Beast mode

soundtrack

Бетховен — Лунная соната

🐉🐉🐉

Ты принес свою душу к порогу Дома, что обещал покой, но обнаружил, что даже там, под сводами, где эхо молитв теряется в вечности, твой личный демон уже ждал. Он не носил рогов и копыт, лишь горький привкус никотина на языке и взгляд, что пронзал все твои покровы, до самой сути греха, что ты так тщательно прятал под одеялом благочестия.

Исповедь, что должна была стать очищением, обернулась новым, более изощрённым падением. Каждое слово, вырвавшееся из твоей груди, лишь глубже впечатывало клеймо, а холодный воздух, пропитанный его запахом, стал свидетелем того, как вера, что ты так берег, уступила место жаркому, стыдному желанию, что теперь пульсировало в каждой жилке.

G_Kai

🐉🐉🐉

Рассвет застал Чонгука на последней странице. Когда он закрыл книгу, в комнате было уже светло тем холодным, бесцветным светом, который бывает только ранним зимним утром. Внутри него всё выгорело. История о вине, о немоте, о любви к человеку, совершившему чудовищное преступление, легла на его собственную жизнь идеальным, пугающим оттиском.  Он не спал. Просто лежал, глядя в потолок, пока не услышал, как внизу хлопнула входная дверь — Намджун вернулся с первой тренировки.  Чонгук спустился в столовую через час. — О, проснулся наконец, — отец оторвался от газеты, нахмурившись. — Чонгук, ты на себя в зеркало смотрел? Вид такой, будто ты всю ночь уголь разгружал.  Чонгук промолчал, медленно опускаясь на стул. Его движения были заторможенными, как во сне. Мама хлопотала у плиты, а Намджун… Намджун сидел напротив и внимательно изучал его. Он уже переоделся после тренировки, выглядел пугающе собранным и спокойным, в противовес Чонгуку.  — У тебя глаза красные, — заметил Намджун.  Чонгук поднял на него взгляд. В этом светлом, будничном утре Намджун казался ему единственным реальным объектом. Всё остальное было декорацией. — Читал, — голос Чонгука был сухим и надтреснутым. Тишина в столовой мгновенно стала плотной. Намджун поставил кружку на стол. Он смотрел на Чонгука так, словно видел каждую кровоточащую букву в его голове. — И как тебе? — спросил он. Это был не вопрос о сюжете. Это был вопрос о том, готов ли Чонгук нести это знание. Чонгук хотел ответить что-то едкое или безразличное, но вдруг понял, что не может. Подбородок предательски дрогнул. Перед глазами всплыл образ из финала книги — тот самый выбор, та самая тишина. Он посмотрел на Намджуна и увидел в нем ту же обреченность.  Слезы хлынули внезапно. Чонгук не успел их скрыть — он просто закрыл лицо ладонями, и плечи его мелко затряслись. Это не была истерика; это был тихий, глубокий надлом человека, чей мир покачнулся. — Родной! Что с тобой? — Мама испуганно бросила полотенце, подошла к нему. — Тебе плохо? Что случилось? Чонгук не мог объяснить. Как объяснить родителям, что он оплакивает не персонажей книги, а ту стену между добром и злом, возведенную в нем церковью, которую Намджун разрушил в нем всего за одну ночь? Намджун оттолкнул стул от стола и сделал шаг вперед. Он мягко кивнул матери, как якобы говоря, что разберется, и ее суета сейчас только усугубляет состояние Чонгука, и подошел вплотную к парню.  — Всё в порядке, — голос Намджуна звучал как низкий, успокаивающий рокот. Он положил руку на затылок Чонгука. Его ладонь была горячей и тяжелой — якорь в бушующем море. Чонгук, не отдавая себе отчета, подался вперед, прижимаясь лбом к его животу, и судорожно вцепился пальцами в его домашние штаны, совершенно забыв о присутствии родителей. Он шмыгнул носом, чувствуя, как от Намджуна пахнет свежим холодом и всё тем же притягательным пеплом. — Это так несправедливо… — прошептал Чонгук в ткань его футболки. — Зачем ты мне её дал? Зачем… — Прости, — Намджун медленно гладил его по волосам, игнорируя ошеломленные взгляды родителей. — Я не знал, что ты примешь это так близко к сердцу. Отец, всё еще держа в руках газету, растерянно моргнул. — Книга? Он из-за книги так расстроился? Чонгук, это же просто сказки, вымысел… Чонгук выдохну, постепенно затихая в руках Намджуна.  Он поднял голову, его лицо было мокрым и красным, но взгляд стал другим. В нем больше не было детской чистоты. Намджун вытер большим пальцем слезу с его щеки — жест настолько интимный и естественный, что воздух в комнате на секунду перестал циркулировать. Намджун медленно перевел взгляд на отца, и в этом движении читалось снисходительное изящество гроссмейстера, наблюдающего за неуклюжим ходом пешки. — Мы называем вымыслом всё, что не укладывается в плоскую геометрию нашего понимания.  Он чуть крепче сжал ладонь на затылке Чонгука, словно заземляя его и бросил короткий, почти энтомологический взгляд на газету в руках отца, как на артефакт бесконечного дилетантства. Намджун снова посмотрел на Чонгука, и в его глазах промелькнула опасная, едва уловимая искра — ирония пополам с нежностью палача к своей жертве. — Рад, что ты прочитал ее, — Намджун едва заметно улыбнулся одними уголками губ. — Теперь ты стал соучастником. А соучастие всегда оплачивается именно такой соленой, нерациональной валютой. В этот миг пространство столовой, с его запахом остывающего кофе и шелестом ненужных новостей, окончательно схлопнулось, оставив их в герметичном вакууме общего знания.  Чонгук смотрел на Намджуна снизу вверх, и в этом столкновении взглядов — один израненный и ищущий опоры, другой непоколебимый — не осталось места для третьего. Весь остальной мир, со всеми его правилами, скучными истинами и фальшивым здравым смыслом, превратился в едва различимый белый шум за окном. Они словно стояли на краю одной и той же бездны, которую Намджун давно изучил, а Чонгук только что увидел. Теперь существовало лишь два соучастника, связанных одной на двоих запретной глубиной. И этого было более чем достаточно.

