are you happy

Глеб вошёл в комнату тихо, очень осторожно. Его чуть трясло от всей этой ситуации. Шторы плотно задвинуты, хоть свет и так не просачивался из-за тумана, оттого в комнате было почти полностью темно. Блондин остановился у кровати, присел — медленно, не делая резких движений. Это все для него было очень неловко — перебороть свою сущность. Рука холодная потянулась к плечу Кая. Движения — такие осторожные. «Дим…» — шёпот, ровный и мягкий. Глеб провёл пальцами по волосам Кая, убрал прядь со лба. В голове у Ицкова — сонного — это прикосновение всплыло как мираж: холодные пальцы, запах духов с цветами, голос — тихий. Как в детстве. На секунду глаза подёрнулись туманом воспоминаний; губы подпрыгнули, дыхание сбилось. Сердце в груди застучало не по-взрослому — то был не страх, а странная, стыдливая надежда. Голубин говорил медленно, называл по имени, затем шёпотом проговорил что-то почти невнятное, и мир вокруг начал возвращаться постепенно: Кай сфокусировал зрение, всё ещё туманное. Перед ним были те же светлые волосы, те же зелёные глаза. В голове вспыхнул образ — дом, щель света, голос — неприятная дрожь пробежала по коже; в груди что-то отозвалось. Он моргнул, и фигура напротив обрела очертания: это был Глеб, не женщина, не мама. Тот наклонился чуть ближе, и Дима на секунду растерялся. Потом поймал себя: губы сжались, глаза сфокусировались, и знакомая усталость на лице Глеба стала якорем — это реальность, а не сон. Серёжа проснулся сам, сразу в недоумении. Он повернул голову и застыл, увидев, как Глеб сидит на краю кровати. — Что происходит, Глеб? — пролепетал озадаченно. — Приехали, забирать тебя, — глядя на Ицкова. — Как… в смысле… — сонно потирая лоб ,мямлил под нос Кай, сжав Майса руку. Серёжа, слушая, напрягся, натянув одеяло на подбородок. — Вставайте и скорее… он сказал, долго ждать не будет… Машина тронулась резко — рывком. Артём вёл молча. Дворники скрипели по стеклу, стирая дождь, но внутри от этого не становилось чище. Ицков сидел, сжавшись—пытался раствориться . Чувствовал — сейчас будет. — Ты вообще понимаешь, что ты натворил? — спросил мужчина внезапно. Голос был спокойный. Дима вздрогнул. — Я… я просто хотел немного побыть у Серёжи… — Не «немного», — перебил Артём. — Ты сбежал. Он резко выдохнул. — Ты обещал, что больше так не сделаешь. — Я не сбегал…, — тихо возразил Дима. — Я просто взял выходные… Шатохин резко повернул голову. — Из академии, — отчеканил. —Без разрешения. Без звонка. Без сообщения. Он стиснул руль. — Я приехал туда, как идиот, забирать тебя. Стоял у ворот, ждал. А потом директор смотрит на меня и говорит: «Димы нет. Уже несколько дней». В салоне повисла тяжёлая тишина. — Ты знаешь, как это выглядит? — продолжил Артём. — Как будто я за тобой не слежу. Как будто мне плевать. Как будто я ничего не контролирую. — Я не хотел… — Кай сглотнул. — Я думал, ты занят… — Я всегда занят, — отрезал Шато. — Это не повод исчезать. Помолчал , потом добавил тише, но злее: — А потом я узнаю, где ты всё это время был. Резко повернул руль , машину качнуло. — Ты обещал, — не унимался мужчина. — Чётко. Я тебя спросил: «Ты больше так не будешь?» — и ты сказал «никогда не буду». Не сдержав порыв злости — ударил ладонью по рулю. — А потом я узнаю о тебе не от тебя, а от постороннего человека. — Я не хотел, чтобы ты так реагировал! — вдруг сорвался Дима. Голос дрогнул, стал выше. — Я просто хотел отдохнуть! Я устал! Артём резко выдохнул через нос. — Устал, — повторил он. — А я, по-твоему, нет? — Ты всё время говоришь одно и то же! — Ицков говорил быстрее, почти истерично. — «Потерпи. Ещё немного. Потом будет легче». Я уже сколько терплю, Артём? Год? Два? Всё время «потом»! Шатохин дал по тормозам у обочины. Машина дёрнулась и остановилась. — Замолчи, — сказал глухо. Кай продолжал, не слыша: — Я не убежал! Я просто поехал к Серёже! Серёже! Потому что там было спокойно! Потому