are you happy

Комната наполнилась полутьмой — только мягкий свет настольной лампы выхватывал из тени разбросанные тетради, худи, неубранную постель. Маис лежал на спине, руки под головой, и в который раз за вечер уткнулся взглядом в потолок. Перед глазами мелькал образ Кая: его бледное лицо, эти зелёные глаза, которые вблизи почему-то казались ещё глубже; мягкий вздох; тёплое дыхание; прикосновения — такие осторожные и этот поцелуй — неловкий, но такой настоящий, что у Серёжи до сих пор дрожали пальцы, стоило только вспомнить. Он провёл ладонью по губам — как будто там ещё остался привкус поцелуя. Сердце снова ухнуло вниз, неприятно сладко. — Блядь… — тихо, почти шёпотом. Прикрыл глаза. Внутри всё задрожало, в боксёрах постепенно росло напряжение. Майс вздохнул, уши загорелись красным. Он сунул руку, закусил губу, подрагивая, хотел подрочить, но телефон резко завибрировал. Раздражающе, громко, как будто специально. — Сука… что за хуйня? СМС от Егора. Сердце замерло. Сообщение одно. Короткое. Холодное: «Серый. Я видел, как ты его целуешь.» Дмитриев словно оглох. В комнате стало так тихо, что даже собственное дыхание звучало громко. Пальцы сжались вокруг телефона. Жар ушёл из груди мгновенно, будто ледяной водой окатило. Строчка горела прямо в глазах. «…как ты его целуешь.» Тошнота поднялась откуда-то из живота — смесь страха, злости, паники и ещё чего-то нового, липкого. Серёжа сглотнул. Челюсть как будто свело. Он медленно сел на кровати, опустив ноги на холодный пол. Экран снова вспыхнул — Егор печатает. Сердце глухо ударило. Снова СМС: «я не буду лезть и говорить никому , это твоё дело»… Майс выдохнул. Но унять нервоз не получалось. Поднялся, открыл окно и закурил. Сквозняк холодил ноги. В дверь тихо постучали. Сигарета обожгла пальцы, он коротко всхлипнул от кашля, прижал руку к синему боку. — Серёж… ты чё, спишь уже? Брюнет вздрогнул. Он замер. —Блядь. Глеб,—прошептал под нос. Резко обернулся, будто его застали за чем-то грязным, запретным. На секунду дыхание пропало — ни вздохнуть, ни слово вытолкнуть. Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть жар с кожи, затушил сигарету, встряхнул пальцы. Комната всё ещё пахла злостью, табаком и чем-то липким от паники. Тихо подошёл к двери и только тогда понял, что руки дрожат. Не от страха перед братом — от всего сразу: от Егора, от того поцелуя, от того, что внизу живота ещё пульсировало напряжение. Щёлкнул замок. Глеб стоял в коридоре — бледный, чуть растрёпанный, в чёрной растянутой кофте, с глазами, которые всегда видели больше, чем говорил. На скулах — следы недавних синяков, спрятанных под светлыми волосами. Пахло улицей и холодом. — Ты чего… — блондин нахмурился, шагнул ближе, заглядывая в лицо, в глаза, будто считывал то, что Серёжа до смерти пытался спрятать. — Ты плакал? — тихо. Без обвинения. Без насмешки. Но прямо в сердце. Дмитриев резко отвёл взгляд. — Да нет, просто… я спал почти. — Ага, конечно, — Голубин толкнул дверь и зашёл внутрь без разрешения, закрыв за собой. — Комната воняет дымом, ты весь красный, тебя трясёт. Он повернулся к брату: — Не можешь отойти? Серёжа вздохнул, чувствуя, как всё внутри застревает комом. Глеб никогда не давил. Ему и не надо — от его пристального, ледяного взгляда сыпался сам. — Да… ты чего хотел? Блондин смутился, опустив взгляд. По коже Майса прошли мурашки. — Можно я посплю с тобой?… Это было очень удивительно и странно. Сразу в голове закрались странные и сомнительные мысли, подступала тревога. Майс нахмурился. — Что случилось? — Ниче… — грубо, но тихо. Серёжа всмотрелся в него внимательнее — в ту непонятную дрожь по плечам, в то, как он неуклюже мнется и щелкает пальцами. Что-то было не так. И это «что-то» висело в комнате плотным серым смогом, который не рассасывается даже при открытом окне. — Ложись, — наконец сказал, выдохнув. Он сделал шаг назад, пропуская брата дальше. Глеб прошёл молча, не поднимая глаз, сел на край кровати. Только сейчас, когда свет от торшера отразился, разбитая губа блондина стала видна. У Серёжи внутри