are you happy

Свинцовое утро давило на виски, когда Кай сел в такси, припаркованное возле отеля, было мерзко и тошно от самого себя, а смотреть в зеркало — неприятно. Всё время по дороге домой он нервно листал инст, пытаясь найти аккаунт Серёжи: брюнет не оставил ни номера, ни-че-го. Ицков пытался в голове разложить всё по полочкам и понять, почему он ушёл и куда вообще. Что это всё значило и был ли в этом какой-то смысл или просто порыв эго. Собственная квартира встретила запахом дыма и дорогого одеколона. Шатохин, как обычно в последнее время — уснул в кабинете за столом с открытым компьютером. Дима хотел разбудить его, но не стал. Тихо подошёл. В коридоре висела тёплая тень утра, в комнате — полумрак: жалюзи были лишь приоткрыты, и через щели резались тонкие полосы холодного света, которые ложились на пыльный стеклянный стол и на потёртый кожаный подлокотник кресла. Воздух был густой — табачный дым и то, что осталось от ночи: терпкая нотка виски на стекле, полупустая бутылка. Блондин подошёл к столу, медленно вынул окурок, всё ещё тлеющий в пальцах мужчины, потушил его в пепельнице. Видимо, Шато уснул не так давно. Собственные пальцы — чуть дрожащие — поднесли к губам стакан; виски было чуть теплее, чем воздух в комнате. Противно. Но не настолько, как от самого себя сейчас. Артём сидел, наклонившись над столом; голова его опёрлась на согнутую руку, волосы ласково падали на лоб. Ицков тихо поднял плед — тёмно-зелёный и очень тяжёлый, валявшийся под ногами, — и накинул на плечи Шатохина. Наклонился, чтобы поцеловать Артёма в макушку — губы коснулись сухих волос. Мужчина вздрогнул, будто улыбнулся тихо сквозь сон, но не проснулся. И в этот момент зелёные глаза встретились с экраном компьютера, на котором в левом углу высветилась фотография — знакомое лицо, заголовок крупным шрифтом: «Досье — Глеб Голубин». Лист окна был открыт, подписи и заметки мелькали в аккуратных строках: дата рождения, место и ещё куча всего. Внутри скрутило. Он тихо клацнул мышкой, достал телефон, записав номер телефона — там, в «важных», был и Серёжа. Это шанс. Ведь они не обменялись телефонами. Теперь появилась возможность поговорить, а не бегать и выслеживать. Он закрылся в своей комнате и сел на край кровати, не включая свет. Комната была той же — гитара у стены, беспорядок, привычный полумрак. Только он сам в ней был каким-то… пустым. Всё внутри зудело. Не больно — мерзко. Как будто им воспользовались, а потом аккуратно поставили обратно. В памяти вспыхнули обрывки ночи — тепло, дыхание, руки, уверенность, с которой Серёжа держал его, будто всё происходящее имело смысл. Будто это не на одну ночь. Будто не нужно будет потом собирать себя по частям. Дима сжал телефон сильнее, чем нужно. Он не понимал, куда тот делся. Почему ничего не объяснил. Почему оставил его с этим ощущением, лёг на кровать, уткнулся лицом в подушку и закрыл глаза, сам не понимая как — провалился в сон. Вечер опустился мягкой, влажной шалью: в окнах соседних домов зажглись тёплые квадраты лампы, на мокром асфальте от фонарей проступали искажённые жёлтые дорожки. Дмитриев вышел из машины, закрыл за собой дверь и задержался на ступеньках — воздух был холодный, но в груди почему-то тепло: он шёл к Егору, и это всегда означало, что всё пойдёт по-старому — долго, громко и с алкоголем. Булаткин жил в квартире нового жк, на двадцать втором этаже с чёрным лобби и строгой консьержкой, поэтому подъезд уже с порога напоминал