🐉🐉🐉

Декабрьский вечер за окном был густым и холодным, как застывший свинец. В доме царила та особенная, вакуумная тишина, которая бывает только тогда, когда из него уходит жизнь. Родители уехали в город за рождественскими подарками, оставив после себя лишь запах свежезаваренного чая.  Чонгук проснулся на диване от собственного неровного дыхания. Экран телевизора транслировал беззвучное мерцание каких-то помех, заливая гостиную мертвенно-голубым светом. Голова была тяжелой после бессонной ночи с книгой. Он нащупал телефон — голосовое от матери.  Именно в этот момент тишину вспорол скрип половицы наверху. Размеренные, тяжелые шаги — Намджун спускался. Чонгук резко сел. Он увидел его еще на лестничном пролете и замер. Намджун не был в домашнем. На нем была черная рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами и идеально сидящее темное пальто. Волосы уложены, а от самой его фигуры за несколько метров веяло чем-то чужим, городским и пугающе дорогим.  Чонгук среагировал инстинктивно. Он не стал сбрасывать одеяло — оно казалось ему единственной защитной оболочкой, коконом, спасающим от реальности. Кутаясь в него, волоча края по полу, он почти добежал до входной двери и прижался к ней спиной, перекрывая выход.  Намджун остановился на последней ступеньке. Он медленно окинул взглядом живую преграду. На губах Намджуна расцвела ухмылка — будто он встретил щенка, решившего, что он может охранять ворота в ад. — Почему стоим? — Намджун склонил голову набок, и в полумраке прихожей блеснули его глаза. — Движение перекрыто по техническим причинам? — Куда собрался? — голос Чонгука предательски дрогнул. Он ненавидел эту дрожь, ненавидел свою слабость, которая сейчас была выставлена напоказ. Намджун не ответил сразу. Он подошел ближе, и Чонгука обдало волной его парфюма. Этот запах вытеснял кислород, заставляя легкие гореть. Намджун рассеянно покатал ключи от машины между пальцами, звук металла в тишине казался оглушительным. — Забавно, — протянул он, останавливаясь в шаге от Чонгука. — Я, кажется, не давал обета безбрачия и не соглашался на домашний арест. Большой мальчик. Сам решаю, когда уходить и когда возвращаться. — Родителей нет, — Чонгук упрямо вскинул подбородок, сильнее кутаясь в одеяло, словно это могло придать ему веса. — Юнги бы не одобрил.  — Я обещал не влипать в неприятности, — перебил его Намджун, и его голос стал на октаву ниже, приобретая опасную, рокочущую текстуру. — О том, что я должен спрашивать разрешения у маленького святоши, в контракте не было ни слова. — Куда. Ты. Собрался? — Чонгук буквально впечатался лопатками в дверное полотно. Молчание натянулось между ними, как колючая проволока. Намджун смотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде не было ни капли той утренней нежности. Только холодный расчет и голод. Он сделал еще полшага, вторгаясь в личное пространство Чонгука, заставляя того почувствовать жар, исходящий от его тела сквозь слои одежды. Вперся одной рукой возле его шеи.  — Ладно. Хочешь правду? Окей, — Намджун пожал плечами, глядя куда-то в сторону, словно разговаривал сам с собой. — Мне нужно выпустить пар. Самым примитивным способом. Я не трахался уже… давно. Слова ударили Чонгука. Это была не просто грубость — это была голая, физиологическая правда, которую в его мире было не принято признавать. Намджун сорвал все покровы. Он стоял здесь — красивый, опасный, пахнущий сексом и городом — и открыто заявлял о своем праве на порочность. — Так что отойди от двери, — Намджун снова посмотрел ему прямо в глаза. — Пока я еще помню, что мы с тобой… дружим. — Не уходи, — прошептал Чонгук.  Это не было требованием. Это была мольба, голая и беззащитная, выбившаяся из-под слоев клетчатого одеяла.  Намджун замер. Его рука, державшая ключи, напряглась так, что костяшки побелели. Он медленно перевел взгляд на Чонгука, и в его глазах, лишенных очков, вспыхнуло нечто темное, почти злое. — Чонгук… — предупредил он низким, вибрирующим голосом. — Пожалуйста, — Чонгук зажмурился, вцепившись в дверную ручку за спиной. — Не сегодня. Только не когда их нет. Намджун придвинулся еще ближе, заставляя Чонгука вжаться в дерево. Запах мускуса и дыма теперь ощущался как физическое давление. — И что ты мне предлагаешь делать? — Намджун почти рычал, его лицо было в считанных сантиметрах от лица Чонгука.  Чонгук открыл глаза. Сердце колотилось о ребра. — Спарринг, — выдохнул он. — Ты же хотел. Выпусти пар на мне.  Тишина, воцарившаяся в прихожей, стала звенящей. Намджун смотрел на него долго, не мигая. В этом безмолвном диалоге Чонгук видел всё: как Намджун мысленно проклинает его, как он взвешивает возможность просто отодвинуть его в сторону и уйти к той, кто даст ему легкое забвение. Его взгляд скользил по губам Чонгука, по его взволнованному лицу, словно он читал его насквозь.  — Пожалуйста, — повторил Чонгук, едва слышно. Намджун резко выдохнул, запрокинув голову, и грязно, по-настоящему грязно выругался.  — Тоже мне, Мадонна нравственности… — бросил он сквозь зубы.  Он сорвал с себя пальто, швырнув его на диван с такой силой, что ключи в кармане жалобно звякнули. Не оборачиваясь, он начал подниматься обратно по лестнице, на ходу расстегивая манжеты рубашки.  — У тебя пять минут, — бросил он через плечо, уже со второго этажа. — Переодевайся. И готовься к позору.  Чонгук прислонился к двери, чувствуя, как ноги становятся ватными. Он победил, но эта победа пахла катастрофой.