всё растянулось в тонкую, неприятно натянутую струну. Он закрыл окно, задвинул занавеску. Комната снова стала их маленькой пещерой: тёплой с запахом табака— тяжёлым дыханием. Сименс медленно лёг на бок, скрючившись, как маленький. Серёжа улёгся рядом, аккуратно обняв, и положил голову тому на затылок. Внутри всё рвалось, как и у блондина. Обоим хотелось плакать, но что-то, как камень, сдерживало внутри. Минуты тянулись долго, липко. Ночь звенела тишиной. — Глеб… обычно ты мне так всегда говоришь: ты можешь мне всё рассказать. Правда. — Не хочу. Плечи едва заметно вздрогнули. Он уложил ладони под щёку. — Это из-за работы?.. — тихо повторил Майс. Тишина отозвалась глухим эхом. Потом — едва слышный, сорванный вдох. Глеб вздрогнул сильнее. — Серёж… не лезь, ладно? — почти шёпотом. — Да блядь, сколько можно? — сорвалось грубо. Глеб сжал пальцы так, что костяшки побелели. Он замер, будто его поймали на чём-то, что он прячет даже от себя. А Серёжа сел, опираясь локтем о матрас. — Скажи мне. Пожалуйста. Тот молчал так долго, что казалось, он не ответит. Что уйдёт снова в себя, как делает каждый раз — в ту холодную раковину, куда сложно достучаться. Но сегодня что-то треснуло. Губы его подрагивали. — Меня вызвали опять на ковёр… он… Майс замер, сердце ударило больно. — И всё как обычно. Я слушал, какой я мразь, какой плохой… а потом он сказал, что отправит на границу. У нас тогда не будет денег… и это будет просто пиздец… «Пятница началась у Сименса, как начинается любая плохая пятница — с короткого звонка, который не оставляет выбора. “К Мирону. Срочно.” Глеб уже знал, чем это пахнет. Знал ещё до того, как переступил порог бетонного коридора, где стены впитывали в себя чужие стоны, угрозы, кровь и грязные секреты. Он ослушался… уже много раз ослушался — играл с огнём, одним словом и прекрасно это понимал. Коридор тянулся тёмным тоннелем к комнате, которую они называли «кабинетом», хотя на кабинет она была похожа только столом и запахом дорогого дыма. Два охранника стояли у дверей — плечи как шкафы, взгляд стеклянный, будто им вставили в мозг одну функцию: держать. И ломать, если скажут. У двери он сдал автомат, как всегда. Металл лязгнул об стол охранника, и на секунду блондин задержал на нём взгляд — короткий, злой, такой, каким смотришь на единственную вещь, на которую ещё можно положиться. Шагнул внутрь. Он стоял посреди кабинета. Весь чёрный, вытянутый, нервный. Чёрная водолазка облегала плечи и шею, подчёркивая дрожащую под кожей жилку. Ткань натянулась по ключицам — от резких вдохов. Лямки комбинезона лежали на плечах, туго затянутые, подчёркивая худую талию. Пальцы в чёрных перчатках постукивали по швам брюк — еле заметно, привычная нервная компенсация, когда нельзя показывать страх. Светлые пряди выбились из-под повязки, падая на глаза. Мирон сидел за столом. Лысый, тяжёлый, с выражением полной власти. Сигара дымилась в пепельнице. Пиджак на нём сидел идеально. Он не сразу посмотрел на вошедшего. Просто листал папку, медленно, намеренно — чтобы дать тому время понять: сейчас будет плохо. — Сколько человек я отдал приказ зачистить? Тихое: — Двадцать пять… — Повторюсь ещё раз. Сколько человек было сказано убить? — Двадцать пять… — Сколько зачистил ты? — Тридцать пять… — Голубин, — мужчина откинулся назад, наконец подняв глаза. Голос низкий, хриплый. — Объясни мне, пожалуйста… Что это такое? Откуда взялись ещё десять? Сука. Глеб стоял прямо, но плечи чуть дрогнули. — Так было проще. правильно. — Так ты решил, что так будет правильно? — Мирон фыркнул, ударил папкой о стол. — Ты, блядь, считаешь? Ты? У тебя какая работа — думать или делать? Глеб сжал зубы. — Вы не сказали... — ЗАТКНИСЬ! — начальник вскочил так резко, что стул отъехал назад. Грохот эхом разошёлся по стенам. Двое охранников шагнули ближе. Блондин даже не посмотрел в их сторону. Он знал: сейчас начнётся основная часть «разговора». Мирон подошёл вплотную. Запах дорогого одеколона смешивался с запахом железа — от золотого кольца на его пальце. — Сколько можно повторять, а? — он