are you happy

Улицы опустели, дождь стих, но ночная сырость ещё держалась в воздухе. Компашка разъехалась, Серёжа уехал с Глебом, и теперь Дима снова остался один. Он сидел на подоконнике, прислонившись к стеклу, и наблюдал за мокрым асфальтом. Сердце сжималось от грусти и лёгкой обиды: он ждал Артёма, надеясь, что тот не опоздает, но с каждой минутой верилось всё меньше вообще в то, что тот приедет. И вдруг вдали, между тёмных домов, засветились фары чёрной «тойоты». Ицков мгновенно напрягся, будто весь мир замер. Машина подъехала, и из неё вышел Артём Сергеевич, немного запыхавшийся и с лёгкой неловкостью в глазах. Кай сорвался и бросился на улицу — ему было плевать на куртку и на боль, что всё так же отдавала по рёбрам. — Прости, что так задержался, — тихо сказал, подходя к Диме. — Не хотел заставлять тебя ждать. Ицков кивнул, пытаясь скрыть расстроенность, но сердце уже дрожало от того, что Артём наконец здесь. Когда мужчина обнял его, это было тепло, уверенно, с лёгкой игривой ноткой — словно тонкий намёк, на который Дима сразу отозвался. Он не отстранился, хотя ещё недавно внутри всё было грустно и обидно. — Всё в порядке… — едва слышно выдохнул, ощущая, как руки Артёма обнимают его. — Что у тебя с лицом? — Артём всмотрелся внимательнее, с огромным удивлением. — Это… чё за ебаный пиздец? Он медленно поднял руку, боясь лишний раз дотронуться, и пальцы едва коснулись посиневшего лба и скулы — осторожно. — Это не синяк… это же… — голос сорвался, стал ниже и жёстче. — Это тебя просто отъебашили. Половина лица цвета асфальта, твою мать… — он сделал резкий вдох, отвёл взгляд на секунду, пытаясь не дрожать, но получалось плохо. Да, он знал, что Ицков там не в лучшем положении, но такого не видел никогда. Кай поморщился, опустив голову и пряча лицо — точнее, попытался спрятать за волосами, но такой кровоподтёк не заметить невозможно. Зелёные глаза заблестели, но не от жалости к себе, а как-то злостно. — Ничего. Всё как обычно. Ты всё время говоришь: «Потерпи, потерпи». А сколько можно уже? Может, ты врёшь? Шатохин крепко сжал его запястья — Кай осёкся и замолчал. — Всё будет. Таланты уйми. Почему я не мог до тебя дозвониться? — Телефон сломали… — Ебануться. Шатохин выглядел спокойно, хоть злость мелькала в голубых глазах. В машину сели молча. Внутри — запах кожи сидений, смешанный с лёгкой прохладой ночи. Дорога домой была тихой, почти уютной, хоть Дима всё нервно теребил кофту и бесконечно дёргал ногой. И вот, когда уже подъехали, Артём вдруг повернулся с лёгкой улыбкой: — Я подготовил кое-что для тебя. — Это из-за этого ты опоздал? — Можно и так сказать. На заднем смотри. На диване сзади лежала чёрная коробка — широкая, плоская, тяжёлая. Внутри оказался новый мак — металлический, блестящий. — Для тебя… — тихо произнёс Шатохин. — Чтобы ты нормально занимался своими хобби… Ицков почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло: не только от подарка, но и от того, как мужчина смотрел на него, будто видел все эмоции, даже те, что он пытался скрыть. — Мне неловко… да и ты только недавно купил гитару… — И что? Мне ничего для тебя не жалко. Кай не удержался и обнял Шатохина, чувствуя, как сердце слегка успокаивается, а грусть постепенно уступает место теплу. — Спасибо… — пробормотал, прижимаясь. — Правда… спасибо. Артём лишь слегка улыбнулся, крепко сжимая его в ответ, будто обещая, что теперь всё будет иначе. Хотя ночь была всё такой же холодной, а осенний ветер ещё шуршал за окнами, внутри машины царило что-то своё — личное, почти домашнее и одновременно тревожное. Ворота тихо