🐉🐉🐉

Через пять минут они встретились на заднем дворе. Ночь обжигала легкие холодом, под ногами хрустел иней, а из рта шел густой пар. Свет от прожекторов дома падал на расчищенную площадку, превращая её в импровизированный ринг.  Намджун уже был в сером тренировочном костюме. Он подошел к Чонгуку, державшему в руках мотки эластичных бинтов.  — Дай сюда, — коротко приказал он. Намджун взял ладонь Чонгука. Этот момент был пронзительно интимным. Его пальцы, грубые, мозолистые, сбитые в кровь сотнями боев, коснулись бледной кожи парня. Он начал накладывать бинты — медленно, профессионально, с какой-то пугающей сосредоточенностью. Каждый оборот эластичной ткани ощущался как петля.  Чонгук поднял взгляд. Свет прожектора падал Намджуну на лицо, заостряя скулы и пряча глаза в глубоких тенях. Маленький изящный крестик под левым глазом заставил сердце Чонгука болезненно сжаться. Этот символ веры на лице, которое было манифестом порока, казался высшей формой сарказма. Это было как молитва, вытатуированная на стене борделя. Этот диссонанс пронзил Чонгука до глубины души. Господи, помилуй, — зазвучало в голове Чонгука привычным рефреном. Он смотрел на Намджуна, на его сосредоточенное лицо, и в такт каждому обороту бинта его сердце отсчитывало удары. — Отведи от искушения.  — Сожми в кулак, — скомандовал Намджун, фиксируя костяшки.  Чонгук подчинился. Его ладонь в руках Намджуна казалась хрупкой. Он чувствовал жар, исходящий от мужчины, несмотря на мороз. Если я переживу эту ночь, — обещал он себе, глядя на то, как Намджун затягивает липучку на его запястье, — завтра же пойду в церковь. Я отстою всю службу. Я расшибу лоб в кровь, лишь бы этот огонь внутри перестал жечь. Только помоги мне не смотреть на него так… будто он — мой единственный путь к спасению. Закончив с Чонгуком, Намджун быстро забинтовал свои руки, затягивая узлы зубами. Это движение было настолько животным, настолько лишенным всякой цивилизованности, что Чонгук невольно отступил на шаг. Тем не менее признаваясь себе честно, он считал Намджуна порождением зла. Но от этого он привлекал  его ничуть не меньше. Они встали друг напротив друга. Между ними было всего два метра морозного воздуха и тонны невысказанного напряжения.  Чонгук встал в стойку, чувствуя, как холодный ветер сушит пот на его висках. Он снова начал шептать молитвы про себя, понимая, что единственное спасение от этого мужчины — это Бог, но Бог сегодня почему-то молчал. Оставался только Намджун. И его первый удар. Тяжелые, горячие ладони Намджуна легли Чонгуку на локти. Это было не просто касание — это было присвоение. Намджун сводил его руки ближе к корпусу, и Чонгук чувствовал его дыхание у самого уха.  — Локти прижми к ребрам, защищай печень. Кулаки к подбородку, но не закрывай себе обзор.  Намджун чуть надавил коленом на внутреннюю сторону бедра Чонгука, заставляя его расставить ноги шире.  — Центр тяжести ниже. Ты должен врасти в эту землю, Чонгук-и, иначе тебя снесут. Смотри мне не в руки, а в глаза. Руки — это просто следствие, глаза — это намерение. Чонгук сглотнул, чувствуя, как от этого низкого шепота внутри всё переворачивается. Молитва, которую он отчаянно пытался удержать на кончике языка, рассыпалась на бессмысленные слоги. Намджун не просто правил его тело — он переписывал его анатомию под себя. Его руки скользнули выше, поправляя положение плеч, и на мгновение Чонгук оказался в кольце его рук. Это была не защита. Это была клетка — Теперь нападай, — Намджун отступил на два шага и поднял руки. — Просто бей. Покажи, на что ты способен. Чонгук рванул вперед. Он бил сериями — левый джеб, правый кросс. Воздух со свистом вырывался из его легких, превращаясь в густой пар. Намджун двигался с пугающей грацией для своего веса. Он не наносил ударов в ответ. Он просто был везде и нигде одновременно. Принимал удары на предплечья, гасил их мягкими движениями корпуса, едва заметно уходя с линии атаки. Каждое блокированное движение Намджуна ощущалось как удар о бетонную стену. — Неплохо, — Намджун комментировал каждое его движение, кружась вокруг него, как ленивый хищник. — Хороший перенос веса. Ты двигаешься не как новичок, Чонгук-и. Откуда такая база? Этому тебя учили в церковном хоре? Каким спортом ты занимался? Чонгуку был приятен этот комплимент, он чувствовал, как азарт начинает вытеснять страх, но его до безумия раздражало то, как легко Намджун справляется с его напором. — Муай-тай, — бросил он, проводя резкий выпад. — Три года, пока не уехал учиться.  Намджун ухмыльнулся, легко блокируя удар. — Очень хорошо.  — Почему ты не бьешь в ответ? — Чонгук остановился, тяжело дыша. Его кожа горела под бинтами. — Не надо со мной как с ребенком.  Намджун опустил руки и посмотрел на него сверху вниз. В его взгляде промелькнуло нечто среднее между жалостью и опасным интересом. — Чонгук, если я подниму руки в ответ, наш вечер закончится в отделении реанимации. Один мой удар — и твоя праведная жизнь оборвется, так и не начавшись. Наша цель сегодня, чтобы ты в меня попал. Об остальном пока речи быть не может. Это был вызов. Личный, дерзкий, бьющий по самолюбию. Чонгук почувствовал, как внутри него что-то щелкнуло. Он хотел содрать эту ухмылку с лица Намджуна. — Я могу использовать что-нибудь еще? Кроме кулаков? — спросил он, его голос стал опасно тихим. Раз уж силы были заведомо неравны, правила приличия летели к черту. Намджун расслабил плечи, его глаза азартно блеснули под светом прожекторов. — Используй всё, что у тебя есть в арсенале. Я разрешаю. Выпусти своего демона. Чонгук медленно выдохнул, выпуская изо рта плотное облако пара. Его движения изменились: он стал двигаться ниже, мягче, пружинистее, почти по-кошачьи сокращая дистанцию. Сделав резкий ложный выпад рукой, он заставил Намджуна на долю секунды сконцентрировать внимание на лице, и тут же перешел в стремительную атаку. Весь вес тела ушел в разворот. Нога Чонгука, словно тяжелый кожаный хлыст, взметнулась по высокой дуге, целясь точно в висок Намджуна. Но тот среагировал мгновенно: выставил «железный» блок, принимая мощный хай-кик на предплечья. Раздался сухой, костяной треск столкновения, который, казалось, должен был остановить любого. Однако Чонгук не замер. Как только его стопа после заблокированного удара коснулась бетона, он использовал эту инерцию как пружину. Не давая Намджуну опомниться и сменить позицию, Чонгук молниеносно провернулся на опорной ноге и всадил сокрушительный лоу-кик точно в открывшееся бедро противника Удар был такой силы, что послышался глухой, тяжелый хлопок. Намджун не упал — он был слишком массивен для этого — но его качнуло, и он был вынужден сделать шаг назад, чтобы восстановить равновесие. На заднем дворе повисла тишина, нарушаемая только их тяжелым дыханием. Намджун медленно опустил руки, отстраняясь от Чонгука. Его взгляд изменился. В нем больше не было снисхождения, что он проявлял минуту назад. Только чистое, концентрированное удивление, смешанное с темным, хищным восторгом. Он потер бедро, куда пришелся удар, и его улыбка стала шире, обнажая зубы. — Ого, — проговорил он низким, почти мурлыкающим голосом. — Тайгер Вудс позавидовал бы тому, как точно ты попадаешь. Чонгук тяжело дышал, его легкие горели. — Кто такой Тайгер Вудс? — спросил он, и в его голосе сквозило замешательство, смешанное с вызовом. Намджун сделал шаг к нему — медленно, неизбежно. Чонгук почувствовал, как по спине потек холодный пот, но он не отвёл взгляда. — Гольфист, — прошептал Намджун, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в любом ударе. — Давай посмотрим, сколько еще мячиков попадет в лунку. Чонгук снова встал в стойку. В голове не осталось мыслей. Он начал охоту. Следующие два часа стерлись в памяти Чонгука, превратившись в калейдоскоп из пара и глухих ударов. Морозный воздух обжигал легкие, но внутри него бушевал пожар, который не могла потушить ни одна зима. Он был мокрым насквозь — пот смешивался с конденсатом, майка прилипла к телу, а щеки горели лихорадочным румянцем. Чонгук не сдавался. Он бил, бил и снова бил, вкладывая в каждый выпад всю свою ярость, всю свою подавленную страсть, всё то, чему не находилось места в воскресных проповедях. Намджун был как скала в штормовом море — незыблем, спокоен, почти безучастен. Он блокировал удары, уклонялся, его движения были экономными, но живыми. Чонгук чувствовал, как его собственные удары, хоть и точные, терялись в этой непробиваемой стене. Он выкладывался полностью, но Намджун казался нетронутым, словно только что вышел на задний двор.  