are you happy

Глеб ехал по промокшему городу медленно — машина шла ровно, как и он сам после очередного «дела»: руки ещё пахли порохом, в голове стучало тяжело и чётко. На коленях лежал телефон, в котором автоматически всплывали новости: короткие заголовки, чужие фото, комментарии. Он рефлекторно пролистнул ленту без интереса, пока не зацепился взглядом за картинку — заголовок глядел прямо в глаза: «Неизвестный в капюшоне утащил Kai Angel прямо из клуба» — и маленькая серия кадров рядом, снятых на телефоны, на которых кто-то тащит за руку худого диджея через толпу. Глеб на автомате ткнул по экрану, увеличил первое фото. Качество — как у всех: зерно, тень, боковой свет от ламп. Но черты на фотографии, профиль в капюшоне — что-то в скуле, в линии носа, в бледности кожи — щёлкнуло у него где-то глубоко внутри. Он инстинктивно кликнул по имени, ссылка сразу направила в профиль Кая. Как будто бы всё стало на свои места — он пролистал до конца, узнав в нём ту первую больную любовь Серёжи, а ещё… а ещё, глядя на свежие снимки, на эти светлые волосы и зеленые глаза, всё наконец-то стало на свои места. Память, которая не давала воспоминаниям всплыть на поверхность, прояснилась. Теперь он вспомнил, где видел его когда-то. А на тёмной блестящей кухне уже во всю светило солнце. Также оно светило на Артёма, который сидел, уставившись в окно— в одну точку. Кофе уже давно остыл, он почти к нему не притронулся. На столе перед ним лежал телефон с открытой вкладкой очередного телеграм-канала со все той же новостью. Куча фоток, снимков. Кадры дёргались. Лазерные огни. Толпа. И — знакомый силуэт. Дима. Чей-то локоть на его спине. Чья-то рука — уверенно, хозяйски — уводит прочь в самый разгар давки у выхода. Ицков идёт покорно, не оглядывается. Артёма будто ударили изнутри. На мгновение — пустота. Затем медленно, вязко поднимается злое, холодное. Он глубоко вдохнул. Выдохнул. Лицо осталось спокойным. Ждать не стал. Был уверен, что Дима уже вернулся, поэтому тихо постучал в его дверь, потом громче, приоткрыл её. Ицков спал, свернувшись под одеялом, волосы растрёпаны, рот приоткрыт. На секунду это выбило почву из-под ног — слишком беззащитный, такой родной и милый. — Вставай, ночью спать нужно, — расталкивая за ногу. Кай вздрогнул, медленно и лениво потянулся, себе под нос мямля недовольно: — Что-то срочно? — Да. Приведи себя в порядок, — спокойно сказал Артём. — Жду тебя в зале. И вышел. В гостиной пахло табаком и кофе. Шато сидел в кресле, чуть наклонившись вперёд. В пальцах — самокрутка. Дым поднимался тонкой ниткой. На столе лежал телефон, экран светился новостной лентой. Дима вошёл — ссутулившись, усталый, чуть настороженный, встав напротив кресла. Артём перевернул к нему экран. — Что это? Кай сжал губы. Подался назад, провёл ладонью по лицу. — …Блядь… — тихо выдохнул, глядя в пол. Мужчина молчал. От этого молчания было хуже. — Кто это? — спросил опять. Спокойно. Слишком спокойно. Тот сглотнул. — Я… — начал было. — Я не… Взгляд Тёмы стал тяжелее. — Ну? — повторил уже жёстче. — С кем ты был? Воздух между ними будто сгустился. — Я был… с бывшей, — выдохнул наконец Дима, не поднимая глаз. Пауза. — Не делай из меня придурка, — так же спокойно сказал Артём. — Это кто? Спрашиваю последний раз. Кай хотел оправдаться, объяснить, пошутить — но слова застряли. Тело выдало растерянность. Он никак не ожидал что эта ситуация везде всплывет. Не считал он себя медийной личностью, чтобы до такого это везде расфорсили. Артём потянулся к нему. Пальцы легли на запястье. — Посмотри на меня. Дима поднял взгляд. В груди всё сжалось. — Кто это был? — тихо. Несколько секунд — тишина. И всё. — …Серёжа, — едва слышно. Напряжение спало. Артём выдохнул. На секунду закрыл глаза. — Понятно. Он не ругал. Не кричал. Просто потянул Диму за руку — мягко, но настойчиво — ближе к себе. — Иди сюда. Тот послушно шагнул вперёд, садясь на колени мужчины. — Хочешь, чтобы