are you happy

Пять лет пролетели незаметно и родная страна встретила Дмитриева не дождём и снегом, а вязкой стеной бесконечных огней. Он стоял на платформе, сунув руки глубже в карманы, и улыбался — это было уже привычное импульсивное решение, тщательно спланированная маленькая оргия собственных сюрпризов. Приехал не предупредив. Это было слегка по-детски и по-его-ребячьи бесцеремонно — но именно так он был собой. Булаткин ждал у выхода из аэропорта — в куртке не по погоде, с этой своей вечной полуулыбкой, кучерявый. Близкий и очень хороший друг. Они договорились ещё неделю назад о встрече. — Ну ты как всегда красава, — сказал Егор, хлопнув по плечу. — Будто сто лет не виделись, Майс. Серёжа усмехнулся и только сейчас понял, как сильно был напряжён всё это время. С Егором можно было расслабиться и не выёбываться. Кто ж знал, что настоящих друзей подарит расстояние. Они поехали через вечернюю Москву, и Майс смотрел в окно, будто впервые за годы видел эти улицы. Где-то внутри было странное чувство — он дома, но не совсем. Белый «мерс» вырулил на трассу нагло — город сам расступался перед ними. Музыка играла слишком громко, что-то старое и знакомое, от чего в голове всплывали обрывки прошлых лет. Майс откинулся на сиденье, расстегнул кожанку и закурил. — Ну что, — Егор ухмыльнулся, глянув на него, — куда первым делом? — Куда угодно. Только не домой. Булаткин понимающе хмыкнул. Огни мелькали за окнами, и Серёжа вдруг поймал себя на мысли, что слишком часто смотрит на экран телефона. — Ты ему скажешь? — спросил друг, не отрывая взгляда от дороги. Серёжа замолчал. Потом медленно покачал головой. — Не сейчас. — Боишься? — Нет, — он усмехнулся, но без веселья. — Просто знаю, чем это закончится. Повернулся к окну, понизил голос: — Если я сейчас Глебу скажу, что приехал и не предупредил… начнётся. Ты же знаешь, нужно всё рассчитать. Да и я ж ненадолго — он должен прилететь ко мне туда через неделю. Может, вообще говорить не буду. Егор кивнул — всё прекрасно понимал. — Он может воспринять это как подставу, — продолжил Серёжа. — Типа я прилетел и теперь засвечусь. — Он всегда так делает, — усмехнулся Егор. — Придумывает худшее. Мог бы просто уехать с тобой, и всё. — Ага, тогда б нас обоих уже закопали где-то, — Серёжа выдохнул. — Не хочу, чтобы он злился. Или… закрылся. И не хочу подставлять его… На секунду повисла тишина. Машина остановилась на светофоре, и красный свет отразился в лобовом стекле. — Значит, пока тихо? — уточнил Егор. — Пока да, — кивнул Серёжа. — Хочу немного побыть здесь. Прийти в себя. А потом… потом уже посмотрим. Майс снова посмотрел на телефон и наконец убрал его в карман. — Ладно. А как же банкет? Будет там та цыпочка, к которой ты яйца катишь. — Охуеть… вы чё, смогли и её позвать? — Ещё бы. У Олега там все кенты, мы пригласительные раскинули, людей будет много. В Барселоне у Серёжи, казалось, всё сложилось. Новые люди, вечеринки, тёплый воздух. Он подружился с теми, с кем было легко и весело; снова пошёл учиться — правда, так и не закончил. Подрабатывал моделью хватаясь за любую возможность жить красиво и наотмашь. Он умел выглядеть счастливым — и часто действительно был таковым: смеялся, влюблялся в моменты, танцевал до утра, возвращался под утро. Но одиночество никуда не делось. Иногда оно накрывало внезапно — среди шума, света, людей. Серёжа понимал: сколько бы вокруг ни было друзей, роднее Глеба у него всё равно никого нет. Это была не зависимость и не привычка — это было ощущение дома, которого больше не было рядом. И чем дальше он жил «суперклассно», тем острее чувствовал эту пустоту. Иногда хотелось всё бросить и вернуться — и будь что будет, даже если идти по стопам брата. Иногда он пытался убедить себя, что всё правильно. Но ни одно из этих чувств не исчезало до