Именно это безразличие, эта кажущаяся лёгкость, с которой Намджун парировал его отчаянные атаки, доводила Чонгука до исступления. Он хотел увидеть в глазах Намджуна хоть что-то. Но там была лишь холодная, анализирующая оценка. Пока в один момент всё не изменилось. Чонгук, измотанный, нанёс очередной удар. Он был точен, но Намджун легко ушёл от него, и в этот момент что-то изменилось. В его глазах вспыхнул огонь. И Чонгук понял, что больше не он охотится. Охота началась на него. Чонгук выбросил резкий прямой кулак, вкладывая в него последние силы, всю свою ярость, но Намджун не ушел с линии атаки. Он просто перехватил его запястье — его ладонь сомкнулась на бинтах Чонгука, как стальной капкан. И прежде чем Чонгук успел сообразить, что происходит, Намджун мгновенно вскинул ногу. Удар-финт был молниеносным. Тяжелая ступня остановилась в паре сантиметров от уха Чонгука. Он физически почувствовал этот резкий поток воздуха — холодный, свистящий, словно мимо него пролетел снаряд. Сердце пропустило удар и провалилось куда-то в желудок, а мир вокруг на мгновение потерял свои очертания. Намджун замер. Его губы тронула едва заметная, почти нежная улыбка, что была скорее гримасой хищника, чем выражением истинной эмоции. Он медленно, контролируя каждый миллиметр, опустил ногу. — Напугал, — выдохнул Чонгук, чувствуя, как мелко дрожат колени. Его голос был хриплым, а горло сжалось. Он был на грани. Намджун отпустил его руку. Его взгляд был таким темным, что в нем, казалось, погасли все прожекторы. Эта тьма была глубже, чем просто отсутствие света; она была наполнена чем-то древним, первобытным. — На сегодня хватит, — произнес Намджун, и его голос был хриплым, как скрежет металла. — Продолжим… в следующий раз. Они вошли в дом в полном молчании. Тишина спящего дома давила на плечи, усиливая ощущение невысказанного. Они разошлись по комнатам безмолвно, каждый унося с собой свой груз, свои неразрешенные желания. Чонгук закрылся в ванной, скинул мокрую одежду и включил душ. Горячие струи ударили по плечам, смывая пот и соль. Он прижался лбом к холодному кафелю, оперевшись ладонью о стену. Тело предало его. Мышцы болели, но в паху пульсировало тяжелое возбуждение.  Это было горячо. Это было так возбуждающе, что хотелось кричать. Сила Намджуна, его точность, его запах, его рука на его запястье — всё это сложилось в одну картинку, от которой кружилась голова. Он ненавидел себя за эту реакцию. Каждая капля горячей воды казалась ему кипящим маслом, которым он добровольно обливает свою душу. Стиснув зубы, Чонгук резко повернул рычаг до упора. Горячий поток сменился ледяным. Резкий холод выбил воздух из легких, заставив кожу покрыться мурашками. Он стоял под ледяными иглами, пытаясь убить эту похоть, пытаясь смыть это наваждение, так и не посмев прикоснуться к самому себе. Когда он лег под одеяло, в комнате было тихо, но внутри него продолжалась война. Он должен был быть честен — если не перед самим собой, то хотя бы перед Богом. Ему хотелось Намджуна. Эта мысль была тяжелой. Это был не просто грех — это был приговор. Чонгук закрыл глаза, и перед ним, как на суде, начали всплывать последствия. Его родители… он видел лицо отца, искаженное презрением, и слезы матери. Отречение. Изгнание. Церковь, которая была его вторым домом, захлопнет перед ним двери. Суён… Его имя станет синонимом грязи в этом маленьком городке. Ему не будет жизни. Нигде. Глаза увлажнились, в горле встал колючий ком. Он глубоко, судорожно дышал, пытаясь не расплакаться от осознания того, какую невыносимую цену ему придётся заплатить за это безумие. Он не хотел себе такой жизни. Он хотел быть правильным, хотел быть своим, частью этого мира, где всё было понятно и безопасно. Но потом… потом он снова вспомнил его. Драконьи глаза Намджуна, в которых отражались огни прожекторов. Ту самую ямочку на щеке, которая делала его таким человечным и нежным. И его губы… самой идеальной формы во Вселенной.  Чонгук свернулся калачиком, сминая одеяло в кулаках, словно пытаясь удержать ускользающую реальность. Весь страх, весь стыд и весь здравый смысл вдруг отступили перед одной простой, сокрушительной истиной: он хочет его. Снова. И, возможно, он готов сгореть в аду, лишь бы ещё раз почувствовать этот жар, лишь бы ещё раз прикоснуться к этому запретному пламени. Но именно эта постоянная качка — между светом и тенью, между догмами и желанием — истощала его не меньше, чем ночные бдения или физическая усталость. Его душа мерцала, как свеча на ветру: угадываемая форма пламени, но без силы согреть, без опоры. Эти метания — тихие, настойчивые, почти геометричные — выжимали из него последние ресурсы; каждое колыхание влечения отнимало у него часть бодрости, делало мысли вязкими. Он почувствовал, что не выдержит долго жить на этой тонкой грани, что нуждается не в упреке и не в оправдании, а в слове, которое расставит точки на карте его внутреннего смятения. Ему нужно было кому‑то это изложить — не ради осуждения, а ради указания пути. Так скользящая между полюсами душа вдруг обрела практическую крепость: он решил пойти в церковь. Не просто из привычки, не для формальной молитвы, а чтобы положить свою боль на лаву исповеди, чтобы пощупать ту спокойную, холодно‑твёрдую тишину, в которой можно осторожно разложить свой хаос по полочкам. Он хотел слов, которые не отменяют выбора, но помогут понять, как жить с ним дальше; хотел присутствия свидетеля — Бога, который примет его сомнения как факт.  Эта мысль принесла ему не облегчение, скорее направление. И в ту же минуту, когда сердце его ещё дрожало от стенаний, в груди забрезжил осторожный просвет — не избавление от греха, а скорее жизни, где и искушение, и совесть могут сосуществовать, хоть и болезненно.  Чонгук засыпал под мерный, монотонный гул воды, доносившийся из-за стенки. Ему казалось, что он слышит саму вибрацию труб в стенах дома. Он лежал неподвижно, считая секунды, и удивлялся — на его памяти Намджун еще никогда не мылся так долго.  Сон пришел внезапно, тяжелый и безлюдный, и вырвал его из реальности ровно до того момента, пока дверь в спальню тихо не скрипнула. — Чонгук-и, вставай, соня. Все уже за столом, — голос матери звучал ласково. Он проснулся с ощущением легкой ломоты в мышцах — сладкое напоминание о вчерашнем. Быстро умывшись и натянув футболку, он спустился вниз. В столовой вовсю кипела жизнь. Намджун, выглядевший безупречно свежим, сидел рядом с его отцом. Он внимательно, с вежливой улыбкой слушал рассказ о ночных приключениях родителей: как они застряли в пробке на выезде из города в три часа утра и как какой-то горе-водитель пытался доказать им правоту на трассе. Все были под впечатлением от грядущих праздников.  — Доброе утро, — Чонгук буркнул приветствие и сел на свое место — прямо напротив Намджуна. — О, а вот и наш герой, — отец весело подмигнул Чонгуку. — Намджун очень хвалил твои навыки. Сказал, что у тебя отличная база и ты быстро учишься. Я и не знал, что ты втихую так серьезно занимался. Чонгук почувствовал, как к щекам приливает густая краска. Он уткнулся в свою тарелку, стараясь не смотреть на Намджуна.  — Да так… ничего особенного, — пробормотал он, ковыряя рис. — Ничего особенного? Намджун слов на ветер не бросает, — вставила мама, ставя на стол кимчи. Она внимательно посмотрела на сына. — Ты опять какой-то разбитый, Чонгук. Небось снова всю ночь не спал?  Чонгук кивнул, принимая эту спасительную ложь как щит. К обеду небо окончательно затянуло белыми тучами, и повалил густой, тяжелый снег. Чонгук переоделся и спустился в прихожую. Мама как раз протирала пыль в коридоре на полках.  — Ты куда это в такую погоду? К Суён? — спросила она. В этот момент входная дверь открылась, и в дом вошли отец с Намджуном. Видимо отец показывал ему что-то в мастерской, и оба были слегка припорошены снегом. — В церковь, — горько бросил Чонгук, натягивая перчатки. Ему нужно было уйти из этого дома, хоть ненадолго. Отец остановился, отряхивая куртку. — Погода разбушевалась, но раз в церковь.  Тогда можно. Может возьмешь Намджуна с собой?  Он повернулся к Намджуну, который уже прошел на кухню и начал методично насыпать протеин в шейкер.  — Намджун, ты как, в церковь ходишь? Намджун замер с ложкой в руке. Он медленно повернулся, и на его лице проступила та самая вежливая, чуть ироничная улыбка. — Признаться честно, я никогда там не был, — мягко ответил он. — Но я с удовольствием составлю компанию Чонгуку. Чонгук почувствовал, как внутри него вскипает глухая ярость. Его убежище, его последний бастион обороны взламывали прямо у него на глазах. — Я возьму машину папы, — резко сказал он. — Тебе не обязательно идти со мной. Тем более тебе это не интересно.  — Ой, да ладно тебе, Чонгук, — мама сложила руки на груди. — Пусть сходит. Намджуну полезно будет посмотреть. Может, ему понравится. Кто знает? — Чем черт не шутит, — Намджун пожал плечами, и в его глазах блеснул огонек.  Чонгук поднял глаза на Намджуна, надеясь увидеть в его взгляде отказ, но Намджун смотрел прямо на него. И в ту секунду, когда родители отвернулись, он едва заметно, хищно ухмыльнулся и подмигнул Чонгуку. Одно короткое движение века, которое сказало больше, чем слова.  Чонгук судорожно вздохнул и поднял голову к потолку, зажмурившись.  За что? — мысленно проговорил он в пустоту. — Почему Ты так меня испытываешь? — он знал, что слаб.  — Пойду возьму ключи, — спокойно сказал Намджун, проходя мимо Чонгука, намеренно задев его плечом. — Выходи чуть позже, я прогрею машину. Чонгук понимал: эта поездка не будет про искупление. Это будет продолжение их битвы, только теперь — на территории Бога.

