помогут.       - Но у меня нет телефона! Пожалуйста, выслушайте меня! Единственное, чем я располагаю – это рация, через которую я сейчас говорю. Меня заперли в огромном здании, и сейчас я говорю с вами с тысяча сто восемьдесят восьмого этажа. Понимаю, это звучит безумно… Но всякий раз на моём пути люди помогали мне. Я потерял предмет… кольцо, которое может помочь мне выйти. Оно… упало в лифтовую шахту.       - К сожаленью, я совершенно не понимаю, о чём вы говорите, сэр. Вы сознаёте, что ваша история звучит очень странно? Возможно, вам стоит связаться с местными властями. Вы можете сказать, где вы находитесь? Мы вызовем полицию по указанному вами адресу. Судя по высокому уровню сигнала, вы находитесь в пределах города, - тем временем за схемой локатора Джонатана подменил помощник на те две минуты, которые были выделены для урегулирования ситуации.       - Я… Вы мне всё равно не поверите, - сказал Нортон, понимая, как глупо прозвучит продолжение, - Я нахожусь в Московском Метрополитене. Я не могу объяснить, как и почему. Пожалуйста, поверьте мне, у меня нет другого канала связи!       - Ничего не понимаю, - Джонатан сморщил лицо и белым платком вытер выступивший на лбу пот, - Как вы можете общаться со мной из Москвы с таким мощным уровнем сигнала? У меня не остаётся никакого иного выхода, кроме как предположить, что вы, наверное, какой-то глупый шутник, зачем-то решивший влезть в работу Международного Аэропорта имени Рональда Рейгана. Немедленно покиньте эфир или я вызову полицию с пеленгаторами.       - Вы не так поняли, я не хочу никому зла, я лишь хотел сказать…       - Ваши шутки крайне неоригинальны, - отведённое время истекло, - Пожалуйста, прекратите немедленно. Этот разговор может стоить жизней сотням людей, которые сейчас в воздухе. У нас неблагоприятные погодные условия, и каждая минута моего отсутствия на посту чревата катастрофой. Немедленно покиньте этот канал связи.       Нортон ушёл с частоты, прошерстил пустой эфир, в котором больше ничего не было, и понуро снял наушники. Разговаривать дальше было бесполезно и опасно – это могло стоить жизней множеству людей. Поздней ночью смертельно уставший Джонатан Клой, диспетчер международного аэропорта имени Рональда Рейгана в городе Вашингтон, округ Колумбия, придёт домой и расскажет своей проснувшейся жене странную историю. В ней он упомянет о шутнике, который в самый сложный и напряжённый момент, когда над Вашингтоном кружило с десяток самолётов, ожидающих разрешения на посадку, влез в радиопереговоры, утверждая, что заперт в здании с четырёхэтажным числом этажей, умещающемся при том в метрополитене на другом конце света. Долго ещё будет недоумевать и негодовать по этому поводу Джонатан, потому что таких инцидентов он, как и его аэропорт, не встречал давно. Это ж надо было выдумать такую странную историю… Тысяча сто восемьдесят восьмой этаж… Нортон же уныло двинулся вглубь помещения, не ожидая, впрочем, увидеть там ничего удивительного. Телекамеры, кинокамеры, пустая студия, катушки плёнки, просмотровый экран, слабо мерцающий серым. Всё выглядело точно так же, как во сне. Парень прошёл вглубь студии и присел на кресло. Эта студия навевала множество несуществующих воспоминаний. Казалось, они принадлежали не Нортону, но кому-то другому, человеку совершенно иной судьбы, который поступал совсем иначе… В задумчивости Картер прошёлся по зрительским рядам, заглянул в глазок телекамеры, нашёл ящик, до краёв забитый красными дисковыми телефонными аппаратами. Не зная, что ещё здесь делать, Нортон собрался уйти, но вдруг заметил: на массивном катушечном видеомагнитофоне, в который заряжена лента, горит зелёная лампочка: аппарат готов к работе. Рядом с ним стоит стол, стул и пишущая машинка, закрытая кожухом. Всё это выглядело так, будто бы кто-то здесь сидел и что-то писал; может быть, стенографировал записи? Парень протянул палец к клавишам магнитофона и, повинуясь собственному любопытству, нажал «Воспроизведение». Моментально магнитная головка машины разогналась до рабочей скорости, и чёрная лента пришла в движение, а на маленьком просмотровом экране вместо серого фона зажглась картинка. Двое пожилых мужчин сидели в этой самой студии и что-то обсуждали. Кажется, на записи было какое-то странное, едва понятное шоу, выдерживающее истерически-загадочный стиль. Гость передачи говорил:       - Разумеется, Алекс, связь есть. Она есть даже между тем, между чем её нет, что ежегодно доказывают своими руками наши уважаемые телезрители. Я скажу так: вот тебе связь с грозным прошлым. Вавилон никогда не увидел солнца, ибо их башня пала, но мир, сломавший их, взметнётся до вершин небоскрёбов, и со смехом посмотрит вниз на вавилонскую башню. Однако ненависть и тревога подобны обоюдоострому клинку. История повторится вновь! Город, отринувший свет, возопит: «ПОРОК это хорошо!» И мы будем стоять на Вавилонской башне современности и внимать тому, как этот мир рушится пылающим огнём.       - Грозное предсказание, Нортон! Очень грозное! Но и в его неотвратимости есть некоторое величие… Главный вопрос от Денвера и от нашей передачи: значит ли это, что мы, как минимум мы оба, не переживём конец?       - Я думаю да. Более чем вероятно, что мы оба умрём в конце, где-то на моменте белого перекрестия. Почувствуем страх в последний раз. Но расслабься, концов бывает много и, слава Богу, что мы умрём не в конце этого выпуска передачи, - он отворачивается и говорит с каменным лицом в сторону, - По крайней мере, я на это надеюсь… - поворачивается обратно с милой улыбкой, а зал принуждённо смеётся.       Смотря запись дальше, парень понимал, что гость передачи, кажется, проповедовал нечто напоминающее культ Харона, однако в отличие от Анафия не поклонялся неминуемости грозного рока, а превратил всё происходящее в шоу. Он смеялся в лицо грядущим событиям, чтобы заглушить пустоту и страх, проникшие в души всех собравшихся в студии, а может быть, даже во всём городе. Вместе с ведущим они смеялись перед лицом смерти, комментаторы Апокалипсиса, пророки этого здания, посвящённые в то, что таится за дверями головного вагона, но предпочитающие скрыть это за яркой ширмой внешней уверенности и даже некоторой бравады. Палец лёг на кнопку перемотки, и катушки, быстро вращаясь в обратном направлении, начали отматывать выпуски «Вечера с Алексом» к их истоку, пока почти вся лента не кончилась. Тогда Нортон вновь нажал «Воспроизведение», не дойдя до начала совсем немного – ему не хотелось заправлять ленту, которая непременно соскочила бы, когда достигла своего ракорда. И снова картинка возникла на экране, шоу опять стало рассказывать о конце света, мужчины обменивались какими-то странными формулировками, и парень уже было хотел пойти блуждать по этажам, покинув студию, как вдруг гость программы сказал:        - Позвольте заметить, Алекс. Я не люблю хвастаться, но на самом деле фамилия Рейган – это фамилия моего отца, которую я взял после совершеннолетия. Моя первая фамилия, по матери, как меня записали при рождении – Картер. Поэтому я ношу  фамилии сразу двух президентов США. Как вам теперь это нравится?        Нортон замер и удивлённо повернулся к чёрно-белому экрану, лицо его выражало сложную смесь самых разных эмоций. Может быть, это просто глупое совпадение? Однако ведущий шоу сказал:       - Вот это да! Вы это слышали? Слышали?! Блистательный Нортон Рейган оказался не менее блистательным Нортоном Картером! Как же прикажете теперь вас звать, Нортон?        Он явно не ослышался. Броском парень достиг маленького экрана и припал к нему, пристально разглядывая загадочного чёрно-белого гостя, разложенного по телевизионному стандарту – на шестьсот двадцать пять строк, составляющих полный кадр. Непостижимым образом в том угадывались ранее не замеченные черты постаревшего, однако не сильно изменившегося лицом Нортона Картера, запертого в бесконечном здании. Разговор продолжался, и Алекс спросил:       - Я заметил, Нортон Рейган, что последние несколько выпусков ты приходишь к нам с очаровательным украшением на пальце. Что это за кольцо? Оно же не обручальное, так ведь? Денверу, как, впрочем, и мне, интересно узнать, откуда оно у тебя взялось.       - Это самое обычное колечко, в нём нет ничего сверхъестественного. Знаешь, Алекс, я ходил по твоей студии, кажется, двумя этажами ниже и случайно нашёл его прямо на пороге лифтовой шахты. Некоторое время я пытался найти владельца, но никто не сознавался, что кольцо принадлежит ему. Тогда я просто решил, что оно будет моим. Это довольно неплохая вещица, не кажется ли тебе так?       - Прелестно! Посмотрите, как оно блестит! Любая дама хотела бы себе такое! Обладает ли оно ещё какими-нибудь свойствами, подвластными только разуму Нортона Рейгана?       - Знаешь, Алекс, кольца бывают разные. Некоторые дают власть над людьми, другие – несут беду и раздор своим владельцам и их семьям, третьи – способны убить твоего врага. Что касается этого кольца, оно ничем не примечательно. Это обычный позолоченный кусочек стали, и я даже не стану возражать, если ты придумаешь какой-нибудь безумный конкурс, в котором это кольцо будет разыграно между нашими зрителями, - гость программы снял кольцо и положил его на стол.       - Аплодисменты, дамы и господа! Поступим так, как нам предложил гениальный Нортон Рейган! Это поднимет акции моей компании до небес, и говядина перестанет быть роскошью для моих жены и детей! Браво гениальной идее непревзойдённого… Но Нортон уже не слушал, он бежал обратно к лифту по коридору этажа киностудии. Не закрывая внутренней решётки, парень дёрнул позолоченную ручку, и лифт, до того не отличавшийся скоростью, рванул вниз. Этот этаж остался позади, следующий исчез за ним, а вот и тот, о котором говорил состарившийся альтернативный Нортон. Лифт был остановлен поворотом ручки в положение «стоп», и пассажир ясно увидел металлический блеск маленького золотого колечка, спокойно лежавшего на пороге лифтовой шахты, будто бы оно находилось на своём законном месте. Аккуратным движением парень поднял кольцо и плотно надел на палец, покинув лифт. Привалившись к стене, Нортон осознал, как сильно его вымотал этот вагон. Ощущая эйфорию от спасения, он вымученно улыбнулся и щёлкнул зажигалкой. Молниеносно золотые картины, отражённые от кольца, покрыли грязные стены мрачного коридора, который, видимо, вёл в длинные залы, где скрывались махины проявочных линий и машины для печати фильмокопий. Сменялись друг за другом расплывчатые образы, мелькали непонятные сцены, но вдруг, будто бы настроившись на нужную волну, кольцо нарисовало на стене, как человек заходит в лифт, закрывает решётки, а затем медленно, чтобы можно было разглядеть, набирает по порядку кнопки с номерами 19, 55, 20, 85, 1921 и 14. На этом видение закончилось, и пламя зажигалки потухло. Нортон, ощущая близость завершения этого кошмара, вернулся в лифт, покорно ожидавший его, и в точности повторил последовательность, которую увидел. Сработала длинная цепочка механических реле, а за ней ещё одна и, наконец, третья. Казалось, кабина получила не просто номер определённого этажа, а компьютерную программу, которую тут же скомпилировала своим электромеханическим мозгом и возвестила об этом звонком, донёсшимся из-за панели с кнопками. Тем не менее, лифт стоял на месте. Прошла ещё пара секунд, и на панели загорелся зелёный индикатор «Ready», а под ним начала мигать кнопка, обозначенная словом «Return». Нортон немного подождал от кабины ещё чего-нибудь, но она молчала, предлагая пользователю разрешить исполнение полученной программы – последнее слово всегда должно оставаться за человеком. Тогда он протянул свой указательный палец и мягко вдавил мерцающую клавишу: незамедлительно вспыхнули какие-то другие разноцветные индикаторы, ранее не выделявшиеся среди всего многообразия кнопок, и лифт тронулся куда-то вверх. Скрежетал механизм, мимо проносились однотипные этажи. Красные, синие, зелёные и жёлтые лампочки на панели управления то тухли, то вновь загорались, повинуясь неведомым силам, сокрытым за тонкой деревянной стенкой и уверенно управлявшим старыми потёртыми механизмами. Этажи тем временем становились всё темнее и темнее, пока единственным источником света не осталась жёлтая лампа в потолке лифта. Казалось, кабина всё сильнее разгоняется, а шахта тем временем сменилась бесконечным чёрным пространством, по которому гулял один беспокойный ветер. Когда пассажир усомнился в том, что поступил правильно, а потоки воздуха, завывающие снаружи, начали трепать волосы на голове, неожиданно все индикаторы потухли, скорость лифта постепенно снизилась до нормальной, и сверху вынырнул совсем маленький, скудно освещённый этаж. Нортон узнал этот этаж, ибо он был самым желанным для него местом. Стены вагона, половина ряда сидений, отсекаемого стеной слева, белая лампа, поручни, окна, за которыми мчится тоннель, и двери вагона. Лифт дал звонок: «Прибыли!», подождал, пока Картер выйдет на потёртый пол поезда метрополитена, а потом без предупреждения тронулся вниз, оставляя пассажира у дверей вагона, где воздух разрывался от грохота металлических колёс, несущихся по рельсам, такого родного и желанного звука после угнетающей тишины. Состав постепенно замедлился, и вот уже за окнами проносились колонны станции, на стенах которой значилось непривычное и предостерегающее название «Проспект мрака». Скрип тормозных колодок – и поезд остановился, тяжело дыша своими механическими лёгкими. Пуста и мрачна была станция, выходы в город с которой кто-то наглухо забетонировал; тёмная дымка витала в её воздухе, заставив наученного горьким опытом парня напрячься, когда тот вышел из шумно раскрывшихся дверей. Что-то недоброе чувствовалось в воздухе, и по сравнению с этим «чем-то» меркли все ощущения, которые пассажиру приносили перроны других станций. Гулко отдавались шаги в безлюдном зале, и дымка глотала все звуки, возвращая откуда-то из своих глубин искажённое эхо. Здесь не было ни сквозняков, ни шорохов, но пока Нортон шёл, он всем своим телом слышал, как дышит исполин царства Харона: вдох – и радость спасения из предыдущего вагона как рукой сняло, выдох – и едва различимый запах гнили повеял из тоннеля, по которому шёл поезд. Вновь вернулись напряжение и тревога, обволакивающие своими чёрными сетями сознание путника, шагающего в сторону последнего вагона – головного.