закрылись за машиной со скрипом. Дима выбрался наружу первым, чувствуя, как влажный воздух липнет к коже. Дом выглядел почти нереально в тусклом свете фонарей: мокрая плитка блестела золотистыми разводами, окна отдавали мягким голубоватым светом, будто внутри уже ждали. Артём шёл следом, держа коробку с ноутбуком под мышкой. Внутри было тепло, даже жарко после сырости. Дом встретил мягким светом из-под лестницы, запахом древесины, дорогого кофе и чего-то ещё — тонкого, знакомого, что всегда ассоциировалось у Кая с Артёмом. Наверное, одеколон. Или просто он сам. Шатохин молча снял с Димы мокрую куртку, медленно, почти церемонно, пальцами проведя по плечам. Кай вздрогнул, чуть замялся. — Проходи в гостиную. Ты как-то говорил, что хочешь грузинской кухни — ну, я вот всё купил. А ещё… у меня тут сделка была успешная, так что отметим. Бизнес в гору, скоро всё наладится. Пол под ногами пружинил, комната утопала в мягком золотистом свете настенных бра, от которого всё вокруг выглядело теплее. В центре стоял большой белый кожаный диван — гладкая поверхность светилась в огнях камина. Рядом — низкий стеклянный стол, на котором уже лежали разложенные контейнеры с едой: хачапури, острый аджапсандал, куча зелени, соусы, аккуратно нарезанные кусочки мяса в глинтвейновом запахе специй. Всё было ещё горячим; пар еле заметно тянулся вверх. Шато поставил туда же бутылку Hennessy XO. Он, как всегда, был спокойным и уверенным, с этим своим вечным вайбом похуизма. Ничего спешного, ничего лишнего. Всё под контролем. И Дима рядом — тоже. Сам Кай чувствовал себя неловко, стоял, теребя рукав, не зная, куда деть руки. Внутри всё дрожало от неуверенности и неловкости. Эта бесконечная смена обстановки заставляла вставать в ступор. — Ну что ты мнешься? Садись, — прозвучало лениво, и это даже не выглядело как просьба — скорее как факт, который просто нужно выполнить. Дима послушно опустился на белый диван. Тот оказался неожиданно мягким, почти проваливающимся, и тело само чуть расслабилось — хотя внутри всё так же вибрировало от волнения. Артём сел рядом, ближе, чем нужно. Не вплотную, но так, что Дима кожей чувствовал его тепло. Лёгкий запах одеколона, дорогого приторно-тяжелого , смешивался с ароматом еды и дымком камина. Нервы натянулись ещё сильнее. — Расслабься, — бросил Шато, наливая в два бокала коньяк. Тон у него был почти насмешливый, но без злобы. Внутри всё скручивало — очень больно было смотреть на Кая: на синяки, на эту сутулость, на вечно опущенный взгляд. Вспыхивала вина на самого себя — что плохо старается, что мало показывает заботу и не может в полной мере показать, как можно жить нормально. Мужчина сам себя одёрнул: «Скоро всё наладится». Дима попытался развернуть плечи и сделать вид, что всё нормально, хотя руки всё равно дрожали. Артём это заметил — конечно заметил — и только чуть хмыкнул, не делая из этого проблемы. Протянул бокал: — За удачу, — сказал, не отводя взгляда. — И за то, что ты здесь. Кай поднял глаза — и наткнулся на спокойные голубые. Глотнул — коньяк обжёг всё внутри. Поморщился. — Фу, блять… Мужчина засмеялся, откинувшись на спинку дивана: — Извини. Давай разбавлю. Я чутка подзабыл, что ты не пил…Закусывай, а то разнесёт. Дима втянул воздух. Сердце билось слишком быстро. Он злился на себя и на то, что никак не может унять дрожь в руках, надеясь, что Шато не заметит. Но заметил. Конечно. Артём протянул руку и осторожно коснулся его щеки — той, что была в синяке. Пальцы едва скользнули по коже. — Ты чего такой забитый? Нужно было раньше сказать нормально, а не как обычно, Дим… — Ты бы