конца. Первый год он часто думал о Диме. Навязчиво. Пытался найти его почти сразу: пролистывал соцсети ночами, менял написание имени, искал старые контакты, заходил на страницы людей, которые могли быть рядом с Димой. Но — ничего. Вообще ничего. Просто пусто. Это бесило и пугало одновременно. Казалось, что Ицков просто исчез. Не уехал, не сменил жизнь — а исчез совсем, будто его никогда и не было. От этой мысли внутри холодело. Майс ловил себя на том, что проверяет одно и то же снова и снова, как ритуал: вдруг сегодня что-то появится. Не появлялось. С каждым месяцем мерзкое становилось гуще. Он чувствовал себя предателем — перед Димой, перед Глебом, перед самим собой. Он уехал, потому что «так было правильно», потому что «так безопаснее», потому что «надо». Серёжа злился на себя за то, что живёт дальше. За то, что ест, спит, дышит этим тёплым воздухом, когда кто-то остался в холоде и тени. Он ловил себя на мысли, что не имеет права на лёгкость — и всё равно иногда хотел её до боли. Глеб прилетал, но не часто и не надолго — неизменно всегда, даже на пару дней. Этого не хватало. Хотелось сжечь его документы, чтобы навсегда брат остался рядом. Чтобы защитить его наконец, чтобы не чувствовать себя беспомощным и слабым. Самое тяжёлое было в том, что он понимал: назад дороги нет. Даже если вернуться — это уже будет другой он. И другой мир. Решение отправить Серёжу далеко Глеб принял сам. Холодно, расчётливо, как всё остальное в своей жизни. Это было отчаянное решение. Барселона была безопаснее, дальше от всего этого — от дел, от людей, от него самого. Это казалось правильным и неизбежным. Он толком не думал о себе в моменте. Ушёл в работу с жестокостью, которая пугала даже тех, кто привык к нему. Он брал всё: самые тяжёлые задачи — самые жестокие и грязные. Ночи без сна, перелёты без остановок. Работа была единственным местом, где не нужно было чувствовать. Он бежал от мыслей и от пустоты. Но когда возвращался — становилось хуже. Пить начал не сразу. Сначала — по вечерам. Потом — без повода. Алкоголь не делал легче, он просто притуплял края — и Глеб соглашался даже на это. Дом стал слишком тихим. Всё напоминало о Серёже: его вещи, запах, его присутствие, которое раньше держало Глеба на поверхности. Майс был единственным, рядом с кем Глеб чувствовал себя не только живым, но и человеческим. С ним он мог позволить себе слабость, раздражение, нежность — всё то, что с другими было недопустимо и что попросту не умел . Но теперь Серёжи рядом нет. Иногда Голубин ловил себя на мысли, что живёт на автомате. Работает, пьёт, курит, спит — и снова по кругу. Внутри было ощущение, будто его выжгли, оставив только оболочку. Понимал почему поступил так, но от этого не становилось легче. Пара дней — и Майс втянулся. Быстро вернулся в привычный ритм — тот, который не оставляет времени на лишние мысли. Он прятался в движении: бары, квартиры, чьи-то вечеринки, смех, алкоголь, музыка до утра. Снаружи выглядел так, будто ничего не потерял — наоборот, стал только ярче, увереннее, круче. Эту роль он знал отлично. В тот вечер они собирались у Егора. Квартира была уже наполовину заполнена: кто-то сидел на подоконнике, кто-то курил у открытого окна, в колонках играло что-то ритмичное, ненавязчивое. Серёжа стоял в центре, смеялся, легко касался чужих плеч, шутил. На нём всё сидело шикарно — и одежда, и улыбка. Идеальная. — Ты вообще изменился, — сказал Тёма, появляясь рядом и быстро обнимая его. — В лучшую сторону? — усмехнулся Серёжа. — В более опасную, — хмыкнул парень. Олег подтянулся следом — громкий, расслабленный, с этим своим вечным ощущением, что жизнь — нескончаемая вечеринка. Он сразу налил всем, не спрашивая, и хлопнул Серёжу по плечу. — Ну что, звезда Барселоны, — протянул он, — готов снова сиять? А то мы все