что там меня не дёргали каждые пять минут и не гнобили. Артём резко развернулся, схватил Диму за ворот толстовки и дёрнул к себе. Не сильно — но достаточно, чтобы слова оборвались. — Я сказал, замолчи, — повторил тихо, сквозь зубы. Подросток замер. Дыхание сбилось. Глаза расширились. Он кивнул — часто, поспешно. Артём отпустил, отвернулся к дороге, несколько секунд просто сидел, сжимая руль. — Ты думаешь, мне нравится тебе это говорить? Думаешь, мне легко тянуть это всё одному? Снова поехали но уже медленнее. — Я бы пережил, что ты был у друга. Правда, — выдохнул. — Но я не переживу, где именно ты оказался. Дима осторожно спросил: — Ты про Серёжу? — Про то, что идёт следом за ним, — жёстко ответил Артём. — Его брат? — неуверенно. — Глеб,—нахмурился.— Ты его знаешь? Так говоришь, будто… — Я не знал, что он там будет, — резко сказал Шато . — И если бы знал — тебя бы там не было ни одного дня. Ицков растерянно хлопал покрасневшими глазами: — Тогда я не понимаю… — И не надо, — перебил опять мужчина. — Тебе достаточно знать одно: он — человек из прошлого, с которым мне хватило пересечений. А теперь ты дружишь с его сводным братом. Живёшь у него. И думаешь, что это никак не связано. Покачал головой: — Меня это бесит. Потому что я вижу, как всё это снова закрутиться в одну петлю. Дима опустил взгляд. — Я не хотел тебя злить… — Но разозлил, — спокойно сказал Артём. — И напугал. Немного смягчившись : — Я не злюсь, потому что ты ушёл отдыхать. Я злюсь, потому что ты снова сделал это не сказав. Не спросив. Как будто я тебе не нужен. Кай тихо сказал: — Я просто устал ждать. Мужчина не ответил сразу. Он смотрел на дорогу, но видел не её. Перед глазами, как вспышки, всплывали обрывки — лица, тела, голоса, слишком близкого расстояния — ощущение постоянного напряжения, когда ты не понимаешь, где граница. Всё это было давно, но стоило услышать голос, вспомнить что произошло пол часа назад — и все что казалось бы должно было умереть давно—воскресает. Он сжал руль. Сильно. Так, что пальцы побелели. Машина ускорилась. — Всё, — сказал наконец. Голос был глухой, окончательный. — Больше ждать не будешь. Дима резко поднял голову. — Что? Сердце ухнуло вниз. — Артём… — сглотнул. — Что ты имеешь в виду? Артём молчал. Только сильнее нажал на газ. — Нет, — быстро заговорил Кай , голос начал срываться. — Подожди, подожди… ты же не… Качнул головой, будто пытался отогнать мысль. — Пожалуйста, не надо. Я просто сказал, что устал, я не… Машина рванула вперёд. Дима вцепился в край сиденья. — Артём, — уже почти крик. — Останови машину! Пожалуйста! Давай просто поговорим, я… я больше не буду, правда, я… Он говорил быстро, сбивчиво своим странным акцентом, иногда шепелявя — слова накладывались друг на друга. — Я не хочу, — голос сорвался в визг. — Я не хочу так! Пожалуйста, не надо, не сейчас, я не готов — — Замолчи! Сколько раз я должен сказать, чтобы ты понял, что нужно рот закрыть? Какого хрена ты вообще голос повышаешь? Но Кай ничего не слышал. Его трясло. — Пожалуйста, Артём, — он почти плакал. — Я сделаю всё, что ты скажешь, только не это, я прошу тебя. Артёма это взбесило. Он резко дёрнул руль одной рукой, другой — резко схватил Диму за запястье и с силой сжал. До боли, до хруста — так, что стало невозможно вырваться. — Я сказал, замолчи, — рявкнул. Дима замер , захлебнулся воздухом и замолчал. Глаза расширились, дыхание сбилось. Он смотрел на Артёма так, будто видел его впервые. Шатохин отпустил руку почти сразу. — То-то же, — хмыкнул. В салоне стало оглушающе тихо. Машина неслась дальше. Дима сидел неподвижно. Рука дрожала. В груди было пусто и холодно. Он больше не истерил. Он понял. Не словами — телом. Это был первый раз, когда Тёма был по-настоящему зол. Не сдержан, не строг, не раздражён — а именно зол. И это было страшно. — Мы закончим с этим, — сказал тот уже тише. — Я больше не собираюсь тянуть. Ни с тобой. Ни