разозлился, — тихо, не поднимая взгляд. — Я и так зол. Но не на тебя. Кай чуть дрогнул. Он чувствовал себя маленьким и растерянным рядом с человеком, который держался так, будто мог поднять весь мир одной рукой, несмотря на то что сам по росту упирался Ицкову максимум в плечо. Артём выдохнул коротко, раздражённо — на себя, на ситуацию, на всё. — Иди сюда. — Чего? — пролепетал Кай, не понимая. Шатохин чуть нахмурился, будто удивляясь самому вопросу. — Я говорю — иди сюда. Он хлопнул рукой по своему бедру, как будто это было самое логичное место. Дима едва не поперхнулся воздухом. — Ты… чё… — запутался в словах, пытаясь вырубить нервную дрожь. — Я… я… Мужчина фыркнул — коротко, ухмыльнувшись краем губ: — Ты дрожишь как котёнок, которого выкинули на улицу. Он подался вперёд и, не дожидаясь разрешения, аккуратно, но уверенно взял его за тонкое запястье — крепко, потянул к себе с той настойчивостью, от которой у Ицкова всегда отключалась воля. Одним движением — и Дима оказался у него на коленях, чуть боком, будто легонько придержанный. Кай замер, краснея до корней волос. Дыхание сбилось, глаза метнулись куда угодно, только не на Шатохина. — Боже… — прошептал, пряча лицо в ладонях. — Мне неловко… — Ты просто маленький и нервный. Привыкай. Я же рядом. Артём чуть потянул его ближе, прижимая к себе. Дима не отстранился. Наоборот — руки скользнули по плечам, слегка задерживаясь на спине. Сердце стучало так, что казалось — слышно вовсю. Он тянулся к нему, обнимая крепче, позволяя себе чувствовать эту странную безопасность. — Ты… красивый, — прошептал Артём, выдыхая, голос его звучал мягко, обволакивающе тепло, — и… милый. Дима растерянно сглотнул, в груди зародилось нечто большее, чем просто смущение — предчувствие. Руки его дрожали, робко обвивая мужчину, пальцы нервно блуждали по спине, плечу. Артём ответил мягко, ласково очерчивая талию, опускаясь к бедру, наблюдая за волнением, проступающим на лице подростка. Он видел в глазах Димы что-то не поддающееся укрытию, и понимал — тот готов шагнуть дальше, но пока лишь касался края, осторожно испытывая границы. Наклонившись, мужчина медленно, невесомо коснулся губ — и поцелуй родился долгий, мягкий. Дима сразу ощутил тепло, нежность и уверенность, исходящие от Артёма, но вместе с этим — странный, едва уловимый трепет, который, словно искра, разгорелся в пламя. Он на мгновение растерялся и тихо кашлянул в поцелуе. — Откуда ты так хорошо целуешься, а? — выдохнул Шатохин, скорее в изумлении, чем в упрек. Щёки Ицкова вспыхнули еще ярче, он неловко захлопал глазами. Пальцы Артёма, словно невзначай, зацепили край футболки, очерчивая линию по спине и медленно поднимая ткань вверх – торопясь, но не грубо, снял её. Дима замер, кожа мгновенно покрылась мурашками от прохладного воздуха, и на миг он утратил дар речи. Его глаза широко распахнулись, зеленые, как осенние листья, пропитанные дождем, и этот взгляд, чистый и невинный, приковал Артёма к месту. — Тише… — прошептал мужчина, успокаивающе поглаживая его плечо, — всё в порядке. Я здесь, и ничего плохого не случится. Кай едва заметно кивнул, дыхание сбивалось, но он позволял себе быть ведомым, хотя в глубине души терзался сомнениями, правильно ли это. Вся эта ситуация казалась ему одновременно волнующей и неправильной. Руки его дрожали, но не отталкивали Артёма, наоборот, обвивали его, ища опору, тепло и близость, в которых он отчаянно нуждался. Правда не в таком смысле, но других вариантов нет. Шатохин не мог оторвать взгляда от этих зелёных глаз, в глубине которых вспыхивали отголоски воспоминаний, которые