к тебе гоняем. Вот и ты тут! Выпьем! Майс кивнул, поднял бокал. Они говорили о всяком без дела: обсуждали деньги, секс, наркотики. И между делом Егор бросил: — Кстати, завтра показ. Закрытый. — Какой? — Тебе зайдёт. Там какой-то дизайнер первый раз сюда приедет, с перформансами. Серёжа улыбнулся широко. — Конечно зайдёт. Он всегда соглашался. На всё. Это было проще, чем оставаться наедине с собой. Показ проходил в старом промышленном пространстве, переделанном под фэшн-площадку: бетон, металл, холодный свет, музыка с басом, который отдавал в рёбра. Всё выглядело небрежно и при этом слишком продуманно — как и вся эта среда. Они приехали вместе: Егор, Артём, Олег и Серёжа. Последний быстро почувствовал, как на него смотрят — скользяще, оценивающе. Кто-то даже узнавал . Дмитриев шёл спокойно, расслабленно — очень уверенно. Бледная кожа делала его лицо холодным, отстранённым. Чёрные волосы небрежно падали на лоб, подчёркивая тёмный макияж вокруг глаз. Взгляд тяжёлый, спокойный — почти высокомерный. На нём — пиджак в мундирном стиле, плотно сидящий по фигуре; под — тёмная рубашка и ярко-красный галстук, единственный резкий акцент. Белые перчатки на руках выглядели почти неуместно чистыми. Узкие штаны и высокие сапоги вытягивали фигуру, делая его ещё более тонким и угловатым. Он снова надел эту маску — лёгкую, уверенную, наглую. — Ты здесь слишком органично смотришься, — усмехнулся Артём, наклоняясь к нему. — Это комплимент? — Это констатация. Никак иначе. Внутри шумно и жарко. Камеры, вспышки, люди в странно красивых образах — каждый хотел быть замеченным сильнее остальных. Майса просили сфоткаться ,обняться, познакомиться . Он соглашался без колебаний. В какой-то момент оказался почти у подиума. Свет ударил в лицо, и на секунду он потерял ощущение времени. Шаги моделей, ткань, скольжение силуэтов — всё это странно успокаивало. Это было похоже на другой мир, без прошлого. И вдруг — на долю секунд — остро почувствовал: он слишком заметен. Слишком открыт. Москва — не Барселона. Здесь у каждого взгляда может быть продолжение. Здесь люди не просто смотрят — они запоминают. Серёжа машинально оглянулся, будто проверяя, не видит ли его кто-то конкретный. Глупо. Он знал, что Глеб сейчас не здесь. Его люди тоже навряд ли. И всё равно это ощущение — будто за спиной кто-то стоит — не отпускало. После показа к ним подошли люди: новые имена, визитки, быстрые разговоры. Предложили остаться на банкет, и Майс кивал, принимал так же легко и дружелюбно , как до этого бокалы. — Ты в Москве надолго? — спросила девушка— одна из моделей. — Пока не знаю, — ответил он честно. Он поймал своё отражение в чёрном стекле: уверенный, стильный, собранный. И совершенно не похожий на того, кем был на самом деле внутри. Когда они с парнями вышли на улицу — на перекур, ночь уже сгущалась. Серёжа вдохнул холодный воздух и почувствовал странную тревогу — будто он только что сделал шаг туда, откуда будет трудно вернуться незамеченным. Но отмахнулся, там будет та девушка, что давно нравилась и с которой он днями наполет переписывался. После показа пространство изменилось. Музыка стала тише, свет — мягче, воздух плотнее. Люди стекались ближе друг к другу, разговаривали вполголоса. Это были уже не просто гости — это были те самые «сливки»: владельцы брендов, кураторы, люди, у которых решения принимаются между глотком дорогого шампанского. Серёжа стоял с бокалом в руке и невнимательно слушал, следя неотрывно глазами за девушкой. Его хвалили, предлагали, задавали вопросы — где был, чем занимается, надолго ли в Москве. Он отвечал автоматически, улыбался вовремя, кивал. Всё шло удачно. Слишком удачно. И именно в этот момент фокус с красивой брюнетки переместился чуть влево. И он заметил ее. Светлую макушку — выше остальных, режущую