вообще с этим всем. Снова сжал руль. — Ты потерпел достаточно. Ицков послушно кивнул. Он больше не спорил. Только смотрел в окно, где дорога расплывалась в серой полосе, и пытался понять, в какой момент всё окончательно пошло не туда — и почему имя человека, которого он почти не знал, вдруг стало приговором. Вечером в воскресенье в комнате пахло железом и старым табаком. Голубин стоял на коленях — после очередного удара не успел подняться. Ладони упирались в холодный пол, пальцы дрожали, но спина оставалась прямой. Привычка. Последнее, что не могли отнять. Фёдоров сидел напротив. Спокойно. Расслабленно — нога на ногу. — Встань, — сказал лениво. Глеб медленно поднялся. Кровь тёплой полосой стекала из рассечённой брови, капала на пол. Он не вытирал — знал, что это будет расценено как слабость. Мужчина смотрел внимательно, с интересом. — Опять не по плану, — продолжил, листая документы. — Опять решил, что ты выше всех. Поднял взгляд. — Сколько раз я тебе говорил, что ты никто? Глеб сжал челюсть. — Я сделал работу. — Нет, — Мирон встал. — Ты сделал, как тебе захотелось. Мужчина подошёл ближе. Слишком близко. Сименс чувствовал его дыхание — спокойное, ровное. — Ты стал дерзким. — Думаешь, вырос? Резкий удар в живот согнул блондина пополам. Воздух выбило сразу, тело среагировало быстрее сознания — снова оказался на коленях, сдавленно втягивая воздух. — Я с тобой разговариваю, — холодно напомнил начальник. Пауза. — Ты знаешь, что делают за непослушание? А что делают с тем, кто приказа не выполнил? Глеб молчал. Воспоминания десятилетней летней давности нахлынули. — Правильно. Ломают. Мирон присел перед ним на корточки, выровняв взгляд. — С тобой всегда одни проблемы. Ты не боишься за себя. Голубин усмехнулся — криво, с кровью на губах. — Поэтому я решил зайти с другой стороны. Мирон щёлкнул пальцами. — Нет… — блондин вздрогнул. Мужчина заметил. Его лицо изменилось — оживилось. — А вот и оно, — тихо сказал. — Нашли. Улыбка стала мерзкой. — Ты так стараешься держать братца подальше… трогательно. — Не смей, — хрипло. Фёдоров рассмеялся, шагнул ближе, схватил Глеба за волосы и резко поднял, опрокинув на стол. Бумаги рассыпались, разлетелись. — Ты понимаешь, насколько это удобно? — прошептал прямо в затылок. — Один звонок — и он исчезает. Глеб дёрнулся. Резко. Инстинктивно. Именно этого Мирон и ждал. — Пусти… — А-а, — протянул он с наслаждением. — Вот теперь больно, да? Видел бы ты себя сейчас, — с презрением. — Лучший стрелок, «холодный сименс»… Мужчина фыркнул, расстёгивая крепкой рукой ремень на худых бёдрах, сразу запустив лапу под — оглаживая их, точнее щупая — пошло, разляписто и грязно: — А внутри — испуганный и ранимый. Голубин попытался вырваться, стиснув зубы, дрожа от злости и беспомощности. Все попытки тщетны — он придавлен сильно. — Он ни при чём, — выдавил Глеб. — Это моя вина. Только моя… не трогай его … — Конечно, — кивнул Мирон. — Поэтому и расплачиваться будешь не ты. Тишина. — Что? Может, мне отодрать тебя прямо тут? Или оставить на следующий, более приятный момент? Глеб лежал, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Горло сводило. Внутри всё орало — убить, разорвать, не позволить, но страх за Сережу — убивал любое сопротивление. — Извиняйся. За неповиновение. — …прости, — выдохнул очень тихо. Мирон удовлетворённо улыбнулся, продолжив бесцеремонно водить горячими руками везде, где только можно — по бледному телу. — Хорошо, — наклонился. — А теперь слушай внимательно. Голос стал ледяным: — Либо ты становишься моим, без вопросов, без самодеятельности… Сделал паузу: — Либо Серёжа переезжает туда, где его быстро научат быть удобным. Я уже договорился. Сименс не ответил — просто опустил голову. — Вот так и надо, — сказал начальник спокойно. — Запомни это чувство. И добавил, уже отходя: — Следующего раза не будет. Дверь закрылась. Глеб остался один. С кровью на руках. С