я раздавил тебя? — Та ну нах, не тяжёлый же. — Я думал, ты разозлишься… — погладив Шатохина по затылку. — Так а кто сказал, что я не зол? Мне неприятно, что такие личности вокруг тебя кружатся. Я думал ты это уяснил. — Но Серёжа… — Дело не в твоём ебаном Серёже. — Тогда расскажи, в чём? — Чуть позже. Я пока не готов… — говорил Артём тихо, как заворожённый, гладя колени и бёдра Димы. Блондин, склонив голову к себе на плечо, как будто пару минут думал, а потом, облизав нижнюю губу, потянулся к губам Артёма. Да вот только был прерван телефонным звонком. Шатохин сначала не хотел обращать на него внимание, углубляя поцелуй, он перекинул Диму на край дивана, сам нависнув сверху. Однако телефон был настойчив. Вздохнув, Артём всё-таки взглянул на экран. Дима попытался потянуть его обратно на себя, чтобы тот вернул всё внимание  к нему, только не удалось — видимо, это был важный звонок. — Малыш, извини. Это срочно. Сказал мужчина, подрываясь с дивана, натягивая на себя тёплый худи. Когда дверь захлопнулась, Дима остался в полной растерянности со своими мыслями по поводу Серёжи. Ему казалось, что его уход рано утром растоптал в нём всё уважение к самому себе. Он бы хотел унижаться, почти заставил себя бегать за Серёжей, караулить везде, где бы тот ни был, он даже узнал, кто его лучший друг, но что-то внутри не давало  этого сделать. Так и листал бесконечно инст Майса, переваривая внутри все эти мерзкие ощущения и заставляя себя перестать надеяться на то, что могло получиться по-другому. Не зная что сам Дмитриев борется с собой точно так же. Время так и шло. Вечер медленно стекал по окнам, оставляя на стекле тонкие, усталые блики. Кабинет утонул в полумраке — только настольная лампа отбрасывала мягкое, янтарное свечение на массивный стол, усыпанный папками. Документы лежали неаккуратно, словно их перечитывали снова и снова: углы потёрты, страницы чуть приподняты, где-то сбоку оставлен след бокала. Пахло кожей переплётов, дымом и терпким, тяжёлым виски. Мирон сидел в кресле так, будто это кресло принадлежало ему изначально — уверенно, по-хозяйски, с тем редким спокойствием человека, который привык командовать и быть правым. Спинка мягко поддерживала плечи, рука небрежно держала бокал: янтарная жидкость медленно перекатывалась внутри, отражая тепло лампы и холод его взгляда. Светлая макушка мелькала меж его раздвинутых широко ног. Колени блондина предательски дрожали — отзывались слабостью. Было тихо — тишину эту нарушало только тяжёлое дыхание и чмокающий звук. Мирон повернулся вполоборота, чуть усмехнувшись. Его рука легла Глебу на затылок — властно, привычно сжимая больно волосы. С момента, как он поставил на кон младшего братца, Голубин стал послушным: ни одного испорченного дела, никаких «по-своему», только подчинение всем приказам. Сименс старался не смотреть. Он сдерживал себя и все порывы тошноты, смешанной с отвращением. Всегда, когда закрывал глаза, старался представить кого-то другого — правда, варианта, кроме Шатохина, не было. Это помогало не так сильно втаптывать себя в грязь, однако чужой запах быстро приводил в сознание. Время растворилось, превратилось в вязкую паузу. Мирон смотрел сверху вниз — расслабленно, почти скучающе. А Глеб — лишь выполнял то, что от него ждали, как очередное задание, которое нельзя провалить. Когда всё закончилось, он медленно выдохнул и поднялся. На губах — противный вкус, в глазах — пустота. Он не стал вытирать руки. Колени ныли. Глеб очень надеялся, уже мысленно прося бога, чтоб это сегодня закончилось так. Но, видимо, такие чёрные души не заслуживают милости господней. Мирон одним грубым движением толкнул блондина на стол. Тот лишь стиснул зубы. — Чего дрожишь? Соскучился? — с издёвкой и интересом спрашивал мужчина, разбираясь с ширинкой, приспуская джинсы Глеба. Он специально отошёл на полшага назад, чтобы посмотреть, но крепко сжимал за шею и вдавливал Голубина