взгляд. Он не сразу понял, что именно зацепило. Просто какое-то странное напряжение внутри. Майс прищурился, наклонил голову, сделал шаг в сторону, пытаясь рассмотреть лучше. Смех. Чужие плечи. Свет скользил по волосам. Сердце дёрнулось резко, болезненно. Не может быть. Дима? Тот же силуэт, вытянутая фигура, эта манера стоять чуть в стороне. Светлые волосы ввели в ступор. Он очень изменился. Весь в татуировках, с толстыми, явно дорогими кольцами, в чёрных очках — чтобы красных глаз не было видно. За эти пять лет он стал другим — взрослее. Но это был он. Точно он. Та же татуировка на щеке и та же на шее — как позже сделал и сам Майс. Дима сидел у барной стойки в углу, в толпе. Бесконечно тёр лицо и нос, периодически дерзко улыбался — как никогда раньше — разговаривая с подружками, которые обступили его со всех сторон и смотрели светящимися глазами. У Серёжи в груди будто что-то перевернулось. Он перестал слышать, что говорят друзья. Всё сузилось до одной точки — до Димы. Оставалось только это притягательное, чужое тепло светлых волос и профиль, который автоматически возвращал памяти жаркие картинки прошлого. В горле пересохло. — Чё с тобой? — пробормотал Олег, подозрительно глядя на лицо. — Ты бледный, Майс. — Всё норм, — ответил Серёжа. Он не хотел, чтобы кто-то знал. Не сейчас. Не тут. Сделал несколько шагов в сторону, чтобы лучше рассмотреть и убедиться что глаза не врут. — Чё, Кай понравился? — Что? В смысле, какой Кай ?.. Тёма засмеялся: — Ну, бля, ты на него стоишь, втыкаешь уже дохуя. Заметно, Серый. — А вы его знаете? — Так это диджей охуенный. Я прошлое др на тусу его заказывал. Дима классный чел, но, как по мне, немного высокомерный, — вздыхая Егор закурил. «Высокомерный…» — пронеслось в голове. Очень странно. Серёжа уже решился подойти, но ноги налились свинцом. В этот момент рядом с Каем возникла фигура мужчины. Тоже в очках. Невысокий — скорее всего, Артём. Ладонь легла между лопаток Кая — небрежно, по-хозяйски. Это ударило сильнее, чем сам факт встречи. Дмитриев почувствовал, как к горлу подкатывает горячее чувство — смесь радости, боли и паники. Пять лет. Пять лет он искал его глазами в экранах, в людях, в отражениях. И вот Дима стоял в нескольких метрах — живой, реальный. И, возможно, совсем не его. Жест Шатохина сначала выглядел почти по-дружески. Артём наклонился к Каю, что-то шепнул ему на ухо, затем потянул за локоть. Жест был лёгкий, но Ицков упёрся. По губам, если читать, это выглядело как: «Отъебись, я никуда не хочу». Мужчина ещё что-то говорил, но блондину, казалось, было похуй. Потом Шатохин изменил захват: обхватил плотнее, одним движением приподнял Диму за локоть, подтянул к себе .Тот напрягся, было видно, что ему это не нравится. Он упёрся ногами и рукам, корчил гримасу и надул злобно губы. Это не было бурным протестом — скорее упрямым, внутренним сопротивлением. В ту же секунду подошли ещё люди. Двое, потом третий — крупные, спокойные, без лишних эмоций, бородатые. Они встали рядом, образовали плотный коридор. Атмосфера вокруг изменилась: гости шагнули в сторону, никому не хотелось мешать. Дима сделал ещё один рывок, натянул на лицо равнодушие и расслабил плечи, позволил Шатохину взять себя под руку. Компания ровным шагом направилась к двери. Они уходили неторопливо, словно уводили вещь, которую нужно бережно перенести. Перед тем как исчезнуть, Кай бросил взгляд в сторону. Посмотрел туда, где стоял Серёжа. Могло показаться, что он увидел его, а могло и нет. Но по спине Майса пробежали мурашки, а значит Ицков посмотрел именно на него. Дмитриев стоял, смотря как завороженный и в этом промедлении вдруг стало ясно, что он не успел ничего изменить. Ицков ушел. Ночь осталась прежней. А у него — только пустота и этот неясный взгляд, который, возможно просто показался.