не жилое помещение, а шоурум: хрустальная люстра, пол из тёмного камня, вмонтированные светильники, которые вытапливали углы теней. Когда Серёжа нажал на звонок, дверь открылась сама — скользнула в сторону, выпуская ровный, тёплый свет. Интерьер Егоровой квартиры был "дорого— богато", как сами парни прикалывались между собой. Большие панорамные окна с видом на город, где тянулись низкие корпуса и парили рекламные вывески; на подиуме у окна — длинный кожаный диван кремового цвета, на котором аккуратно лежали две толстых шкурки и пара дизайнерских подушек. Серый ковёр поглощал шаги, а по всей комнате были расставлены предметы с историей — витрина с редкими виниловыми пластинками, книжные стопки, хромированные лампы со стоящими рядом фигурками по игре престолов. На кухне — остров из матового мрамора, на котором стоял декантер с янтарным виски и пара графинных стаканов; рядом аккуратно выстроены керамические тарелки, и мелькнул новенький кофемашинный аппарат. Егор встретил Серёжу в расстёгнутой рубашке, с неповторимым, слегка недоумённо-весёлым выражением лица. Он едва успел обнять гостя, как схватил за локоть и потащил к мраморному острову, где уже стояли два стакана и открытая бутылка. — Ну рассказывай, чё это за приколы. — В смысле какие? Булаткин закатил глаза. — Бля, Серый, — он поднёс телефон. — Значит так." Неизвестный в капюшоне насильно утаскивает Kai Angel из клуба. Оба исчезают прямо из толпы. " Полгорода на ушах. Серёжа сделал глоток. Не поморщился. — И? — спокойно. Егор фыркнул, качнув головой. — И не делай вид, что это не ты. Там отчётливо видно твою татуху на руке. Ты чё, совсем съехал с катушек? Сам же сказал — тихо будешь сидеть… На секунду между ними повисла тишина, нарушаемая только гулом города за стеклом от открытого окна. — Я в шоке, если честно, — продолжил друг, уже смеясь, — но, чёрт… это же охуенно. Ты понимаешь? Весь город на ушах. То есть вы знакомы или как? Майс поджав губы медленно опустил стакан на стол. — Ты мне объяснишь, что вообще происходит? — Ничего не происходит, — наконец сказал он. — И именно в этом вся проблема. — Издеваешься? — Нет, — он опустил взгляд. — Я просто… свалил. Утром. Вот и всё. Егор нахмурился. — Свалил от него? Серёжа кивнул. — И даже не поговорил? — Булаткин понизил голос. — Ты в курсе, как это выглядит со стороны? — Да плевать, как это выглядит со стороны, — резко ответил Майс. Он замолчал. На секунду в голове вспыхнуло утро — как встал тихо, как смотрел на Диму, спящего, как решил, что так будет «проще». Телефон завибрировал на столе. Он не взял его сразу. На экране смс: kai angel: привет. это Дима. ты можешь объяснить, что произошло?19:20. Дмитриев выдохнул сквозь зубы и усмехнулся — коротко, нервно. — Вот и всё, — сказал вполголоса. — Кто? — сразу напрягся Егор. — Он? Серёжа кивнул, не отрывая взгляда от экрана. — Нашёл всё-таки. Упрямый. — И? — Егор подался вперёд, нависая сверху. — сделаешь вид, что ничего не было? Майс не ответил. Большой палец завис над клавиатурой. Он набрал: Привет. Стёр. Набрал снова: Это была ошибка. Стёр. Набрал третье — и остановился. — Серёг, — голос Егора стал тише. — Ты сейчас либо всё объясняешь, либо добиваешь. — Я знаю. Он нарик, — сказал он вдруг, резко. — Ты понимаешь? Егор кинул кусок тарталетки обратно в тарелку. — Что? — Да-да. Твой крутой диджей Дима. Серёжа встал, прошёлся по комнате, провёл ладонью по затылку. — Я утром это понял. Не сразу. А потом — как щёлкнуло. — В