он так старательно пытался похоронить. И от той искренности, что исходила от Димы, его сердце замирало. Мужчина ощущал всё: дрожь, участившееся дыхание, слабую нерешительность, смешанную с готовностью отдаться новому, неизведанному. Его взгляд скользнул по лицу с татуировкой, останавливаясь на глазах, полных паники и возбуждения. Он не пытался скрыть восторга и собственного желания, что плескались на дне души. Внутри всё горело, но он сохранял уверенность и нежность, наслаждаясь тем, как Дима откликается на прикосновения. Медленно провёл рукой по бедру, затем плавно скользнул под ткань джинсов, деликатно изучая реакцию, но при этом не теряя контроль над ситуацией ни на секунду. Каю стало неловко, стыд сковал движения, он попытался упереться в грудь, но вышло слабовато: — Артём… это… не… — Расслабься, всё хорошо, — прошептал перебив и целуя его в висок. Рука уверенно скользнула ниже, нежно и бережно обхватывая полувозбуждённую плоть. Дима вздрогнул, прерывисто дыша, глаза распахнулись ещё шире. Сердце колотилось в унисон с каждым осторожным, но точным движением Артема. (Мужчина хитро выстраивал тактику. Он хотел, чтобы этот опыт остался полностью во власти Димы, чтобы тот запомнил каждую секунду, а в будущем сам жаждал близости, чтобы не быть инициатором самому). Шатохин плавно менял ритм и интенсивность прикосновений, чувствуя, как плоть под его рукой быстро стала твердой ,аккуратно провел большим пальцем по головке, размазывая выступивший предэякуляр: — Кто-нибудь уже делал тебе так? — Н… нет… — выдохнул Дима, дрожа всем телом, щёки его пылали, а воля растворялась в волне ощущений. Неловкость и стыд смешались с острым, сладким возбуждением – он не мог отвести взгляда, не мог оттолкнуть руки Артёма, не мог унять дрожь, пронизывающую до кончиков пальцев. Хотя где-то в глубине души боролся с этим желанием. Но лишь закусил губу, тихо прошептав: — Пожалуйста… И мужчина нежно улыбнулся, чувствуя, как его стратегия приносит плоды: Дима сам просил продолжения, полностью доверялся, полностью отдавался во власть чувств. Он слегка усилил движения, лаская его тело, видел каждую дрожь, каждый вздох, и это распаляло ещё больше. — Да, вот так… — прошептал он, и пальцы его скользили по коже, вызывая тихие стоны. Артём внимательно наблюдал за ним, постепенно наращивая темп прикосновений. — Ещё немного… Он аккуратно подталкивал Диму к вершине наслаждения, не сводя глаз с его лица – полуоткрытый рот, зажмуренные веки, напряженные мышцы. Крепкие руки уверенно направляли к цели. Кай вскрикнул, подавляя звук, тело его содрогнулось, и долгожданная волна накрыла с головой. — Ой… — тихо выдохнул Артём, слегка улыбаясь, — Дим, ты всё запачкал… — и, потянувшись к столику, взял салфетки, аккуратно вытерев руки. Затем нежно обнял Ицкова, успокаивающе поглаживая по спине и затылку — легонько чмокнул в лоб. — Ступай к себе в комнату, отдохни. Кай не смог ничего сказать, только покорно кивнул, шагая в свою комнату ватными, дрожащими ногами. — Сладких снов, детка, — ласково произнёс мужчина, снова откидываясь на диване и включая телевизор. Дима долго всматривался в своё отражение в зеркале, пристально изучая себя. Странное, неприятное чувство поселилось в его душе. Он не видел в себе ничего особенного, ничего такого, что могло бы привлечь внимание Шатохина и Дмитриева. От этого росло чувство использованности, ненужности. Он вспомнил о Сергее, о его нежных объятиях, когда засыпал в белоснежных простынях, и в душе возникла тоска, похожая на опустошение. Хотелось плакать, но слёзы сидели где-то глубоко — не желая выходить.