Beast mode

soundtrack

Бетховен — Лунная соната

🐉🐉🐉

Фатальное бессилие: стоять на коленях не перед алтарем, а перед человеком, чье присутствие рушит все твои заученные истины. Но только в этом падении, в этой добровольной сдаче в плен чужой тьме, ты впервые почувствовал себя живым. 

Ибо в чем смысл спасения, если оно пахнет холодом, а погибель дарит тепло и возможность дышать полной грудью? Иногда нужно потерять право на небо, чтобы наконец-то почувствовать под ногами землю. И если эта тень — твой единственный путь к спасению, то ты готов стать самым преданным узником бездны. 

G_Kai

🐉🐉🐉

Остаток декабря прошел в странном, герметичном оцепенении. Время сделалось вязким, и праздники просочились сквозь дом почти незаметно, не оставив после себя ни мишуры, ни особого ликования. Рождество и Новый год они встретили вчетвером, в тихом кругу, который со стороны казался образцом семейного благополучия, но изнутри напоминал тщательно выверенную пантомиму.  Ужин был простым и сытным; они все вместе готовили, передавали друг другу тарелки и обменивались вежливыми, ни к чему не обязывающими фразами. После десерта родители, утомленные суетой, отправлялись к телевизору, а Намджун и Чонгук, словно по негласному сигналу, расходились по своим комнатам, унося с собой тяжелое, невысказанное «спасибо», которое так и не сорвалось с губ. Будни превратились в ритуал. Намджун жил по железному, почти аскетичному расписанию: тренировки, тренировки и еще раз тренировки. Два или три раза в неделю они выходили на задний двор для спарринга. Эти часы были единственным временем, когда им разрешалось касаться друг друга, прикрываясь спортивным азартом. В круге света от прожектора они общались ударами и блоками, заменяя опасные слова выверенными движениями тел. Это был их единственный способ правды — горький, потный и честный. В присутствии родителей они безупречно играли свои роли. Намджун стал для Чонгука тем самым «старшим братом», о котором так для него мечтал отец: сдержанным, мудрым, готовым дать совет. Чонгук в ответ был почтительно-дружелюбен. Но стоило родителям уехать в город по делам, как дом превращался в зону отчуждения. Чонгук до головной боли зарывался в работу в мастерской отца, вдыхая сухой аромат древесной стружки и лака, пытаясь вытесать из дерева всё то, что не мог вытравить из сердца. Намджун же запирался у себя наверху. Из-за его двери доносилась оглушительная тишина, которая пугала Чонгука сильнее любых звуков. Они виртуозно избегали друг друга в пустых коридорах, опасаясь, что один случайный взгляд разрушит их хрупкое перемирие и заставит взрывчатку, законсервированную в их «дружбе», детонировать. Они справлялись. Они держались. Они были идеальными друзьями, пока однажды утром Чонгук не смог поднять голову от подушки. Простуда настигла его внезапно, словно месть организма за долгое эмоциональное перенапряжение. Мир расплылся, горло сдавило колючим жаром, а стены комнаты начали медленно вращаться, лишая его последней защиты. Два дня Чонгук провел в липком, сером мареве лихорадки. Мир сузился до размеров спальни, запаха липового чая, который приносила мама, и горького привкуса таблеток. Сквозь сон он слышал тихие голоса, чувствовал прикосновение прохладной руки Суён к своему лбу — она приходила, сидела рядом, что-то шептала, но лекарства тянули его на дно, и он так и не нашел в себе сил разомкнуть веки. Намджуна в эти дни не было видно. Его отсутствие ощущалось как фантомная боль — Чонгук знал, что он где-то за стеной, слышал его глухие шаги, но их разделял не только коридор, но и негласный договор о дистанции. На третий день жар отступил, оставив после себя лишь приятную слабость. Чонгук лежал в одних пижамных штанах, укрытый одеялом по пояс. В комнате было душно. Он лениво листал ленту в инстаграме, когда в дверь коротко постучали. — Войдите, — отозвался он, будучи уверенным, что это отец пришел проверить его самочувствие. Дверь открылась, и на пороге возник Намджун.  Чонгук замер, телефон едва не выскользнул из рук. Сердце, еще ослабленное болезнью, пустилось вскачь. Намджун был в простой черной футболке, облегающей его широкие плечи, и потертых джинсах. Без очков его взгляд казался непривычно голым и острым. Волосы были пушистые и объемные, и вместе с ним в комнату, пропахшую лекарствами и застоявшимся воздухом, ворвался резкий, сводящий с ума запах свежести и грядущей весны. — Привет, герой, — Намджун ухмыльнулся, опершись плечом о косяк. — