are you happy

Весь оставшийся день Дмитриев шатался по коридорам, потом завис в комнате отдыха — на старом кожаном диване, который хлюпал под весом. Он не мог решиться подняться в комнату. Каждый раз, когда представлял взгляд Димы, будто под ударом сводило живот. Когда совсем стемнело, всё-таки поднялся — ноги гудели невыносимо, вошёл в комнату почти бесшумно. Внутри было темно, только тусклый свет из коридора ложился полосой на пол. Пустая кровать, скомканное покрывало. И на столе — телефон Кая. Экран разбит паутинкой. Серёжа застыл. — …блядь… Он провёл пальцем по холодному стеклу, попытался включить, но старый айфон только «бжикнул» — экран не светился. Майс сел на край своей кровати, сгорбился. Ждал минут пять… десять… тридцать. Никто не пришёл. Комната давила пустотой. Внутри всё сжалось неприятным комком. Стыд. Вина. Злость — на себя. Наконец поднялся, натянул кофту, вышел. Шаги гулко отдавались по коридору. На улице пахло мокрым асфальтом и холодом. Прикурил. Затяжка обожгла горло слишком резко — хорошо, так надо. Обошёл корпус, заглянул во двор, за спортзал, к служебному входу. Никого. И только когда решил уже вернуться — заметил тёмную фигуру. Дима сидел на ступеньках заднего крыла корпуса. Порванный капюшон натянут, худые плечи дрожат едва заметно. Сигарета почти догорела. Дым таял в сыром воздухе медленно и вязко. Серёжа остановился в паре метров. Тишина между ними зависла. Ицков не поднял взгляд — он знал, кто пришёл. Майс медленно подошёл и просто сел рядом. Оба молчат. Оба дышат тяжело. Оба подавлены. Дмитриев нервно дёргал ногой. Собственное состояние было не лучше: горло стянуто, плечи напряжены, лицо горячее, пальцы холодные. В голове — один сплошной глухой гул. — Ты… че не заходил? Голос ровный, но в конце дрогнул. Серёжа выдохнул дым, смотря в темноту перед собой: — Не мог. Дима чуть повернул голову. Лицо освещено только рыжим отблеском сигареты. — Страшно стало? — без насмешки, просто устало. Майс весь напрягся, этот спокойный, мертвенно-тихий тон пугал сильнее крика. — Дим… — не знал, как правильно начать. — Я… я долбоёб. Ицков усмехнулся — коротко, безрадостно, болезненно. Серёжа опустил глаза, ногтем ковыряя холодный бетон под ступнями: — Я не могу нормально смотреть на всё это, понимаешь? — На то, как тебя…Как я…Как мы все… Глаза в темноте блеснули — зелёные, усталые, с синяками под веками: — Тебе стыдно за то, что ты ничего не сделал? Серёжа молчал. Лицо будто горело. — Да, — выдавил. — Пиздец как. Кай затушил бычок о железную ступень, бросил в темноту: — Ты не обязан был меня спасать…Да и я не просил. — Не хочу быть как они…я не такой.. Пауза. Долгая. Такое молчание почти невозможно выдержать. Дима смотрит на него пристально — слишком близко, взгляд такой, что хочется отвернуться. Но не возможно, словно прикован. Неожиданно Ицков чуть подаётся ближе. Губы тронула едва заметная, почти грустная тень улыбки. — Тогда докажи. Серёжа не подумал — просто кивнул. И в этот момент Дима сам потянулся ближе — почти лениво. Губы касаются угла рта — не целуют по-настоящему, а проверяют, позволят ли. Серёжа замер. Сердце — как молот. Воздух — рвётся. Губы близко, дыхание тёплое, влажное. — Ты всё равно испугаешься, — шепчет. Почти касаясь. Дмитриев выдыхает сквозь зубы: — Хочешь проверим? Дима не успевает ответить — только моргнул, Майс сам подался вперёд. Поцелуй вышел сначала неловким — холодные губы Димы, горячие —Серёжи. Секунда. Две. И что-то рвётся. Дима первым цепляется сильнее. Пальцы — ледяные, дрожащие — хватают за ворот, тянут ближе. Серёжа отвечает жёстче, чем думал: прижимает его к себе, почти придавливая плечом к мокрым ступенькам. Губы — влажные, голодные, угловатые. Вкус дыма, дождя, какой-то