Свита новый этап (молодые тренеры)

Самолёт тряхнуло, когда шасси коснулись взлетно-посадочной полосы в глухой, ночной пустоте. За иллюминатором — кромешная тьма, пунктир одиноких огней да тусклое здание терминала, похожее на гигантский бункер. — Небольшая остановка, нужно дозаправиться, и вам тоже, птенчики, — объявил Адриан. Никола, не отрываясь от журнала, метким движением швырнул две небольшие серебристые пачки чипсов. Они упали на колени пассажирам с мягким шуршанием. — Лососевые. Без ГМО, — добавил он, как будто это было важно. Жан даже не взглянул на упаковку. Он отпихнул её с колена, и она соскользнула на сиденье. Принимать от них еду — значило делать шаг к капитуляции. Его тело, зажатое в тисках адреналина и страха, отвергало любую мысль о еде. Кевин же замер на секунду, разглядывая яркую этикетку. Потом его пальцы, будто живущие отдельно от его воли, потянулись к пачке. Он вскрыл её — раздался хлопок, разорвавший тишину. И начал есть. Сначала один чипс, медленно. Потом — быстрее, набивая рот, глотая почти не жуя. Это был не только голод. Это была попытка заесть страх, заткнуть рвущийся наружу крик чем-то хрустящим, солёным, осязаемым. Хруст в салоне звучал оглушительно-пошло. — Видишь, — сладко заметил Адриан, глядя на Жана. — Твой друг умеет ценить маленькие радости. Это полезное качество. Жан только стиснул челюсти, глядя в чёрное зеркало иллюминатора, в котором отражалось жующее, потерянное лицо Кевина. Он не успел ничего ответить. С лязгом и шипением пневматики опустился трап. В салон ворвался поток воздуха — холодного, сырого, пахнущего чужим аэропортом: бетоном, машинным маслом и безнадегой. В проёме появилась фигура. Сначала только силуэт на фоне ночных огней: стройный, невысокий. Потом силуэт шагнул в свет салона. У Кевина вырвался звук — не крик, а короткий, резкий выдох, словно ему ударили под дых. Его правая рука дёрнулась и схватилась за левую — за то самое место, где когда-то с характерным, влажным хрустом ломалась кость. Чипсы посыпались на пол. Жан медленно, с трудом перевёл взгляд от окна. И мир рухнул. Сердце не заколотилось — оно замерло, будто схваченное ледяными пальцами. Потом рванулось в бешеной, аритмичной галопе, отдаваясь глухими ударами в висках. Кровь отхлынула от лица, оставляя ощущение леденящего онемения. Это был Рико. Но не тот Рико. Не взъерошенный, в спортивной форме «Воронов». Этот был… как с обложки токийского журнала. Идельно уложенные чёрные волосы, тёмно-серый шерстяной костюм, сидящий безупречно, черная рубашка. В его движениях не было ни спешки, ни суеты — только смертельная, кошачья экономия усилий. Он прошёл вперёд, не глядя на них. Поставил тонкий кожаный портфель на свободное кресло. И снял пиджак. И вот тут… вот тут он сделал это. Он расстёгнул одну манжету рубашки, затем вторую. Аккуратно, беззвучно отогнул ткань на левом запястье, потом на правом. Поправил складки. Это было простое, бытовое движение. Но для Жана оно стало спусковым крючком в прошлое. Вспышка. Раздевалка «Воронов» после провального тайма. Глухая, звенящая тишина. И Рико, молча, с тем же точно, методичным движением закатывал рукава. Предвестник. «Я сейчас буду бить тебя. И это будет долго. Бесконечно долго. И ты не сможешь мне ответить». Удушье накатило мгновенно, как волна. Воздух в салоне стал густым и тягучим, непригодным для дыхания. — А-а… — хриплый, бессмысленный звук сорвался с его губ. Рико наконец поднял глаза. Его взгляд скользнул по Кевину, замершему в позе испуганного кролика, и остановился на Жане. В тех глазах не было безумия. Не было ненависти. Там была пустота. Гладкая, ледяная, абсолютная пустота, как на дне глубокого колодца. Он смотрел на Жана, будто на интересный, но не очень важный дефект в интерьере. — Моро, — произнёс Рико. Голос был тихим, ровным, без единой эмоциональной вибрации. — Ты побледнел. Ты всегда бледнеешь, когда боишься. Неудобная черта. Жан не слышал слов. Он слышал только свист собственной крови в ушах и нарастающий, всепоглощающий рёв паники. Его грудь вздымалась в бесплодных, судорожных попытках вдохнуть. Пальцы впились в горло, как будто там застрял невидимый предмет, перекрывающий кислород. В глазах потемнело. Он рванулся с кресла, споткнулся о ноги Кевина и рухнул на колени в проход, давясь беззвучными рыданиями, царапая кожу на шее в кровавые полосы. Его тело изгибалось в немой истерике, в абсолютной, животной агонии перед тем, кого он считал мёртвым и проклятым. На секунду в салоне повисла шоковая тишина, нарушаемая только хриплым, булькающим звуком из горла Жана. — Эй, эй, что с ним? — это прозвучало справа. Голос Адриана. Впервые в нём не было сладости — была