are you happy

Дом встретил Майса тишиной, смешанной с запахом осенней влаги, холодного камня и лёгкого дыма из камина. Лестница скрипнула под шагами, и в воздухе уже ощущался вечерний сумрак, мягко окрашенный последними лучами уходящего дня. — Ну наконец-то, — прозвучал знакомый голос. Глеб стоял у окна, скрестив худые руки на груди. Свет падал на бледное лицо, делая зелёные глаза ещё ярче, а пухлые губы казались почти неестественно мягкими на фоне строгих черт. Светлые волосы под каре слегка взъерошены, и в целом его внешность никак не выдаёт того, кем он является на самом деле: холодный, расчётливый, один из лучших в своём деле. Серёжа искренне улыбнулся, навалившись всем весом на брата, обнимая. Сердце чуть забилось быстрее: встреча с ним обычно была простым ритуалом, но сейчас мысли его были заняты Димой — загадочной «белой вороной» академии, и очень хотелось поделиться, но Майс совсем не знает, что о нём сказать Глебу. — Как дела? Привык к новому месту? — Не особо, а ты? — Вообще нет… Глеб внимательно посмотрел на брата, но не стал задавать лишних вопросов. Он всегда чувствовал, когда Серёжа что-то скрывает, и его взгляд, хотя и мягкий, был проницательным. Дмитриев не хотел грузить брата ещё кучей ненужного — им и так пришлось нелегко. — Серёж, чай пить будешь? Какие-то булки прикольные купил, тут недалеко кафешка хорошая, оказывается, есть. И вот всё вокруг снова погрузилось в эту тёплую, забвенную атмосферу того самого уюта. Квартира всё ещё была пустовата и необустроенна, никто из братьев даже не выбрал себе комнату. Серёжа откинулся на спинку кресла, руки всё ещё сжаты в кулаки, пока блондин заливал чай. Посуда звякнула о журнальный столик, и голубые глаза как-то резко встретились с разбитой скулой, скрытой за светлыми волосами. — Что это? Глеб отмахнулся. — Я спрашиваю, что это? Опять? Может, в следующий раз мне принесут чёрный конвертик, и я буду как Дима?! Голос Майса сорвался и предательски задрожал. Дмитриев всегда очень болезненно воспринимает эту работу Глеба, внутри он не может избавиться от глубокого страха потерять его. Парни очень близки, поэтому Серёжа всегда в курсе всех событий, и от этого к вышестоящему руководству он относится слишком неприятно, больше бесит несправедливость — что эти люди забирают самое важное: время. Как и ожидалось, блондин сделал вид, что не видит истерики: — Кто такой Дима? И почему — как он? Вопрос загнал в ступор. Майс опустил голову, чёрные волосы закрыли пол-лица. Мысли о Диме переплетались с холодом. Он чувствовал себя одновременно частью дома, рядом с братом, и совершенно чужим в своих собственных эмоциях, которые сейчас полностью захватил загадочный Ицков. — Он мой сосед по комнате с недавних пор, и он сирота… — Подружились? — Эм… нет. Он… не слишком общительный. Голубин тихо усмехнулся, будто читая его внутренний монолог. Но ничего не сказал. И Серёжа почувствовал лёгкое облегчение — хотя бы временное. Тёплый свет лампы едва разгонял тени, и дождь за окнами стучал мягкой ритмичной дробью, словно подбирая такт их разговору. Майс вздохнул, пытаясь подобрать слова. Он чувствовал лёгкий стыд за свои мысли и за то, как вёл себя в академии. Но с братом всегда можно быть откровенным. — Его все гнобят, избивают… — сделал паузу, чувствуя, как слова ложатся тяжёлым грузом на язык. — Я особо не вмешиваюсь. Просто наблюдаю. Блондин хмыкнул, едва заметно улыбаясь. — Ты всегда обращаешь внимание на таких. Почему, интересно? Всех жалко… — Не знаю… — Серёжа пожал плечами. — Он другой и… как-то притягивает. Даже несмотря на то, что я больше стою в стороне, чем помогаю. И… кстати, я подружился с компанией нормальных парней. Егор, Влад и Сеня. Они хорошие ребята, можно сказать.... — Хм, — Глеб приподнял бровь. — Короче, смотрю, тебе там интересно. И парень этот… он что, тебя раздражает? Или наоборот? Серёжа немного покраснел. — Он не раздражает. Просто… необычный. И да, иногда… он выводит меня из себя. Но в хорошем смысле. Сложно объяснить, я никогда не чувствовал такого… А ещё он выглядит прикольно, типа, и одевается, и… глаза такие, как у тебя… — Ты только будь аккуратнее, хорошо? Сказав это, блондин подвинулся ближе, кинув голову на острое плечо Майса, обняв под руку. Таким котёнком он мог быть только с Серёжей, хотя когда они только познакомились, даже не думал, что станут так близки. Отец Глеба легко разменял единственного сына на деньги, вручив его в руки людей другой стороны. И с десяти лет блондин попал на воспитание наёмников. Это было место, где жизнь становилась игрой на выживание, где правила диктовали не учителя, а те, кто обучал не знаниям, а навыкам, от которых зависит продолжение жизни. Где мальчишки, по сути, в первую очередь — просто пушечное мясо, а вот если у тебя есть талант — то уже другое дело. Психологический прессинг, физическое насилие, постоянная угроза жестокого наказания — вот что ждало его в этом «интернате». Глеб научился выживать, научился болеть и не кричать. Он знал, что его жизнь — реальная борьба за место под солнцем. В тринадцать научился стрелять. Это было единственное спасение. В мире, где мужчины были вооружены и жестоки, а не защищены законами или моралью, мастерство владеть оружием — билет в жизнь, а не в смерть. Мирон, человек, который был его наставником, понимал, что у Глеба есть что-то особенное. Он знал, что из этого хрупкого, молчаливого мальчика получится не просто хороший стрелок, а настоящий профессионал. И не ошибся. У Глеба был точный прицел, безупречная техника, и, несмотря на свою худобу, он умел быстро и ловко передвигаться, не оставляя никаких следов. Он был идеальным инструментом для того, чтобы решить вопросы, которые не решались другими способами. Первые задания начались, когда Голубину было 16 лет. Тогда он ещё не понимал, что значит быть убийцей. Он был просто машиной, и не было разницы между человеком, которого нужно уничтожить, и тем, кого нужно просто «ликвидировать». Тогда же впервые убил — собственные эмоции не имели значения. Блондин быстро влился, заслужил уважение. И со временем эта работа стала частью жизни. Глебу никогда не было себя жалко, и он не боялся смерти — до одного переломного момента. Мама и отчим погибли в автокатастрофе, родной отец к тому моменту уже был убит из-за долгов и наркотиков. Серёжа — сын отчима — остался один. Глеб уже был совершеннолетним, и как единственный «родственник», ему предложили взять опеку на себя. Он почти не задумывался — Серёжа хороший чел (так всегда думал). Хотелось дать ему другую жизнь — хорошую, не такую, как досталась самому Сименсу. Так как жизнь его была бесконечными командировками, рейдами и заданиями, с которых он возвращался домой не как победитель, а как сломленный человек, уставший от всего. Но теперь был смысл жить. Чем старше блондин рос, тем больше становился его невыносимый характер. На работе без него не обходилось ни одно успешное дело. Глеб знает — он умнее и хитрее, так что ругаться с начальством и получать — вошло в привычку. На этот раз блондину не повезло с Мироном. Он не согласился с приказом, который тот дал, и это привело к разборкам. Он поступил так, как считал нужным, потому что это было правильно — за это пришлось заплатить, впрочем побои там обыденность. Только если Глеб привык — Майс нет и вряд ли сможет. — Мне не нравится твоя работа, я скучаю… — Ты знаешь, я сейчас не могу ничего поменять, так что перестань ныть, Серёж. В груди брюнетa всё вспыхнуло, скрутилось — слишком много всего вокруг происходити он решил все же промолчать .Так они сидели в обнимку долго, пока в камине не догорали дрова. Выходные пролетели быстро, домашний уют делает серый понедельник ещё мрачнее, и нежелание ехать в академию — сильнее. Но Дмитриев не отчаивался — он скорее хотел увидеть Диму. Мокрый асфальт хрустел под кедами, когда Сергей закинул капюшон чёрного худи и выдохнул в серое небо. Над академией повис густой туман, обволакивая шпили и витражи. Он приехал чуть раньше. Комната встретила полумраком — плотно задвинутыми шторами. Тихо вошёл. Как и ожидалось, Ицков спал, уткнувшись лицом в подушку. Серёжа замер, чувствуя, как тонко внутри скручивается что-то знакомое. Волнение? Радость? Осторожная тяга — та самая, которой он стеснялся даже перед собой. Закрыл дверь чуть тише, прошёл и, не переодеваясь, бухнулся напротив. Улёгся на спину, закинув руку под голову, и какое-то время просто смотрел в потолок. Монотонный гул вентиляции, редкий скрип здания, приглушённые шаги в коридоре. Глаза сами снова нашли Диму. Повернулся боком, пристально наблюдая. Волосы растрёпаны на подушке, губы едва заметно подрагивают. Чужой, недоступный, неприятно красивый в своей отстранённости. По спине прокатило ощущение неловкости. Прикрыв голубые глаза, Майс постепенно проваливался в сон — послышалось шуршание одеяла, вздох. Он открыл глаза. Дима уже не спал. Он лежал так же, но глаза — зелёные и пустые — смотрели прямо на него. Без удивления, без смущения. Майс вздрогнул, взгляд забегал: — Доброе утро, — с неловкой улыбкой. Пауза. Долгая. Кай моргнул, будто обдумывал: — Доброе… ты давно приехал?, — голос хриплый, сонный, тёплый, очень приятный. — Недавно. Ты идёшь на пару первую? В ответ — лёгкий отрицательный кивок. Серёжа на секунду задумался — в тишине слышалось только тихое дыхание двух разных людей, разделённых двумя метрами. — Понял, — коротко. Дима не отвернулся, не спрятался в одеяло. Просто смотрел неприятно прямо. Такого взгляда Серёжа не выдержал— хмыкнул, пытаясь спрятать дискомфорт за привычной уверенностью: — Ты как рентген, реально. Смотреть так нельзя, я аж стесняюсь. Тот слегка приподнял угол губ, едва заметно: — Ты сам лёг и начал смотреть, — голос низкий, ровный, почти ленивый. — Чего смущаться? Серёжа дерзко ухмыльнулся. — Ну, на тебя приятно смотреть. Это было сказано легко — но внутри что-то кольнуло. Слишком честно ответил. Дима медленно сел, ноги поджал, локти на коленях. Волосы упали на глаза — он не стал их убирать. — Ты странный, — тихо. — Ты страннее, — Майс сел тоже. Ицков какое-то время молчал, разглядывая свою ладонь, пальцы, костяшки с тонкой кожей. — Просто не очень привычно, что у меня есть сосед. — Ну блин, извини, не всегда же тебе отстранённым фриком быть. Лёгкий смешок. — Типа с тобой так не получится, хочешь сказать? — Типа. — Иди на пару, Серёж, — откинувшись обратно в мягкие простыни как-то мягко и тихо. От этого «Серёж» сердце ушло в пятки — так странно. Кай всё ещё непонятный, но вроде бы идёт на контакт, и это радует. Дмитриев ещё пару секунд сидел. Внутри было странно — такое ещё никогда и ни от кого он не чувствовал. Идти никуда не хочется. Остаться бы с Ицковым и проспать до обеда. С тяжёлым вздохом всё же поднялся и вышел. В лекционной на дальнем самом ряду маячили друзья. Шумная тройка — всегда обезбашенная и с постоянной внутренней искрой. Рядом с ними было легко. Почти всегда. Едва Серёжа сел, Сеня тут же подтянулся к нему: — Бож, Серый, мы думали, он тебя съел. Влад подтолкнул его локтем: — Чё завис? Он конченый, мы за тебя переживаем. — Да нормально всё, мы даже не общаемся. Парни засмеялись. — Бля, смотри, Серый, он так выглядит… — Егор щёлкал пальцами, перебирая мысленно слова. — …заднеприводный он, — подхватил мысль Сеня. — Та ну… Смех звучал для Серёжи странно глухо . — Так он одевается так, эти волосы… бля, пирсинг… «Может, ты просто хочешь так же, но ссышь?» — пронеслось в мыслях Майса, хотя и озвучивать не стал. — Он не такой уж… — слова вышли сами. Троица заткнулась почти синхронно. Влад наклонил голову: — Ты это… защищаешь его? Серёжа не был уверен. Но образ бледного лица на подушке, чуть дрогнувший угол губ — вспыхнул так живо, что ответ стал очевидным. — Не знаю. Он, конечно, бесячий своим пафосом безразличным, но так — ничего плохого мне не сделал… — Лан, пох, ты ещё увидишь его истинное лицо. Он просто любит казаться ебнутым. Типа — «я особенный, не как все». Смех снова ожил, живой, с ленивой дерзостью. Они перешли на обсуждение новых кроссовок и того, куда собирается полететь Егор на каникулах. Серёжа подыгрывал, усмехался, вставлял комментарии — и всё же где-то под этой простой болтовнёй тлело что-то другое. Неотпускающее. Мужской туалет на третьем этаже — место, куда не заглядывают преподы. Стены — как в морге. Кафель в трещинах. Зеркала