в стол, затем спокойно, одним движением, вошёл. Полностью. Сразу. В зелёных глазах всё побелело. Глеб весь напрягся, став каменным, однако терпел — до момента, пока Мирон не начал двигаться. Не выдержал и промычал сквозь закушенную до крови губу, пытаясь абстрагироваться: — Если… если я закрою Ливадийское дело… ты отпустишь меня? И мою семью?.. На лице Мирона появилась та самая улыбка — лёгкая, насмешливая. Мужчина развлекается чужой надеждой. — Конечно, — ответил, продолжая двигаться. — Сделай невозможное — и будешь свободен. Он наклонился ближе, закусив кожу на плече. Как всё закончилось, блондин не помнил. Боль, что проходила по всему телу, была ужасной, и сознание удержать не удалось. Все несколько дней Кай боролся с собой, но всё-таки не выдержал. Решил поехать по адресу, который нашёл. Сердце билось бешено, пока ехал. Такси остановилось у тихого, вросшего в темноту дома. Асфальт блестел после недавнего дождя — редкие фонари отражались в лужах, будто это были чьи-то усталые глаза. Дима какое-то время сидел, не решаясь выйти, потом расплатился и поднялся по ступеням. Сердце билось где-то в горле — слишком громко. Нажал на звонок. Дверь открылась почти сразу. Глеб. Бледный, спокойный. Взгляд — не удивлённый и не радостный. Скорее оценивающий. Дима на секунду растерялся. — Тебе кого? — …Серёжу, — выдохнул. Голос предательски дрогнул. — Он… здесь? Пауза. Чуть заметное движение бровей. — Заходи, — так же спокойно. Дом встретил мягкой полутьмой и запахом табака. Было тихо — слишком тихо и чисто. Кай машинально разулся, прошёл внутрь, сжимая рюкзак в пальцах, как спасательный круг. — Где он? — спросил уже быстрее, не выдержав. Глеб закрыл дверь. Прислонился к косяку. — Уехал. Одно слово. Без лишних пояснений. Что-то внутри у Димы хрустнуло. Он опустил взгляд, коротко кивнул — будто получил подтверждение тому, чего боялся. Воздух стал липким. Хотелось просто исчезнуть или расплакаться. — Я… понятно. Тогда я… пойду, — выдавил он тихо и развернулся к выходу. И вот тут — что-то изменилось. Атмосфера. Как будто воздух стал тяжелее. — Подожди, — сказал Глеб. Интонация была мягкой — но в ней слишком много стали. Дима остановился на полшага, инстинктивно. Чуть повернул голову. — Мне правда надо идти, — попытался он, чувствуя, как тревога медленно поднимается из живота к горлу. — Я… не должен тут быть. Шаг. Второй. Почти у двери. И вдруг — чужая рука на предплечье. Резко. Жёстко. Без вариантов. — Стой. Кай дёрнулся. — Не трогай меня, — сказал тихо, почти шёпотом — не от злости, от страха, который не успевал скрывать. Сам не понимая, почему так. Толкнул Голубина в сторону, грубо. Но тот будучи обученным быстро среагировал. Следующее что почувствовал Ицков— холод. Металла. У виска. Сердце на мгновение пропустило удар. Он даже дышать перестал. Глеб смотрел прямо в него — такими же зелёными глазами. С пугающим спокойствием . — Ты любишь его? — спросил негромко. Кай моргнул. Горло сжалось. Он не сразу понял, как ответить — и только кивнул. Очень маленьким движением. Потому что говорить было невозможно. Сименс чуть наклонился. — Тогда будь умницей. Если хочешь, чтобы с Серёжей всё было в порядке — ты сейчас пойдёшь со мной. Без лишних телодвижений. Понял? Мир сузился до чужого дыхания и холодной стали у кожи. Мысли спутались. Осталась только одна — не причинить вреда Серёже. Дима снова кивнул. Послушно. Глеб отпустил его руку — но не убрал оружие сразу. — Молодец, — почти ласково. И в следующую секунду всё стало простым и необратимым: дверь, коридор, машина. А внутри у Кая оставалась только пустота — и бесконечный страх сделать хоть одно неправильное движение. И голос Артёма, который всё время пытался предупредить. Машина шла долго — слишком долго для того, чтобы не начать сходить с ума. Дима почти не чувствовал дороги. Только редкие рывки, когда колёса попадали в ямы, и холод — от металла у виска и от чужого молчания. Глеб