схватил Сименса за подбородок, заставив смотреть в глаза. — Ты ничего не понимаешь? Ты думаешь, ты особенный? Пальцы впились в щёку. — Правила для всех. Для всех, Глебушка. Это прозвище было как пощёчина. Глеб попытался отодвинуться, но один из охранников уже стоял за спиной и крепко держал за плечи. Мирон ударил. Кольцо полоснуло по скуле. Блондин скривился, но не издал ни звука. — Мне уже надоело предупреждать, — продолжал Мирон. Удар. — Предупреждать. — Ещё. — Предупреждать. Сименс пошатнулся, но охранник удержал, вдавив плечи так, что хрустнули суставы. — Раз так… — Мирон вытер кровь с кольца салфеткой. — Тогда, Голубин, я отправлю тебя на границу. Может, это твой дурной характер уймет? Мужчина ухмыльнулся. — Хочешь? Глеб дёрнулся. Это был приговор. Граница — могила, только медленная. Но начальник ещё не закончил. Подошёл ближе. Положил ладонь на талию — холодную, уверенную, хозяйскую. Блондин замер мгновенно. Воздух стал вязким, как в подвале. Мирон склонился к уху: — И ещё, — прошептал, — я слышал… что твой братишка тоже уже подрос. Всё внутри блондина скрутилось в тошнотворный узел. — Может, мне его тоже сюда взять? — продолжал тихим, мерзко-ласковым голосом. — Пусть поработает рядом с тобой. Он медленно провёл пальцами чуть ниже талии: — Талант в семье должен использоваться полностью. Ах да… вы же не родные. Ну ничего, всему научим. Серёжа его зовут, да? Глеб попытался вырваться, стиснув зубы. Охранник нажал сильнее, вдавив его грудью в стол. Второй подошёл, удерживая за плечи, прижимая вниз. — Пустите… — хрипло, злобно. — Нахуй руки убрал… — О-о-о, — Мирон улыбнулся, глядя сверху. — Пришёл в себя? Так слушай: Он прижал его лицом к столешнице. — Если будешь и дальше выёбываться… Пальцы снова сжали талию. — Я заберу твоего братца. Пауза. — И уже тебе будет некуда деться. Глеб напрягся всем телом, упёрся ладонями в стол, пытаясь освободиться — но крепкие мужчины сильнее вжали его вниз. Так, что из груди вышел глухой стон-выдох. — Понял? — Мирон склонился ближе. — Или тебе повторить… иначе? Несколько секунд Сименс тяжело и рвано дышал. Потом — выдохнул. — Понял.... — Вот и славно. Начальник похлопал по его щеке, как дрессированную собачку. — Молодец, Глебушка. Умный мальчик. Ты же знаешь — я люблю порядок. Когда сильные руки секьюрити отпустили — блондин сполз на колени, на пол. Тихий, белый, как мел. Стиснув зубы до боли в челюсти. Весь дрожа. — В такой позе ты мне нравишься больше. Эти слова ударили сильнее любого удара, подковырнули забытые воспоминания. Даже голос показался родным и отвратительным одновременно. — Сегодня съебись с глаз моих и хорошо подумай над своим поведением." Прокручивая все это , Голубин тяжело выдохнул. Серёжа пристально и напуганно смотрел на блондина. Сейчас он был похож на Диму — такой же рассеянный и беззащитный, если так можно сказать о брате вообще. Сименс не рассказал того, что пугало его больше всего — пугать Серёжу не хотел. Грудь Майса сжалась так сильно, что он забыл, как дышать. — Глеб… — тихо. Осторожно. Пугающе мягко. Блондин поднял глаза — и там было то выражение, которое Серёжа видел очень редко. То самое, от которого внутри всё разрывает, как от удара током. Не страх. Не боль. А смесь — стыд, злость на себя и паника, что он сказал лишнее. — Я всё, — Глеб оборвал. Резко. — Я сказал всё, что нужно. — Ты не сказал главное, — Серёжа почти не узнал свой голос. — Почему ты попросился спать со мной сегодня. Глеб отвёл взгляд — быстро, резко. — Просто… — он пожал плечами, будто это ничего не значило. — Я… не могу сейчас один. «Не могу один» — от Глеба. — Сука… что-то я совсем раскис. Извини, Серёж... — Всё в порядке… — Хватит говорить обо мне. Это не главное. Ты как? Весь нервный такой... Они оба устали до полусмерти — так, что тело само просило лечь. Сименс первый медленно потянул Серёжу за рукав, прижав к груди. Серёжа улёгся на бок, согнулся чуть, чтобы поместиться в объятиях, и впервые за день почувствовал, как внутри отпускает хватку. Пару минут они просто лежали. Тишина — мягкая, как тёплый войлок. Тёплое дыхание по шее. Пальцы блондина едва касались лопаток, чуть похлопывая, чтобы тот не убежал обратно в свою тревогу. — На тебя кто-то давит? — Ну… нет… не то чтобы… просто чуть подрались и всё… Я… боюсь, что стану изгоем тоже, Глеб... Голубин медленно, очень мягко провёл ладонью по тёмным волосам: — Серёжа, ты поступил как хотел, и это главное. Да и ты же сильный — в любом случае постоишь за себя и никак не будешь таким. У тебя есть выбор это очень круто...