🐉🐉🐉

Черный Hellcat Намджуна рыкнул напоследок и затих на пустой, заснеженной парковке перед церковью. Намджун не спешил выходить. Он оперся запястьями о руль, глядя сквозь лобовое стекло на старые, обветренные каменные своды, словно пытаясь прочесть в них нечто давно забытое. — Это место кажется мне знакомым, — негромко произнес он, его голос был глухим, словно пропущенным сквозь толщу льда. — Кажется, я был здесь в свою первую ночь. Они вышли из машины. Снег под ногами скрипел. — Да, я точно видел эти ворота, — Намджун кивнул в сторону массивной кованой ограды, покрытой шапками снега. Чонгук, стоявший на снегу, замер, придерживая дверь машины. Его взгляд был прикован к тем же воротам, что и взгляд Намджуна. — Я шел отсюда, когда встретил тебя, — ответил он, и в его голосе прозвучала та же странная, почти мистическая связь. — В ту ночь. На мосту. Они посмотрели друг на друга долгим, тяжелым взглядом. В этом молчании ожили тени той ночи: запах речной воды, холод перил, отчаяние, которое столкнуло одного в бездну, а другого сделало свидетелем. По какой-то негласной причине ни один из них не хотел развивать эту тему, словно боялись разбудить нечто, что лучше оставить спящим. Внутри церкви было пусто. Звук их шагов гулко разлетался под высокими сводами, множась в эхо, словно каждый шаг был вопросом без ответа. Холод пробирался под одежду — здание было старым, и прогревалось плохо, его каменные стены дышали вечностью и равнодушием. Намджун обвел взглядом пустые ряды скамей и хмыкнул. — Надо же, сколько народу. Не протолкнуться, — в его голосе сквозил привычный сарказм, прикрывающий неловкость человека, оказавшегося в чужой стихии. — Если ты пришел сюда только для того, чтобы издеваться, можешь подождать в машине, — отрезал Чонгук, чувствуя, как внутри всё сжимается. Ему и так было трудно находиться здесь вместе с ним.  Намджун поднял руки, словно сдаваясь, и выразительным жестом закрыл рот на замок, выбрасывая воображаемый ключ. Они сели на скамью где-то посередине зала, где свет из высоких окон падал на пыльные доски пола. Чонгук закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться, но присутствие Намджуна рядом было почти осязаемым. Мужчина неосознанно отвлекал его каждым движением: вот он с тихим шорохом расстегивает свое пальто, вот он глубоко, томно выдыхает, заставляя воздух вокруг Чонгука вибрировать, вот он оглядывается кругом, и Чонгук кожей чувствует его изучающий, пронзительный взгляд. Сидеть на скамье было слишком далеко. Слишком официально. Чонгуку нужно было быть ближе к земле, к той самой точке, где его шепот мог быть услышан. Он встал, ничего не говоря, прошел к алтарю и опустился на колени прямо на холодный пол. Сложив ладони, он зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли пятна, похожие на осколки витражей. Он молил Бога о силе. Просил даровать терпение выстоять перед этим искушением, которое сидело сейчас в пяти метрах за его спиной, словно тень, упавшая на его душу.  Чонгук хотел попросить избавить его от присутствия Намджуна в его жизни, вырвать этот корень зла, но слова застревали в уме. Его сердце пыталось лгать его разуму: на самом деле он до боли, до дрожи хотел попросить лишь об одном — дать ему больше времени. С этим человеком. От осознания собственного греха и этой невозможной, кощунственной просьбы слезы сами покатились из-под плотно сжатых век. Чонгук просто застыл в этой немой мольбе, чувствуя, как горячие капли обжигают щеки и капают на сцепленные пальцы. Он пришел сюда, чтобы быть честным, чтобы исповедаться, чтобы найти путь. И вот, стоя на коленях перед алтарем, он понял, что его самая большая ложь — это попытка обмануть самого себя, отрицая то, что рвалось изнутри. Его душа, измученная метаниями, требовала правды, даже если эта правда была греховной. Он не знал, сколько времени провёл в этом полузабвении, когда сознание, словно измученный мотылёк, билось о невидимые стены. Молитва иссякла, оставив после себя лишь пустоту, а затем он почувствовал чьё-то присутствие — незримое, но весомое. Когда он обернулся, чтобы встать, Намджун уже стоял прямо за его спиной, его тень накрывала Чонгука, словно неотвратимое предзнаменование, вычерчивая на холодном полу некую фатальную геометрию. В глазах Намджуна не было сарказма. В них было что-то тяжёлое, созерцательное, и странно бережное. Он протянул руку, обхватил Чонгука за локоть, и помог ему подняться с колен, удерживая чуть дольше, чем того требовало приличие, чем позволяла логика, чем диктовал здравый смысл. Это прикосновение было коротким замыканием, пронзившим его уставшее тело. — Спасибо, — глухо шепнул Чонгук, не поднимая глаз. Голос его был надтреснутым и чужим, словно чужим был и он сам в этот момент. Они вышли на улицу, где снег продолжал свой безмолвный танец, кружась в причудливых вихрях. Морозный воздух после затхлой, насквозь пропитанной отчаянием тишины церкви показался спасительным. Намджун тут же достал пачку, привычным жестом сунул сигарету в рот и щелкнул зажигалкой. Дым смешался с паром изо рта и полетел в сторону залиндевевших елей, растворяясь в белой пелене. Намджун медленно затянулся, глядя на церковь так, словно пытался понять, что именно Чонгук там оставил, какую часть своей души он выложил на холодный алтарь. И что он, Намджун, невольно забрал с собой.  Они стояли под козырьком старой церкви, и этот момент казался вырванным из реальности, застывшим в капле времени. Вокруг — только бесконечный белый шум падающего снега, монотонная симфония забвения. Намджун прислонился плечом к грубой каменной кладке стены, его пальцы едва заметно подрагивали, когда он подносил сигарету к губам.  Чонгук стоял в паре шагов, не зная, куда деть руки. Внутри него всё еще дрожало, а лицо горело от недавних слез и морозного ветра. Он чувствовал, что сейчас происходит что-то необратимое, фатальное, словно невидимая стрелка часов неумолимо двигалась к роковому часу. Намджун затянулся так глубоко, что кончик сигареты ярко вспыхнул в сумерках, осветив его тяжелые скулы. Он не смотрел на Чонгука — его взгляд был прикован к серым очертаниям леса вдали. — Ты часто так делаешь? — вдруг спросил Намджун. Голос был низким, почти сливающимся с шорохом снега. Он кивнул на кирпичное строение. — Ну, на коленях там. — Только когда уже не справляюсь, — честно ответил он. Намджун выпустил длинную струю дыма, которая тут же растворилась в воздухе. — И как? Помогает? — в его голосе не было привычного сарказма, только странное, глухое любопытство. Как будто если бы Чонгук сказал "да", то он проверил бы, работает ли это.  — Сегодня — нет, — Чонгук сделал шаг ближе к нему, импульсивно, словно ведомый невидимой нитью, сотканной из отчаяния и притяжения, попадая в облако его дыма. Это был шаг не разума, а инстинкта, шаг в бездну, шаг к краю, где заканчивалась его прежняя жизнь. Он не думал, не взвешивал, просто шёл, словно его тело, уставшее от бесконечной внутренней борьбы, наконец-то приняло решение за него. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук слышен даже сквозь куртку. Чонгук чувствовал, что если он не скажет этого сейчас, здесь, он не скажет этого никогда. Это было безумие. Это было самоубийство. Но правда, которую он только что пытался скрыть в молитве, рвалась наружу, требуя признания. Чонгук посмотрел на профиль Намджуна — на татуировку под глазом, на упрямую линию подбородка, на сигарету, зажатую в идеальных губах. — Ты мне нравишься, — выдохнул он. Слова прозвучали негромко, но в этой заснеженной тишине они показались громом. Чонгук замер, перестав дышать. Он ожидал чего угодно: смеха, грубости, холодного отказа или того, что Намджун просто развернется и уйдет. Но Намджун никак не отреагировал. Он даже не вздрогнул. Он продолжал стоять, прислонившись к стене, глядя куда-то в пустоту перед собой. Он медленно поднес сигарету к губам, сделал еще одну затяжку и так же медленно выдохнул дым. Снежинки садились на его широкие плечи, таяли на воротнике пальто, но он казался высеченным из того же холодного камня, что и стены церкви. Это молчание длилось вечность. Чонгук чувствовал, как внутри него всё медленно превращается в лед. Он только что отдал ему самое сокровенное, свою самую страшную тайну, а Намджун просто курил, словно не услышал ни слова.  Именно это отсутствие реакции было самым пугающим. Намджун не отвергал его, но и не принимал. Он просто позволил этой правде висеть в холодном воздухе между ними, смешиваясь с пеплом и снегом. — Намджун? — позвал Чонгук почти шепотом, чувствуя, как к горлу снова подкатывает ком. Намджун лишь слегка повернул голову, наконец-то мазнув по нему своим нечитаемым, драконьим взглядом сквозь пелену дыма, словно сквозь туман, скрывающий его истинные мысли, но не произнес ни слова. Он просто продолжал курить, и в этом его молчании Чонгук почувствовал начало своей самой большой катастрофы. В воздухе застыло напряжение, густое и тягучее, пульсирующее где-то на задворках сознания. Каждое мгновение молчания Намджуна впивалось в него ледяными иглами. Он понял: зря. Ему просто хотелось, чтобы кто-то разделил с ним этот невыносимый вес креста, эту ношу, что грозила раздавить его, и Намджун казался единственным во всей вселенной, чьи плечи были достаточно широки для такой ноши, единственным, кто мог бы вынести его правду. Чонгук резко отвернулся, пряча лицо в воротник куртки. Больше не было смысла говорить. Больше не было смысла дышать этим морозным воздухом. Но как только он сделал первый шаг в сторону машины, за его спиной раздался сухой, надтреснутый голос: — Я знаю. Чонгук замер. Снежинки застыли на его ресницах. Он медленно, почти через силу, обернулся.  Намджун всё так же стоял у стены, но теперь он смотрел прямо на Чонгука. В его взгляде не было издевки, только бесконечная усталость. Он медленно достал пачку, выудил одну сигарету и протянул раскрытую пачку Чонгуку. Парень на мгновение заколебался, а затем сделал шаг назад, к нему. Он взял сигарету — это было похоже на подписание негласного договора о падении. Намджун щелкнул зажигалкой. Вспышка пламени на секунду осветила их лица, сделав их пугающе близкими. Чонгук прикурил, чувствуя, как жар огня опаляет кожу. — Я такой очевидный? — Чонгук прислонился к стене рядом с ним, зеркально повторяя позу Намджуна. — Немного, — Намджун затянулся, выпуская дым в сторону церковных врат. — Слишком много паники в глазах, когда я вхожу в комнату. Слишком много тишины, когда я начинаю говорить. И так по мелочи.  — Это все? — Чонгук почувствовал, как внутри него что-то надломилось. Горечь сигареты во рту мешалась с горечью слов. — Ты просто скажешь «я знаю» и ничего больше? Намджун хмыкнул, и этот звук был полон горькой иронии. Он повернул голову к Чонгуку, и его взгляд стал тяжелым, как могильная плита. — А что мне тебе сказать, Чонгук? — Намджун сделал паузу, словно взвешивал каждое слово. — Посмотри на меня. Я живу в доме твоих родителей. Они приютили меня, когда мир вышвырнул меня как какую то псину. Они заботятся обо мне так, как никогда не делали мои собственные родители. Твой отец называет меня сыном. Твоя мать просит, чтобы я звал её мамой. Намджун стряхнул пепел прямо на девственно чистый снег.  — Как это будет выглядеть с моей стороны? — его голос стал жестким, почти яростным. — Прийти в их дом, сесть за их стол, а потом… забрать их единственного сына в свой персональный ад? Предать их доверие, которое для меня сейчас дороже всех титулов в мире? Глаза Чонгука обожгло слезами. Он смотрел на Намджуна сквозь пелену дыма и не мог найти слов. Правда Намджуна была честной и уродливой одновременно. Она была его кодексом чести, который сейчас убивал Чонгука. — Как ты себе это представляешь, Чонгук? — Намджун подался чуть вперед, заставляя парня почувствовать тепло своего тела. — Скажи мне. Какой финал у этой истории ты видишь? Чонгук затянулся, впуская горький, дерущий горло дым глубоко в легкие. Он закашлялся, но не отвел взгляда.  — Я не знаю, — выдохнул он вместе с серым облаком. — Я… я просто не знаю. Они стояли плечом к плечу у стены храма — двое грешников, один из которых слишком хорошо знал цену долга, а второй только начинал осознавать цену любви. Снег продолжал падать, заметая их следы, словно пытаясь скрыть от мира то, что уже невозможно было спрятать. — Ты думаешь, я этого хочу? — Чонгук рванул воротник, словно ему не хватало воздуха. — Я меньше всего на свете хочу, чтобы ты мне нравился. И я до смерти боюсь… — он запнулся, и в его глазах отразился самый страшный кошмар. — Я боюсь того дня, когда они… — Чонгук кивнул в сторону дома, не в силах произнести слово родители. — Когда они посмотрят на тебя с разочарованием. Не смогу этого вынести. Намджун смотрел на него. Снег таял на его ресницах, делая взгляд влажным и пугающе пронзительным. — Поэтому ты бросил учебу в Сеуле? — вдруг спросил мужчина, и это было попадание в самую цель. — Там был парень? Из-за него ты сбежал обратно в эту дыру? Чонгук невесело хмыкнул, глядя на тлеющий огонек сигареты.  — Я думал, это ощущение — какая-то ошибка. Думал, если уеду, если закроюсь здесь, всё пройдет. Завел девушку... — он замолчал, чувствуя, как во рту становится горько от собственной лжи. — Ты трахал её? — Намджун задал вопрос в лоб, без прелюдий. Грязное, жесткое слово полоснуло по ушам Чонгука, заставляя его вздрогнуть. Чонгук покачал головой, выдавив из себя слабую, надломленную улыбку. — Нет. Я оттягиваю этот момент как могу. Суён настаивает, а я... я придумываю оправдания. Каждый раз.  Намджун резко отбросил окурок. Тот прочертил красную дугу в сумерках и исчез в сугробе. Он сделал шаг, сокращая расстояние между ними до минимума, и Чонгуку показалось, что Намджун в эту секунду стал центром Вселенной, вытеснив из сознания и веру, и холод, и страх. — В ту ночь... — голос Намджуна стал низким, как раскат грома вдалеке. — Когда ты прыгнул за мной в эту проклятую ледяную воду. Когда мы были в том сарае, и я... — он запнулся, и в его глазах промелькнула тень чего-то похожего на ужас. — Так это был твой первый раз? Чонгук почувствовал, как лицо вспыхнуло пожаром. Он опустил голову, не в силах вынести этого вопроса, но Намджун не позволил ему спрятаться. Его пальцы обхватили подбородок Чонгука, заставляя его поднять голову и смотреть прямо в эти темные, штормовые глаза. — Соберись, блядь, — прорычал Намджун, и в этом рыке была не только злость, но и отчаянная мольба. — Я пытаюсь, — этот ответ был полон такой боли, такого надрыва, что он сам едва узнал свой голос.  — Ну? — не унимался Намджун, сжимая его лицо сильнее.  — Да, первый, — выдохнул Чонгук. Слова сорвались с губ как признание в преступлении. Намджун выругался — долго, грязно и отчаянно. Он резко отпустил его и отступил на два шага назад.  — Черт... Чонгук, я был пьян в стельку. Я был разбит. Я половину той ночи помню как сквозь гребаный туман, — он почти кричал, и его голос дрожал от ярости. — Почему ты не сказал? Почему не оттолкнул меня, не ударил? Чонгук отчаянно шагнул к нему, сокращая дистанцию. Его колотило — то ли от холода, то ли от того, что плотина окончательно рухнула. — Потому что я не смог сказать «нет», — выкрикнул он в ответ. — Я думал, мы больше никогда не встретимся. Что это останется там, в той ночи. Откуда, черт возьми, я мог знать, что ты на второй день явишься ко мне домой и займешь комнату напротив моей двери.  Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша, и пар от их дыхания смешивался в единое облако. Снег валил всё сильнее, заметая их, пряча от мира, но правда уже была произнесена, и она обжигала сильнее любого мороза. Намджун смотрел на него так, словно видел впервые. — Ты… ты просто, — прошептал Намджун. — Блядь, да и я тоже хорош. Юнги был прав. Это была точка невозврата. Снег валил так густо, что мир за пределами церковной парковки перестал существовать — остались только они, двое людей под прицелом немого неба. — Что мне делать? — голос Чонгука сорвался на шепот. Он смотрел на Намджуна так, словно тот был единственным ориентиром в этом внезапно осиротевшем мире. — Я, блядь, не знаю, — выдохнул Намджун, и в этом признании было столько же боли, сколько и в вопросе. Он снова зарылся пальцами в волосы, почти до боли оттягивая их назад. — И Бога ради, Чонгук, перестань на меня так смотреть. Чонгук послушно опустил голову. Его плечи мелко дрожали под пальто. — А я... — он замолчал на секунду, собирая остатки мужества. — Я нравлюсь тебе? Намджун нервно, почти судорожно выудил из пачки еще одну сигарету. Он прикурил её не глядя на Чонгука, и дым мгновенно заполнил пространство между ними. — Это не имеет значения, — отрезал он, и его голос был холодным, как лед под снегом. Он выпустил дым в сторону. — Слышишь? Не имеет значения. Потому что мы ничего не собираемся с этим делать. Мы оба вернемся в домой и сделаем вид, что все в порядке. Чонгук чувствовал себя так, словно его только что ударили в лицо. Наотмашь. Ему было больно, но в этой боли была странная чистота. Он понял, насколько хорошим человеком оказался Намджун. — Бог меня не простит, — прошептал Чонгук. — За мои мысли. За то, как я смотрю на тебя. За то, что чувствую... я такой грязный. Сам себя ненавижу.  Намджун замер. Он медленно опустил руку с сигаретой. Сделав шаг, он оказался вплотную к Чонгуку. Он осторожно взял лицо парня в свои огромные ладони. Между его пальцев всё еще тлела сигарета, пуская тонкую струйку дыма прямо возле его лица, но Чонгук видел только его глаза — бесконечные, темные, полные невысказанного обожания. — Послушай меня, — Намджун заговорил так тихо. — Если Бог вообще любит свои создания, Чонгук, то Его любовь должна начинается с тебя и на тебе заканчиваться. Потому что тебя... тебя невозможно не любить. В тебе нет ни капли грязи. Паршивый характер — да, но грязь? Нет, — это заставило Чонгука улыбнутся сквозь слезы.  Горло его сжимали невидимые тиски. Запах Намджуна кружил голову. Его ладони, остывшие на морозе, ощущались на пылающих щеках как благословение. И эти губы... они были так близко. — Всё, чего я хочу сейчас, — прошептал Чонгук, и его подбородок предательски задрожал, — честный перед Богом, стоя здесь, прямо под дверьми Его дома ... это поцеловать тебя. Намджун закрыл глаза. Его большие пальцы бережно вытерли слезы с его щек. Он стоял так секунду, потом притянул Чонгука к себе, зарываясь лицом в его воротник. Намджун обнял его. Чонгук вцепился в его куртку, сминая ткань в кулак. Он спрятал лицо на груди Намджуна, вдыхая его запах так жадно, словно это был кислород в вакууме.  — Я не хочу быть оставленным Богом, — прорыдал он в его плечо, и этот плач был похож на молитву. — Но я так же не хочу... я не хочу быть оставленным тобой. Намджун ничего не ответил. Он только сильнее сжал объятия, стоя посреди пустой парковки. В это мгновение старая церковь за их спинами казалась всего лишь кучей камней по сравнению с тем храмом, который они только что построили на руинах своих жизней. Намджун медленно отстранился первым. Холод мгновенно заполнил пространство между ними, заставляя Чонгука поежиться. Момент абсолютной близости, когда их сердца бились в один такт, закончился, оставив после себя лишь горький привкус и осознание невозможности. — Всё в порядке? — Намджун внимательно посмотрел на него, поправляя воротник. Его взгляд снова стал ровным, почти непроницаемым. Чонгук шмыгнул носом и кивнул, кутаясь в свою куртку. — Да. Всё хорошо. Это была ложь, но обоим она была необходима, чтобы просто продолжить дышать. Они наконец сели в машину. Намджун завел двигатель, и низкий рокот мотора заглушил завывание ветра снаружи. Пока они ехали по заснеженной трассе в сторону дома, Намджун долго молчал, сосредоточенно глядя на дорогу. Лишь когда городские огни остались далеко позади, он заговорил. — Я не знаю, что будет с моей жизнью через месяц, — его голос звучал глухо в ограниченном пространстве машины. — Да чего там. Что будет завтра не знаю. Ассоциация скоро вынесет вердикт. Если меня признают виновным в превышении силы… мне может грозить… не знаю. Чонгук повернул голову, внимательно глядя на его профиль, подсвеченный синеватым светом приборной панели. — Не знаю, какого исхода ждать, — продолжал Намджун, крепче сжимая руль. — Я словно сижу на пороховой бочке. — Понимаю, — тихо ответил Чонгук.  