мутные. Постоянный запах сигарет и плесени. Ицков сидел там на подоконнике, облокотившись на резной карниз. В наушниках. Курил «Парламент», который вытащил у Шатохина с бардачка в воскресенье вечером. Был он не просто странный — был чужим в этом пространстве. Парни переглянулись. — Оп-па-а, — потирая ладони, удивлённо выдал Егор. Кай, заметив их, соскользнул с подоконника и хотел просто уйти — не встревая. Но путь преградили. Сеня встал первым — растянул наглую ухмылку, блокируя проход. — Чё это у тебя за сиги такие? — попытался вырвать, но Дима успел сунуть их в карман, дёрнул плечом, собираясь проскользнуть мимо. Егор тут же шагнул ближе, почти прижимаясь: — Куда торопишься? Ты вообще здороваться умеешь? Тишина. Ицков даже не поднял головы — лишь вдохнул чуть глубже. Внутри у него что-то привычно сжалось: как каждое утро, как каждый день. Он уже заранее готовил себя к этому — к рукам, к смеху, к боли, к запаху крови и к тому, что всё это надо просто пережить, пропустить сквозь себя. «Ещё пять минут. Просто». Серёжа стоял позади, слегка в стороне, и почему-то это всё опять резало изнутри. Он привык к их тупым приколам, но почему-то именно на Диму смотреть было неприятно. Может — потому что тот даже не сопротивляется. Может — потому что утром эти зелёные глаза смотрели на него так спокойно. Сеня щёлкнул пальцами перед лицом с татуировкой на щеке: — Эй! Я с тобой разговариваю. И тут что-то чуть качнулось внутри. Кай поднял глаза — медленно, будто это движение давалось тяжело. Смотрел на Сеньку в упор, без страха. Лицо — бледное, пустое, спокойное. Толкнул со словами: — Пройти дай. Троица замолчала. Даже воздух будто стал плотнее. — Чё он?.. — Егор приподнялся на носках. — Он чё, ответил? Влад дёрнулся от неожиданности, а потом рассмеялся.Дима сглотнул, почувствовал, что сделал лишнее. Внутри поднялась волна страха, но назад уже дороги не было. Серёжа шагнул вперёд: — Мужики, хватит, ну правда… Вы чё, по кругу одно и то же… Но Влад даже не повернулся к нему: — Серый, не лезь, если не хочешь марать руки, — сказал сквозь зубы, хватая Ицкова за волосы. Егор отобрал телефон, со всей силы кинул его на кафель — экран треснул, а затем ещё и наступил ногой. — Не надо… — вырвалось у Кая, но было уже поздно. Терентюк рванул его вниз, почти впечатав темя в острый край подоконника. В глазах вспыхнуло чёрно-белыми искрами, мир на секунду исчез. Когда он снова услышал звук — это был смех. Чужой, громкий, режущий. Егор пнул его в живот — со всего замаха, как футбольный мяч. Дима сложился пополам на холодном кафеле, захлебнулся воздухом, закашлялся, пытаясь вдохнуть, но лёгкие будто отказались работать. Его резко поставили на колени — за волосы. Сеня не бил — он наслаждался. Медленно, методично. Сначала — костяшками по скулам, чтобы звук был глухим. Потом — кулаком под подбородок, так что челюсть хрустнула, и голова откинулась назад. Телефон, валявшийся рядом, мигнул треснувшим экраном. — Глянь, какой тихий, — прошипел Влад, нагибаясь ближе. Его колено врезалось Диме в спину, прижимая к плитке. — Молчит . — Щас завопит, — ухмыльнулся Ракитин и ударил ещё раз. В лицо уже без колебаний. Кровь тёплой полосой стекла к губам. Кай чувствовал её вкус — металлический, горький. Тело дрожало то ли от злости, то ли от унижения. Он не хотел плакать, но глаза резало. И тут что-то оборвалось. Ицков понял: если сейчас не двинется — будет хуже. Намного. Резко дёрнулся — всем телом, не думая, как. Головой назад — в прямо по носу Егору. Что-то хрустнуло ,тот завыл, схватившись за лицо, и отпустил. Кай уже было поднялся, но крепкая рука обозлённого Влада вцепилась в капюшон, так что ткань под нажимом треснула. — Что-то ты заигрался, — сказал с усмешкой и со всей силы стукнул Ицкова лбом о раковину. Майс стоял, сжав руки в кулаки, весь подрагивая, смотрел на пол, залитый кровью: — Это слишком… а если он умрёт… И тут Дима, сам не понимая зачем, посмотрел на Серёжу. Глаза — зелёные, острые, уставшие. И выдохнул слова, которые ранили сильнее, чем хотелось: — Закрой свой рот, тупой придурок. Заебал мямлить и строить из себя невинность. Ты такой же, как все. Дмитриев открыл рот, потеряв дар речи. Щёки вспыхнули. Парни заржали ещё громче. Серёжа отвернулся, губы дёрнулись — неприятно больно было слышать это именно от него. Особенно после утра. — Я же… — Пошёл ты, — перебил Дима. — Ага, — Влад схватил его за ворот. — Сейчас ты пойдёшь. — Ты думаешь, что ты лучше нас, да? — задыхался Сеня, сжимая кулак. — Что ты, сука, другой? Да ты просто фрик ебаный. От нового удара Дима закашлялся, но молчал. Егор схватил его волосы и потащил к унитазу. Рассмеялся и без слов опустил лицом в воду. Громко, с плеском. Тот задёргался, но Ракитин держал Ицкова крепко за волосы, пока нажимал несколько раз на смыв. Парень внизу пытался сопротивляться, но это бесполезно — головой понимал. А Дмитриев понимал, что если сейчас не остановит это, то потеряет возможность наладить контакт с Димой. Но если защитит его — дружба с парнями под угрозой. Мысли крутились хаотично: что бы сделал Глеб? Глеб… он, если бы хотел… то разъебал тут всех. Что же, блять, делать… Пока он стоял и думал — всё было кончено. Напоследок Сеня оттянул Диму за волосы, сфоткал со вспышкой «чтобы красочнее было». Парни ушли, хихикая, довольные собой. Кай остался на холодном кафеле. Волосы липли к лицу, губы дрожали. Он просто смотрел в одну точку. Зелёные глаза светились, как две луны в тумане. Пол всё ещё холодил кожу — но холод перестал быть физическим. Он был внутри. Дима сидел, согнувшись, прижимая ладони к рёбрам, и дрожал так, словно по костям бежал ток. Чувствовал всё — каждую влажную нитку волос, налипшую на щёки, каждый рывок собственного дыхания, каждый удар, который всё ещё вибрировал в костях. Запах дешёвого освежителя, мочи, сырости — он впитался в кожу. В унижение. Но Ицков не плакал, хоть и хотелось. Слёзы были где-то глубже — не доходили до глаз. Но нижняя губа всё равно предательски дрожала. Серёжа какое-то время стоял в дверях — бледный, как будто его самого только что окунули. Потом сделал шаг. Ещё один. Тихо сел рядом прямо на мокрый пол. Колени — в воду, дорогие джинсы — в грязь. — Дим… — едва слышно. Никакого ответа. Только дыхание — рваное, измятое. Кай дёрнулся, будто его ударили снова, опираясь локтями о плитку, пытаясь отодвинуться, спрятать лицо, не дать ему видеть. Руки тряслись, скользили по воде и крови. — Не трогай, — выдохнул . — Просто… не трогай… пожалуйста… Дмитриев всё равно медленно протянул руку — пальцы дрожали от страха. Испачкались в крови, когда коснулись щеки. Осторожно взяв за подбородок, большим пальцем смахнул кровь, размазывая её по коже — потому что вытереть было нечем. — Посмотри на меня… пожалуйста. Дима резко откинул голову, сжал зубы, пытаясь удержать рвоту и истерику от обиды. А Майс не придумал, что сказать. Ни один правильный вариант не рождался. Только страх, вина и странная нежность. И тогда он потянулся ближе. Неуверенно. Неловко. Почти боясь себя самого —поцеловал. Ему даже не было противно — он чувствовал запах хлорированной воды на разбитых губах, и ему было плевать. Только страшно. Сам от себя он не ожидал подобного. Дима вздрогнул, вырвался настолько резко, что головой ударился о батарею. — Ты что творишь? — сорвалось с губ шёпотом. Серёжа замер, как от резкой пощечины .Губы дрогнули: — Я… — сглотнул, взгляд беспомощный, глаза блестят. — Я просто хотел… помочь. Хотел, чтобы ты… видел, что я не как они… Кай тихо и мерзко рассмеялся — так странно, так сухо, что этот звук больше напоминал кашель. Поднялся, опираясь ладонью о стену — криво, шатко. Злости не было — и это пугало сильнее всего. — Ты точно как они. Потому что тоже сделал то, что захотел. Не спрашивая . Серёжа потянулся снова к тонкому запястью, к хоть какому-то контакту. Кай отстранился. Мягко. Но окончательно. Тишина давила. Голубые глаза опустились в пол . Плечи сгорбились. — Прости… — прошептал. Кай качнул головой. — Не сегодня. И сделал шаг к выходу. Болела каждая клетка, каждая трещина на коже. Серёжа сидел на полу ещё долго, глядя на следы крови и впервые за всё время почувствовал не стыд перед другими — а стыд перед ним.