усталой злости. Дыхание у обоих сбивается, смешивается — горячее, прерывистое. Морось, которая всё это время не прекращалась, усилилась — дождь постепенно стал увеличиваться. Капли мочат волосы, лицо, но им всё равно. Ицков чуть отстраняется — всего на сантиметр, но Серёжа придерживает его за затылок, сжимая пальцами мокрые пряди, снова притягивает к себе, и поцелуй становится глубже, мягче. Дождь хлещет сильнее. Капюшон спадает, волосы липнут к вискам. Крыша Майса пропитывается мгновенно — холод пробирает до костей, но ни один не отстраняется. В темноте, на дальнем углу корпуса мелькает движение. Стоит неподвижная фигура — в тени козырька. Егор. Он остановился случайно — вышел покурить. Увидел — и замер. Но Серёжа с Димой не замечают. Не слышат. Не чувствуют ничего, кроме тепла рта и ледяного дождя на коже. Ракитин стоит несколько секунд, взгляд — как нож, вырезает контур их силуэтов в мокром полумраке. Просто наблюдает. Потом затягивается сигаретой, тихо, почти беззвучно, и делает шаг назад, растворяясь в тени. Ступеньки под ними холодные, но от того, как Дима прижимается бедром, у Серёжи внутри подкашивается что-то. Кай чуть прикусывает его нижнюю губу — едва. Майс отвечает каждый раз как голодный, углубляясь, жёстче, ладонью проводит по затылку — чувствует под пальцами влажные волосы — мягкие, скользкие от дождя. Ицков тихо выдыхает ему в рот. Воздух горячий, смешанный с дымом и страхом. Серёжа прижимает его сильнее, бедром — почти неприлично близко. Сквозь дождь поцелуй становится горячее, чем должен быть. Целуются так, будто мир вокруг развалился, и единственное, что удерживает их в реальности — это чужие мокрые пальцы на коже и дыхание в рот. — Пошли в комнату, заболеем, — хрипло шепчет Майс. Коридор был пустой — лампы гудели. Кай шёл чуть впереди, плечи подняты, руки в карманах. Серёжа — за ним, с каждым шагом думая о случившемся. Комната встретила полумраком — от штор тянуло ночной прохладой. Ицков молча сел на свою кровать, медленно стянул худи через голову — не глядя. Тень ложилась под ключицы, на тонкую шею, на свежие синяки. Серёжа смотрел и чувствовал, как что-то хрустит внутри. — У тебя… — голос сорвался. — Не болит? Там, где тебе… Не мог подобрать слово. Избивали? Унизили? Ломали? Каждый вариант звучал хуже предыдущего. Дима, не поворачиваясь: — Нормально. Но плечи дрогнули — так, что сразу Майс понял: не нормально. И от этого внутри что-то рвёт. Он сел на краю своей кровати, долго теребил кусок покрывала пальцами. Потом — медленно встал и сел рядом с Димой, так близко, что их колени почти касались. Тихо: — Хочешь… я рядом полежу? Пауза была долгая. Очень долгая. Ицков поднял взгляд. Зелёные глаза — не пустые сейчас, а тёмные, тягучие. не сказал «да», просто отодвинулся чуть в сторону. Серёжа лёг осторожно, матрас чуть прогнулся, их плечи соприкоснулись. Повисла тишина. Дыхание: одно ровное, второе резкое, сбивчивое — Серёжино. Не выдержав — пальцем коснулся синяка под рёбрами у Димы. Едва-едва. Тот вздрогнул, вдох сорвался. — Больно? — шёпотом. — Да, прикинь, — прохрипел Дима. — Не дави. Дмитриев провёл большим пальцем мягче — уже не по синяку, а по коже рядом. Потом выше — по рёбрам. И выше — цепляя линию груди через тонкую ткань футболки. Дима медленно выдохнул — воздух стал теплее между ними. — Ты реально переживаешь? — спросил тихо, будто проверяя. Серёжа чуть наклонился ближе, лбом почти к виску: — Да. Мне вообще херово от мысли, что ты ходишь весь в синяках, а я… ничего не сделал. Кай повернулся к нему, медленно — их носы почти соприкоснулись. Серёжа ощущал его дыхание так близко, что тело отзывалось дрожью. — Ты рядом сейчас. Это уже что-то. Их руки встретились почти случайно — но никто не отдёрнул. Пальцы переплелись — сами. Сначала неуверенно, медленно. Потом крепче. Серёжа скользнул ближе, грудью к плечу Димы. Тепло от них смешалось. — Я не хочу спать один. — Спи тут, — ровно, спокойно. Они лёгли плотнее — грудь к спине, ноги спутались под одеялом. Колено к бедру. Ладонь к животу. Дыхание в затылок. У Серёжи внутри всё горит и ноет одновременно — приятная боль, пугающая. Он чувствует каждую точку соприкосновения, будто кожа стала тоньше. — Дима… — Мм? — Если ты отдвинешься — я уйду. — Не двигаюсь же. И он действительно не двинулся. Наоборот — чуть сильнее прижался спиной. Согрелся. Расслабился, будто впервые за долгое время. Майс уткнулся носом ему в шею — осторожно, почти трепетно, коснулся губами кожи. Дима не двинулся. Только выдохнул — длинно. Они засыпали медленно. Вперемешку с теплом. Со страхом. С желанием, которое никто не сказал вслух.  После столовой Майс не хотел идти на зарубежную литературу, так как препод уж слишком нудный. Он искал кентов ,чтобы покурить и поскольку в комнате отдыха их не было, значит уже в туалете. Там обычно всегда тихо, но сегодня — было шумно и грязно. Дмитриев шёл к лестнице, когда услышал: — Ну-ка стой, рок стар, дай-ка посмотрим, что там у тебя такое интересное. Голос Сени. Смех Влада. И низкое, напряжённое: — О, а откуда деньги на сиги… Майс замер. Сердце ударило болезненно. Он шагнул ближе — и увидел: Диму прижали  к раковинам. Егор держал его за подбородок, запрокидывая голову вверх.  Сеня держал обе руки, сжав запястья железными пальцами. А Влад — самый мерзкий из троицы — стоял вплотную, заглядывая в карманы, скользя рукой слишком низко, намеренно, с издевкой. — Видели? Сиги дорогие, гитара бля новая… у тебя ж никого нет, — протянул Влад, ощупывая ткань на бедре. Он уставился прямо в зеленые глаза. — Ты чё, реально подрабатываешь? Покажи хоть, что там у тебя такое, что мужики за тебя платят. Смех. Грязный, липкий. Дима дёрнулся, пытаясь вырвать руку, но Сеня больно выкрутил запястья, пригибая  обратно к раковине. — А ну стой, — прошипел Егор, силой удерживая голову Кая. — Сейчас Влад проверит, какой ты у нас «талантливый». Терентюк протянул руку ниже, огладив бедра намеренно, медленно, наслаждаясь реакцией. У Димы глаза стали ещё светлее — от ярости и от бессилия. — За сколько дашь ? —,прошипел Сеня смеясь, глядя как омерзительно  Влад  лапает Кая по заднице.  Майса ударило электричеством. Желудок скрутило. Он понял одно: ещё секунда — и это перейдёт грань. Дикая ревность и чувство ответственности сделали свое. Он не знал, что будет хуже — видеть, что они делают с Каем или что он опять не сдержал слово  Влетел в толпу, как зверь. — УБЕРИ РУКИ! — сорвалось так, что даже стены дрогнули. Он схватил Влада за плечи и оттолкнул от Димы. Сеня, ошарашенный, ослабил хватку — Дима резко вырвал руку. Егор обернулся, не веря своим глазам. — Ты чё творишь, Серый? — процедил он. — С ума сошёл? — Не трогайте его, — голос Майса был хриплым, сорванным. — Ещё раз к нему полезете — я… — Ты? — Егор ухмыльнулся. — Ты нам угрожаешь? Серёжа почувствовал, как кровь кипит под кожей. — Да.  Мир замер на секунду. Хватило одного вдоха. Егор ударил первым. Кулак попал в челюсть — свет перед глазами рванулся. Сеня схватил его за  полосатую кофту , прижимая к стене — удар в живот, ещё один. Влад, злясь на то, что его оттащили, выстрелил коленом в бок. Серёжа согнулся, кашляя, но попытался подняться. Драться он умел — брат учил, но троица была больше, тяжелее, злее. — Хули ты лезешь ? , — прошипел Егор, прижимая его к полу. Кай  стоял, держась за локоть: — Хватит… — произнёс тихо, — Отпустите его. — О, шлюха разговаривает! — Сеня засмеялся. — Смотри-ка.  Серёжа попытался поднять голову: — Заткнись, сука… ,— выдохнул. — А ты я смотрю героем себя почувствовал. Холодный бетон ударил в затылок, воздух вышибло из лёгких. — Ты охуел, — процедил Сеня сквозь зубы. — Ты ради этого выродка решил нас предать? — Ради того, чтобы не быть похожим на вас, — Серёжа усмехнулся, но голос дрогнул. — Вы ебаные шакалы.   Удар прилетел резко — по щеке, с хрустом. Ракитин присвистнул, и двое сзади заржали. Может, вы с ним, а? — нарочито развёл руки, изображая мерзкий намёк. Майс рванулся вперёд, толкнул Егора, но тут же схлопотал по рёбрам. Боль прострелила бок, дыхание перехватило.  Дима отдернул того от Серёжи, но Влад вовремя подоспел: — Что это ты творишь?— процедил оттянув Кая за волосы на лестничный проем.  Сеня и Егор навалились гурьбой — не избивая до крови, но давя, прижимая, загоняя в тупик. Это была не драка просто пытались показать Дмитриеву место.  — Запомни, Серёг, — наклонился Ракитин так близко, что горячее дыхание обжигало лицо. — Ты с нами или ты никто. Если ещё раз полезешь за этого дохлого ублюдка — сам станешь как он. Тварью для харчков.  Майс молчал. Внутри бурлила ярость, понимал: если еще кинется, его просто сломают. — Подумай хорошенько, — бросил Сеня на прощание. — Мы тебя пока жалеем. Шаги растворились в пустом коридоре. Серёжа остался один, с горящей щекой и рёбрами, где всё ныло. Он сжал кулаки так, что ногти впились в кожу. Перед глазами стоял Дима — бледный, с фирменным холодным взглядом  и чем сильнее болели удары, тем яснее Серёжа понимал: назад пути у него уже нет. Ицков вломился в туалет тогда, когда Терентюк отпустил его и те ушли.  Он присел, коснулся пальцами худого плеча. — Серёж… — голос был тихим, почти непонимающим.   Тот морщась от боли, посмотрел на него снизу вверх, сглотнув  кровь. — Это уже было слишком.. Кай замер. И в этот миг он выглядел не злым, не колючим, а растерянным и по-настоящему живым. — Придурок, — прошептал едва слышно. — Но… спасибо. Серёжа ухмыльнулся сквозь боль: — Пожалуйста…. И Кай впервые за всё время — едва заметно, но всё же — улыбнулся. Дмитриев провёл ладонями по щеке — кожа горела, в груди что-то пульсировало, ломкое и злое. Пустота накатила резкой волной. Такой странной будто всё внутри вычерпали до дна как из колодца.  Он смотрел на свои руки. Сбитые костяшки дрожали едва заметно. И только сейчас дошло: он действительно пошёл против них. Против всей стаи. И не жалеет. Пятничный вечер давил на город серыми облаками, воздух был сырой и тяжелый, а листья под ногами скрипели, словно предвестники чего-то неприятного. Дима сидел на подоконнике своей комнаты, облокотившись на холодный стеклянный подоконник. Он ждал Артёма, но каждый раз, когда слышал шум машин на улице, сердце замирало — а вдруг он снова не придет? На улице, напротив здания, где обычно ждала компашка, Серёжа курил, стоя спиной к стене. Курящие, болтающие ребята мелькали вокруг, но сегодня всё выглядело иначе,двор шумел: родственники толпились у ворот, машины подкатывали одна за другой, люди перекликались. Майс стоял сбоку, у бетонного угла корпуса, прикрывшись капюшоном, и ждал такси. Белый «мерс», как обычно, задерживался. Чуть поодаль маячили трое — Егор, Влад и Сеня. После случившегося им по зарез нужно было к нему «подойти поговорить»: выяснить, что он надумал, будет ли извиняться, или совсем уже обнаглел и возомнил себя героем. Майс прекрасно видел, как они косятся. Егор — напряжённый, Влад — злой, Сеня — в своей обычной туповатой веселости, но с прищуром шакала. Он втянул дым, делая вид, что не замечает. И вдруг шум вокруг будто приглушился. Через поток людей к воротам медленно подкатил чёрный, полностью затонированный Range Rover. Тяжёлый, дорогой, тусклые фары пробивали серую дымку, и Дима в окне невольно напрягся. Машина остановилась у тротуара, и дверь открылась.  Сергей моргнул. У него внутри что-то неприятно дёрнулось: его забирают на белом «мерсе». Всегда. А эта машина…чужая. Было удивительно когда из неё появился Глеб. В кожаном бомбере, в черных  перчатках. Светлые волосы, выбивающиеся из-под капюшона. Выражение лица — пафосное ,как обычное Серёжи, да и вид в целом был у блондина будто он тут царь и бог.  Даже издали было видно, насколько он властен и опасен. Дмитриев сам напрягся: обычно Глеб работал до субботы, а сегодня была пятница. Тем временем, Егор, стоявший чуть в стороне, узнал блондинку сразу.  — Блядь… Это… это КТО тут? Он чуть подался вперёд, глаза расширились. — Это ж… холодный сименс … Влад нахмурился: — Кто? Сеня фыркнул: — Название холодильника какого-то. — Ты тупой? — Егор прошипел  в лицо. — Это Сименс. Сименс, блядь. Он как мой Олег PMC, — понизил голос. — Это частная военная компания, если вы не в курсе. Влад перестал ухмыляться. Ракитин продолжил — быстрее, нервнее: — Он не просто жёсткий. Он… лучший у них там. Олег говорит, что начальство чуть не молиться на него . «Если Сименс берётся — дело закончено». Так они говорят. Псих короче. В  голосе мелькнуло уважение, перемешанное с ужасом. Сеня оглянулся на Глеба: — А нахуя… он тут? Егор дернулся подбородком: — Да к кому… — он осёкся. Потом прошептал: —  ну нахер … Глеб взглянул в их сторону — точнее, чуть левее, куда-то рядом. И только тогда троица заметила: Серёжа стоит буквально в нескольких метрах. Голубин поднял руку и коротко махнул ему. Дмитриев распахнул глаза, замер на секунду… а потом сорвался с места. Он прыгнул на Глеба почти с разбега, не выдержав больше этого странного смешения облегчения и радости. Обнял его крепко, сдавив плечи брата своими руками. Дождь моросил  им в спины, мокрые листья скользили под ногами, но Серёжа не замечал ничего вокруг — лишь тепло и близость того, кто был так важен. Глеб сначала замер, его холодный взгляд был направлен прямо вперёд, но затем опустил руки, обнимая брюнета в ответ. Холод его пальцев слегка шокировал, но Майс всегда знал: за этим внешним спокойствием скрывается забота и настоящая привязанность. — Ты… слишком холодный, — улыбнулся, слегка посмеиваясь сквозь объятия, прижимаясь. — А ты слишком горячий, — спокойно, но с мягким оттенком в голосе, ответил Глеб. — Но… я рад, что ты рад. Серёжа слегка отпустил его плечи, чтобы взглянуть в глаза, и снова потянулся, проводя рукой по спине, проверяя, ощущается ли тепло под холодной бронёй внешности. Глеб не отстранился, его руки, пусть и крепко сжатые вокруг Майса, были мягкими и принимающими. Компашка, стоявшая поодаль, затаила дыхание.  — Пошли в машину, холодно.  Блондин открыл дверь, присел на водительское сиденье и на мгновение остановился, осматривая пространство вокруг. Тишина с дождём создавали ощущение, будто весь мир замедлился. И тут он вдруг заметил чьё-то отражение в окне — тонкий силуэт за стеклом, едва заметный в полумраке. Зеленые глаза сузились, и внутри промелькнула мысль, почти забытая и мгновенная: «Кого-то он мне напоминает…» Глеб замер, не двигаясь, и на мгновение в его холодном взгляде появилось что-то необычное — странное. —Что за … Но договорить не смог, из странного транса вывел Дмитриев, который  снова улыбаясь  — открыто, искренне, счастливее, чем обычно — нырнул в салон, прислоняясь лбом к плечу, глубоко вдохнув запах  сигарет и ванили.   — Что у тебя с лицом? — Да так... Я соскучился… — тихо пробормотал Майс, снова обнимаясь.  Голубин едва заметно кивнул, прикоснувшись лбом к его голове. — Все-таки защитил изгоя? — с усмешкой. — Ага… Range Rover тронулся и растворился в тумане.