растерянность, почти испуг. Такого сценария он явно не ожидал. Потом раздался низкий, спокойный голос Рико. — Истеричка, — констатировал он, не повышая тона. — Тебя никто не трогает, Моро. Рико повернулся к Адриану, и в его ледяном взгляде впервые появилось что-то вроде… лёгкого неудовольствия. — Вам не сказали? Состояние будущих подопечных требует предварительного изучения. Зачем вам испорченный материал? Он говорил о Жане, как о бракованной детали. И в этом было столько холодного, нечеловеческого презрения, что даже Никола, обычно бесстрастный, медленно отложил журнал, его большие зелёные глаза широко раскрылись. Адриан замер, его театральная маска дала трещину. Он не знал, что делать. Его методы — угрозы, шантаж, изящное насилие. Не это. Не эта первобытная, неконтролируемая поломка психики. А Рико… Рико просто смотрел. Он наблюдал за припадком Жана с тем же отстранённым интересом, как смотрел бы на струйку воды в саду камней. Это было частью пейзажа. Просто шум. — Дэй, — произнёс Рико тем же ровным, бесцветным тоном. — Успокой уже его. Дай воды. В салоне стало тихо настолько, что слышно было жужжание бортовых систем. Приказ прозвучал не как просьба и даже не как приказание. Это была констатация. Факт. «Ты это сделаешь, потому что всегда это делал. Потому что ты — тот, кто убирает последствия». Кевин дёрнулся, будто от удара током. Его глаза, полные собственного ужаса, метнулись от корчащегося в проходе Жана к каменному лицу Рико и обратно. Старая мышечная память, глубже страха, глуше паники — повиновение. Он замотал головой, беззвучно шевеля губами. Адриан и Никола переглянулись. Они везут не просто проблемного тренера. Они везут гравитационный центр кошмара. И этот центр только что, парой фраз, перетянул всю власть в салоне на себя, даже не повысив голоса. — Сейчас, — добавил Рико. Всего одно слово. Без угрозы в голосе. Угроза была в самом воздухе, в этом взгляде, в памяти о том, что бывало, когда Кевин ослушивался, поэтому он отстегнул ремень и встал. Звук щелчка в тишине прозвучал как выстрел. Тихо, стараясь никому не мешать, Кевин попытался обойти тело Жана — и наступил на них. На эти дешёвые, солёные подачки, которые он с такой жадностью принял из рук Адриана. Тихий, но отчётливый хруст раздавленной крошки под подошвой прозвучал в салоне с нелепой, унизительной громкостью. Хруст сломанной кости. Его памяти хватило, чтобы тело вспомнило ту боль, и он чуть пошатнулся. В этот миг до него дошло. Он, некогда звезда, сейчас стоял в центре безупречного салона, пачкая дорогой ковер дешёвой крошкой, воняя перегаром, выполняя приказы. Адриан, этот эстет в белом велюре, ведь специально дал ему эту пачку, чтобы теперь контраст был совершенным, позор — абсолютным. Чтобы он почувствовал себя куском дерьма в храме роскоши, куда Рико вписался с первой секунды как его верховный жрец. И от этого понимания стыд накатил такой волной, что стало физически трудно дышать. Рико следил за ним секунду, затем с лёгким, почти невидимым кивком удовлетворения отвернулся. Он устроился в кресле, закрыл глаза, будто отгородившись от неприятного, но уже решённого вопроса. Дойдя до мини-бара, униженный ворон уставился в полированную поверхность. Он не видел бутылок. Он видел только отражение своего распухшего, синего и слышал за спиной тяжёлое, порывистое дыхание сломленного друга — тот самый звук, который теперь был и его виной Он сглотнул, пытаясь собрать мысли, и налил воду. Холодная струя плеснула через край, обжигая пальцы. Он всё делал не так. — Давай я помогу, — раздался справа добрый, нежный голос. Он обернулся. Ариана. Та самая стерва из бара, с лицом, на котором не было ни капли осуждения, только лёгкая, практичная озабоченность. Та, что втянула его в эту яму сладкими словами и обещаниями. Она взяла из его неподвижных, мокрых пальцев переполненный стакан, вылила половину обратно в графин с безупречной точностью и протянула ему обратно уже правильный, наполненный ровно наполовину стакан. — Держи. И дай ему. Он же для него, — поправила она мягко, как поправляют ребёнка, который перепутал задание. — И успокой дыхание. Всё уже позади. И это было самое страшное. Потому что в её доброте не было злорадства. Не было того холодного презрения, что было у Рико. Было сострадание к тому, кем он стал. К жалкому, вонючему, раздавленному существу, которое даже воды для друга налить не может правильно. Вода внутри стакана оставалась неподвижной, идеальной, как в рекламе, но как дать воду человеку, который не может даже поднять голову? Как заставить его глотнуть, когда он давится собственным страхом? Бесполезный. Лишний. Окончательно и бесповоротно проигравший неудачник.