А изгой? Что? Серёжа поёрзал, будто пытаясь спрятать смущение. — Понравился? — спокойно без насмешки . Серёжа напрягся, замолчал, поджал губы — и ничего не сказал. Глеб улыбнулся почти неслышно (всё он прекрасно чувствовал): — Если не хочешь — не говори. Майс тихо фыркнул, спрятав лицо ещё глубже в брата. Ему хотелось провалиться от стыда, но в этих объятиях было спокойно, тепло и по-домашнему. Сердце трепетало, но уже приятно. Мы все ненавидим понедельники. Даже если никуда не надо, даже если уже давно вырос — всё равно этот день давит на виски, тревожит под кожей, будто в воздухе что-то неправильное. Но у Серёжи этот понедельник был…странным. Нервным, но ожидаемым. Он ждал его. Реально ждал. Хоть и пришлось проститься с домом. Опять. Такси мягко гудело на кочках, и Майс всё время смотрел в окно — а внутри что-то под рёбрами шевелилось, неприятное и тревожное, похожее на предчувствие. На дне спортивной сумки под вещами прятались четыре бутылки пива — маленький сюрприз, почти нелепый, но от души. Хотел поговорить, посидеть, нормально увидеться. И надеялся — очень по-детски — что Дима скучал. Казалось, что за эти пару дней что-то стало тяжелее внутри. Что-то накопилось, важное, щемящее. Он скучал. Хотя в голос это себе не признавал. Коридоры академии были пустые, длинные, как кишки какого-то старого зверя, холодные и тихие. Чем ближе Серёжа подходил к двери комнаты, тем сильнее неприятно покалывало под сердцем. Вдох —и дверь распахнулась. Сразу — удар. Она пустая. Кровать — заправлена. Тапки — под ней валяются и самое мерзкое — гитары нет. Серёжу пробило дрожью, как будто его окатили ведром ледяной воды. Мысль промелькнула резкая, удушливая: блядь… куда он делся? Не может же быть… Провёл ладонями по лицу, пытаясь стереть раскручивающуюся паническую мерзость. Осел на кровать. Но шум колёс за окном заставил дёрнуться и выйти из этого погружения в себя. Он подошёл к окну, аккуратно отогнул штору. И всё опять— рухнуло, как лавина. Это был самый неожиданный поворот. Из чёрной toyota вышел Кай. Как обычно сутулый .Спокойный. Даже расслабленный. Он махнул кому-то в машине. Потом поднял голову и посмотрел прямо в окно их комнаты. Прямо туда, где стоял Серёжа. Пошёл к входу. Майс отпрянул, сердце сбилось, руки дрожали. Он пытался сделать вид, что всё нормально, но его реально трясло. Когда дверь щёлкнула, едва не подпрыгнул. И когда Дима встал на пороге Серёжа неожиданно для себя вскочил… и крепко его обнял. Ицков растерялся, аж дёрнулся, но спустя секунду всё тело расслабилось. Он прижался в ответ. На секунду в этом маленьком жесте оказалось больше тепла, чем за весь ебаный ноябрь. — Ты куда пропал?.. — голос у Майса сорвался. — Я думал… что ты сбежал или ещё чего…думал что не увижу тебя никогда... — Нет, — тихо, почти смешком. — Ты что, совсем дурак? Пальцы Кая дрожали — он чуть крепче вцепился в Серёжину кофту. Потом медленно отстранился, поднял голову. Голубые глаза — чистые, глубокие, до мурашек неприятно красивые — смотрели прямо с ощутимым беспокойством. Сам от себя не ожидая Дима улыбнулся. Настояще, чуть криво. И медленно потянулся — сухими, обветренными губами — к тёплым, мягким губам Серёжи. Хотелось тупо утонуть или слиться с этим человеком . И Дмитриев, который всегда такой дерзкий, уверенный, наглый, вдруг почувствовал — всё, пазл с щелчком встал на место. С ним рядом — спокойно. С ним рядом — действительно не страшно. И… приятно. Охуенно приятно. А Дима, сам того не ожидая, впервые за долгое время почувствовал себя в безопасности. Рядом с тем, кто должен был быть чужим.