смысле — нарик? — осторожно спросил Егор. — В прямом, блядь. Он усмехнулся, но смех вышел кривым. — Я проснулся и понял, что вообще не понимаю, с кем я был, — Серёжа остановился, посмотрел на Егора. — Мне стало противно. Реально. Он сглотнул. — И страшно. — Страшно — как? — тихо. — А вот так, — Майс резко развёл руками. — А если он заразный ? Ты вообще понимаешь, сколько дерьма они через себя пускают? Голос сорвался. — Я потом сидел и думал: а если он меня чем-то заразил? В комнате повисла тишина. — Серёг… — начал Егор. — Не начинай, — перебил он. — Я не святой, но на такую хероту подписываться не собираюсь. Он снова схватил телефон. Экран загорелся — последнее сообщение от Димы всё ещё висело: kai angel: я испугался, что сделал что-то не так.19:30. — Вот и я испугался, — зло сказал Серёжа. Пальцы сами побежали по клавиатуре. На этот раз — без пауз, без стираний. 9mice: слушай, давай честно.19:35. Отправил. Следом — ещё одно: 9mice: ты должен был сказать мне про наркоту.19:35. Булаткин все это время читающий переписку вместе с другом резко поднял голову. — Ты че серьезно?! — А что? — огрызнулся Серёжа. — Или мне надо было дальше делать вид, что всё нормально? Айфон завибрировал почти сразу. kai angel:что?о чём ты вообще?19:37. Серёжа усмехнулся — холодно. 9mice: о том, что ты торчишь. И о том, что мне теперь стрёмно.19:38. Даже не стал ждать реакции. Добил: 9mice: знаешь что — иди ты нахер, нарик ебаный. и больше мне не пиши.19:38. Сообщение ушло. Галочки появились быстро. Ответа не было. Егор медленно сел напротив. — Хоть понимаешь, что сейчас сделал? — тихо спросил. Серёжа не сразу ответил. Он смотрел в экран, потом заблокировал телефон и убрал в карман. — Да, — сказал он наконец. — Я всё закрыл. Телефон завибрировал, когда Кай сидел на полу у кровати, прислонившись спиной к матрасу. Он не сразу взял его — как будто уже знал, что там будет. Экран загорелся. Дима почувствовал, как что-то внутри резко обрывается — верёвку перерезали. Не больно. Пусто. Он уставился в экран стеклянными глазами , не сразу осознавая слова. Потом — как волной: "9mice: знаешь что — иди ты нахер, нарик ебаный. и больше мне не пиши.19:38." Прочитал. Ответа не требовалось. Дима медленно опустил телефон на пол. Руки дрожали. Он прижал ладони к лицу, сжал пальцы, будто мог стереть это всё, выдавить из себя. В груди поднялась тошнота — целый день которая его преследовала. Интуиция видимо уже подсказывала итог. Он встал, шатаясь, подошёл к окну. Сел на подоконник и уставился в пустоту. Плакать не получалось. Майса самого всего скручивало от разочарования. Он пил уже теперь пиво — ну как пил, впихивал в себя. Булаткин видел это подавленное состояние, но всегда был честен с другом: — Ты совсем охуел, — сказал он спокойно. Без крика. От этого было хуже. Серёжа дёрнулся. — Не начинай. — Нет, я начну, — Егор подошёл ближе. — Потому что ты сейчас сделал максимально гнусную херню — и даже не понял, какую. — Я сказал правду, — огрызнулся Серёжа. — Мне стрёмно. Я не хочу связываться с нариком. — Ты уверен, что он нарик? — резко. — Или ты увидел пару признаков и додумал всё остальное? — Я нашёл у него в кармане порошок. Или чё он там — соль от сглаза так носит? Я ж не тупой. — Тупой. — Пошёл ты. — Нет, ты послушай, — Егор ткнул пальцем ему в грудь. — Ты трахался с человеком. Добровольно. А потом, когда стало страшно, решил, что лучший выход — унизить его и послать нахер. — Я не унижал, — буркнул