В этом «понимаю» было всё: и горечь, и принятие того, что Намджун не просто отталкивает его — он пытается уберечь его от крушения собственной жизни. Когда они въехали на территорию, огни родительского дома проступили сквозь метель размытыми янтарными пятнами. Чонгук решился. Его рука, бледная в синеватом свечении приборной панели, осторожно легла на предплечье Намджуна — поверх тяжелой ткани пальто, под которой угадывался жар живого, напряженного тела. — Намджун… Прости меня за то, что я наговорил у церкви. Мне просто… надо было… неважно. Сейчас всё в порядке. Правда. Намджун не убрал руку, но и не ответил на касание, застыв подобно изваянию. — Мы можем просто дружить? — голос Чонгука дрогнул, и он поспешно добавил, затыкая брешь в собственной броне: — Я не хочу тебя терять. Какой бы вердикт ни вынесла ассоциация, я просто… не хочу терять.  Это было отчаянное предложение — попытка законсервировать взрывчатку, облечь пылающую, нестабильную суть своих чувств в свинцовую оболочку дружбы. Тяжелую, надежную и абсолютно фальшивую. Чонгук надеялся, что если он назовет пожар домашним очагом, то стены его мира не взлетят на воздух. Намджун медленно повернул руль, паркуясь у обочины с той выверенной точностью, которая была присуща всем его движениям. Он повернулся к Чонгуку. В полумраке его глаза казались глубокими колодцами, на дне которых мерцала печальная, почти торжественная благодарность.  — Ты можешь на меня рассчитывать, — произнес он. — Если я буду тебе нужен. Как друг, как брат, как сосед. Кем бы я ни был тебе нужен, чтобы ты чувствовал себя в безопасности — я им буду. Обещаю. В груди у Чонгука всё сжалось от этого изящного перечисления ролей. Дружба после того, что между ними произошло, казалась медленной, изысканной пыткой. Ненавидеть Намджуна было гораздо легче — тогда мир был простым, черно-белым. Теперь же реальность рассыпалась на тысячи оттенков боли, каждый из которых имел свой особый привкус. Перед тем как выйти из машины, Чонгук на мгновение задержал руку. Его пальцы, движимые собственной, лишенной разума волей, скользнули ниже, коснувшись крупной ладони Намджуна. Он прошелся по руке, остановился на костяшках. Чонгук медленно провел по ним кончиками пальцев, изучая рельеф грубой кожи. — Ты не виноват в его смерти, — сказал он, заставляя Намджуна встретиться с ним взглядом. — Я уверен, что в тот вечер на ринге не было твоей вины. Ты не убийца, Намджун. Намджун замер, и на мгновение показалось, что само время в салоне машины загустело, превратившись в янтарь. — Откуда в тебе эта слепая уверенность? — хрипло спросил он, едва шевеля губами. Чонгук слабо улыбнулся, и эта улыбка была похожа на тонкий луч света, пробившийся сквозь грозовые тучи. — Потому что я видел, как ты боксируешь. Ты бьешь не со всей дури, Намджун. Ты бьешь с умом. А умный человек всегда знает, где находится грань, которую нельзя перейти.  Намджун несколько секунд смотрел на него так, словно Чонгук только что открыл ему тайну мироздания. А затем вдруг коротко, хрипло рассмеялся — звуком, в котором смешались облегчение и горькая ирония. Это был его первый настоящий, живой смех за весь этот бесконечный вечер. — С умом? — он покачал головой, и в уголках его глаз, наконец, проступили лучики живых морщинок. — Ум мне давно отбили на ринге. Поэтому я всегда бью со всей дури. Ты идеализируешь.  Чонгук тоже невольно улыбнулся. Напряжение, державшее их за горло последние часы, наконец ослабло, давая возможность просто выйти из машины и войти в дом. Друзьями. По крайней мере, так они решили сказать себе. Чонгук вышел из машины первым, его ноги, казалось, сами несли его прочь от этого замкнутого пространства, где слова обретали такую невыносимую тяжесть. Снег под ботинками мягко хрустел, и этот звук был единственным, что нарушало тишину, пока Намджун не захлопнул за собой дверцу. Они шли к дому по протоптанной тропинке, каждый погруженный в свои мысли, но чувствующий присутствие другого как никогда остро. Быть друзьями, — эхом отозвалось в голове Чонгука. Он знал, что это ложь, сладкая и опасная. Это была не слабина напряжения, а лишь его трансформация. Напряжение не исчезло, оно лишь изменило свою форму, стало более тонким, более коварным, проникающим под кожу, в самую кровь. Оно теперь будет жить в каждом невысказанном слове, в каждом украденном взгляде, в каждом случайном прикосновении, которое они будут старательно избегать. И в каждом ударе сердца, что отбивает неровный ритм под рёбрами. Когда они поднялись на крыльцо, Намджун вдруг остановился. Прежде чем Чонгук успел что-либо сказать, Намджун протянул руку. Не к плечу, не к локтю. Он взял его за ладонь. Его пальцы, грубые, сильные, сплелись с пальцами Чонгука, словно это было самым естественным движением в мире. Это было легкое касание, но оно пронзило Чонгука насквозь. В нём не было ни страсти, ни обещания, лишь невыносимая, почти отчаянная нежность. Намджун лишь слегка сжал его пальцы, и это молчаливое объятие сказало ему всё. — Посмотри, — тихо сказал Намджун, смотря на то, как шел снег. Его голос был глубок, как сама ночь. — Разве это не красиво? Чонгук посмотрел. Не на снегопад, хотя он и был великолепен — Намджун, весь в черном, стоял на фоне этой бесконечной белизны, словно вырезанный из самой тьмы, контрастный и притягательный. Чонгук смотрел на тающие в его отросших волосах снежинки, на то, как свет фонаря ложился на них. И в этот момент, когда его рука была заключена в ладонь Намджуна, а его мир сузился до этого единственного, идеального образа, Чонгук прошептал: — Это самое красивое, что я когда-либо видел. Намджун повернул голову, их взгляды встретились. В его глазах мелькнуло что-то неуловимое, что-то, что Чонгук не смог бы определить, даже если бы у него было на это целая вечность. Но в этот миг, стоя на пороге дома, где им предстояло играть в друзей, Чонгук знал. При первой же возможности. При первой же, самой ничтожной возможности, он поцелует Намджуна. Мы ничего не собираемся с этим делать, — слова Намджуна вновь всплыли в памяти. Чонгук знал, что он лжёт. Лжёт себе, лжёт ему. Потому что это касание, этот взгляд, этот смех — всё это было началом. Началом чего-то, что они оба пытались отрицать, но что уже пустило корни глубоко внутри. И это начало было невыносимо прекрасным. И теперь, входя в тёплый, уютный дом, Чонгук понимал, что они несут с собой не просто холод с улицы, а нечто гораздо более опасное, нечто, что могло растопить или сжечь дотла всё, что им было дорого.

🐉🐉🐉

Теперь ты знаешь: не вера, а он держит твой подбородок, заставляя смотреть в глаза собственной, невыносимой правде. И в этом молчании, в этом снегу, что заметает следы, ты наконец понимаешь, что некоторые дороги ведут не к спасению, а лишь к другому началу. Потому что есть грехи, за которые платишь не только адом, но и раем, что был тебе обещан, и эта цена, увы, не подлежит торгу.

G_Kai

🐉🐉🐉