не говорил ни слова. Сидел ровно, смотрел вперёд, одной рукой держа руль, другой — оружие. Когда они свернули с основной дороги, стало темнее. Фонари кончились резко, будто их просто выключили. Асфальт сменился бетоном, разбитым и потрескавшимся. Склад вырос внезапно. Огромный. Глухой. Буквой «П», с чёрными провалами окон, этаж за этажом — бесконечные, пустые. Внутренний двор — закрытое пространство, бетонный колодец, куда не доходил ни свет, ни звук города. Глеб заглушил двигатель. — Выходи, — сказал спокойно. Дима подчинился. Ноги подкашивались, но он вышел. Холодный воздух ударил в лицо. Запах сырости, старого железа и пыли. Пистолет снова оказался у виска. — Куда… — начал он, но осёкся. — Куда мы идём… причём тут Серёжа…? Ответа не было. Шаг за шагом. Каждый звук отдавался эхом. Первый раз их встреча была очень теплой и Дима не мог себе представить, что этот человек действительно такой страшный. В это время аэропорт жил своей жизнью. Гул. Объявления. Люди с чемоданами. Серёжа стоял перед табло и не видел ничего, кроме цифр. Вылет через 2 минуты. Он снова набрал номер. Гудки. Пусто. Руки дрожали. Майс посмотрел на билет. Потом — на табло. Секунда. Две. И всё. Резко развернулся, бросил сумку прямо на пол и побежал. Не оглядываясь. Только одна мысль и ощущение, что что-то не так. Дверь открылась не сразу. Артём стоял в проёме — в куртке, с растрёпанными волосами, уставший, с самокруткой в зубах. — Тебе чё надо? — хрипло. Майс даже не поздоровался. — Где Дима? Шато нахмурился. — Дома был… А ты вообще… Он замолчал. Повернулся, бросил взгляд вглубь квартиры. Тишина. — Дим? — позвал. Ответа не было. Они посмотрели друг на друга. И в этом взгляде было всё: страх, злость, понимание. — Твою мать… поехали, — коротко сказал Артём. — Ты знаешь, где он может быть? — Это я хотел спросить у тебя. Серёжа нервно дёргал ногой, покачав головой. Шатохин понимал, что рано или поздно такая ситуация могла случиться, но был не готов. Если он всё правильно знал, то Ицков сейчас с Голубиным, и это самый плохой исход всей ситуации. Машина скрепя шинами, внеслась из-за поворота. Склад встретил величественно и тошнотворно. Артём остановил машину резко. Вышел первым. Пистолет уже был в руке наготове. — Отойди от него, — рявкнул. Серёжа выскочил следом. — Глеб, ты что творишь?! — голос сорвался, перешёл в крик. — Ты чё, совсем охерел?! Он сделал шаг вперёд. — Назад! — одновременно крикнули Артём и Глеб. Майс замер. — Дим, — почти всхлип. — Что происходит? Дима с трудом повернул голову, глаза его были стеклянными. — Серёж… отойди. Пожалуйста. В этот момент, неожиданно для всех во двор въехала ещё одна машина. Чёрная. Джип. Двери открылись. Мирон вышел первым. За ним — охрана. Похлопал в ладоши, улыбаясь: — Ну надо же, — протянул он. — Какой вечер.— Глеб… — голос стал почти ласковым. — Умничка. Нашёл. Голубин кивнул. На секунду — живо. Почти весело. Майс побледнел. — Это ты… — выдохнул. — Не может быть… нет, нет… — и всё сложилось. — Ты не можешь этого сделать, Глеб! Ради меня! — Ради тебя как раз и могу. Прости, Серёж…. Сименс не смотрел на брата — не хотел. Видел его боковым зрением. Видел, как Серёжа в истерике дрожит. Как пытается сделать шаг навстречу к ним, но слышится спущенный курок — Мирон. Майс — его мишень. Блондин понимает: сейчас либо он — Ицкова, либо Мирон — Майса. Кай стоял как вкопанный. Мир сузился до холодного круга у виска. Артём стоял в проёме дверей «тойоты». — Я тебе башку размажу, ты, тупая сука, — выплюнул он Глебу. — Убери ствол. Тот рассмеялся. — Тёма, — спокойно. — Ты не меняешься, всё такой же нервный. Он перевёл взгляд на Серёжу. — Прости. Прости, пожалуйста, Серёж… Хлопок. Звук выстрела разрезал воздух. Серёжа закричал. — НЕТ! — хватая себя за чёрные волосы, упал на колени перед Каем и братом. И всё равно как сильно, и всё равно, что порвал штаны о рваные выступы бетона. Истерика захлестнула по-страшному.