Дмитриев. — Ты написал ему, что он торчок и тебе мерзко, — жёстко ответил друг. — Это и есть унижение. Серёжа отвёл взгляд, вздыхая и закатив глаза: — Хули ты стал таким святым? Я бы на тебя посмотрел, будь на моём месте. И вообще — ты, бля, чей друг, мой или его? Мы с Димой… учились в одной академии. Недолго, но учились. И знаешь, он был… хз как объяснить… очень классным, милым, невинным, что ли… — А сейчас что? — А сейчас нарик. Я в нём разочарован. Вот и всё. Зря только засветился… сука… Ничего больше не произошло. Не было ни сообщений, ни случайных звонков по пьяни, ни драматичных «нам надо поговорить». Кай просто исчез — вежливо. Серёжа поначалу даже почувствовал облегчение. Он вернулся к привычному ритму — встречи, алкоголь, чужие квартиры, утро без имён. Всё было на своих местах. Только почему-то этого всего стало хуже. Он ловил себя на том, что автоматически ищет знакомый силуэт в толпе — тонкий, чуть сутулый, с этой странной привычкой держать плечи напряжённо. Ловил — и тут же злился на себя. Пустяк. Ничего не было. Однажды вечером, уже ближе к ночи, увидел его случайно. Через стекло кофейни, в отражении. Дима сидел у окна, спиной к залу, пальцы в колечках обхватывали чашку. Он был с девушкой. Очень красивой девушкой. Та что-то очень оживленно рассказывала. Ицков со стороны был спокойный. И такой чужой. Майс замер. Мгновение длилось слишком долго. Дима не смотрел в его сторону. Он вообще никуда не смотрел — взгляд был рассеянный, будто весь мир сейчас умещался в этом столе и этом кофе. Ни злости. Ни боли напоказ. Он легонько кивал иногда улыбаясь. Просто жизнь, в которой Серёжи больше не было. Дмитриев мог зайти. Мог написать. Мог хотя бы сделать шаг. Он не сделал ничего. Время догнало очень быстро. Пора было отчаливать обратно за границу — встреча с братом грела сердце. На вокзале было шумно и душно. Люди толкались, катили чемоданы, говорили громко. Под сводами висел гул — объявления, шаги, металлический скрежет колёс. Серёжа стоял чуть в стороне, у колонны, с сумкой у ног и билетом в руке, который уже начал мяться от пальцев. До отправления оставалось двадцать минут. Он смотрел на табло, потом на часы, потом снова на табло. Время тянулось вязко, неприятно. Никакого облегчения не было. Только странное ощущение, будто он уезжает не из города — а от чего-то, что догонит в любом случае. Достал телефон. Имя «Дима» в контактах всплыло сразу, будто ждало. Серёжа завис над экраном дольше, чем хотел бы себе признать. Внутри всё было напряжено — не страх, не надежда, а что-то нервное, дёргающее, как натянутая струна. Нажал «вызов». Гудки не пошли. Экран почти сразу выдал сухое: абонент вне зоны доступа. Майс нахмурился. Секунда — сбросил. — Ладно… — пробормотал себе под нос. Убрал телефон в карман, сделал пару шагов, снова остановился. Сердце билось неровно, слишком громко для такого банального момента. Он снова достал телефон. Ещё раз. Тот же результат. Вне зоны. На третий раз он уже сжал челюсть. Это перестало быть случайностью и стало чем-то другим — тревожным. Внутри неприятно сжалось. Объявили посадку. Дмитриев стоял и не двигался. Люди проходили мимо, задевали плечом, ругались, спешили. Кто-то смеялся, кто-то говорил по видеосвязи. Жизнь шла, как будто ничего не происходило. А у него внутри всё было… неправильно. Он снова посмотрел на экран. Ни уведомлений. Ни пропущенных. Только его собственные вызовы — один под другим. — Твою мать … — выдохнул он тихо.