пустотой в груди. И с чётким пониманием: теперь Серёжа — не просто слабость. Он — мишень. Тем временем Дмитриев сидел на полу, прислонившись спиной к дивану. Пакет с чипсами «Лейс — чили лайм» лежал рядом, уже наполовину пустой, пальцы были солёные, жирные — он вытирал их о домашние штаны и не придавал этому значения. Телевизор работал фоном — всё равно не смотрел. Он думал о Диме: о его руках — всегда холодных, пухлых губах, о том, как забавно кольцо на них цепляется иногда во время очень активных поцелуев. Майс прокручивал в голове всё по кругу: первый раз, от которого всё замирало и мысли мутнели — особенно. Звонок в дверь разрезал резко, слишком громко. Серёжа вздрогнул и улыбнулся одновременно. — Глеб? — сказал вслух, уже поднимаясь. Он даже не посмотрел в глазок. Не было нужды. — Сейчас, — крикнул на ходу, отряхивая руки. На пороге стоял не Глеб. Лицо — знакомое. Даниил. Лучший друг Глеба. Они почти не разлей вода с братом. — Привет, Майс, — сказал, улыбаясь, парень. У Серёжи внутри что-то неприятно сжалось. — А… — он запнулся. — А Глеб? — На работе возникли проблемы, ты же знаешь, как обычно, — перебил Даня. — Собирайся. Быстрее. Это очень срочно и очень важно. — Что? — Серёжа моргнул. — Подожди, я не понял нихуя… Бумагин посмотрел на него внимательно — дружелюбно: — Паспорт где? Майс замер. — Зачем? — Серёжа, — парень понизил голос. — Я не шучу. У тебя есть десять минут. — Я никуда не поеду. Я даже не знаю… — Поедешь, — перебил Даниил. — Потому что так надо. — Глеб в курсе? — тихо спросил Серёжа. — Именно поэтому я здесь. Этого хватило. Дмитриев отступил назад автоматически. Руки дрожали. Мысли путались. — Мне… мне надо позвонить. — Нет, — сказал Бумагин и закрыл дверь за собой. — Телефон оставь. — Что происходит? — голос сорвался. — Я ничего не сделал… — Знаю. Собирайся. Серёжа стоял ещё пару секунд, потом развернулся и пошёл в комнату. Закинул в сумку зарядку и наушники. Паспорт нашёл не сразу — руки не слушались. В мыслях только: это же ненадолго, ничего такого. Пакет с недоеденными чипсами так и остался на полу. Когда они вышли на улицу — поднялся сильный ветер. Он как-то тревожно выл. Серёжа посмотрел на отражение в зеркале машины — бледное лицо, расширенные глаза, всего колбасит как-то странно. — Куда мы едем? — спросил, когда они выехали. — Скоро узнаешь. Город проплывал за окном — смазанный, серый. Майс пытался ориентироваться — знакомые улицы, повороты, но потом понял, что они уходят в сторону, куда он никогда не ездил в этом городе. Сердце билось всё быстрее. — Мы к Глебу? — Нет. Когда впереди показались стеклянные конструкции и светящиеся табло, Серёжа сначала не понял. Потом понял — слишком резко. Аэропорт. — Нет, — выдохнул. — Нет-нет-нет. Резко дёрнулся, схватился за ремень безопасности, будто это могло остановить машину. — Что ты делаешь?! — голос сорвался на крик. — Я никуда не лечу! Машина остановилась. Даня повернулся к нему. — Серёжа, послушай меня внимательно. — Я не хочу! — истерика накрыла сразу. — Я не могу! Нет! — Успокойся. — Нет! — Серёжа задохнулся. — Ты не понимаешь, я не могу просто… — Можешь, — жёстко сказал парень. — И будешь. Наклонился ближе. — Ты летишь в Барселону. Сегодня. Срочно. Пауза. — Так будет безопаснее. — От кого? — прошептал Майс, злясь и уже следя глазами, как можно по-тихому убежать. Он закрыл лицо руками. Дыхание сбилось, грудь сдавило. — Я хочу к Глебу, — сказал сквозь пальцы. — Пожалуйста. — Чуть позже. Даниил вышел из машины и открыл дверь со стороны Дмитриева резко и быстро, сразу хватая крепко за руку, чтобы тот не смог выбраться. Майс поднял голову. Глаза были красные, пустые. — Он хоть знает? — Да. Аэропорт шумел, жил своей жизнью. Люди куда-то летели, кого-то ждали, кто-то улыбался. А он стоял с одной сумкой (это ж ненадолго) и чувствовал, как его вырывают из жизни, не спрашивая. Он подумал о Диме. И понял, что даже не попрощался.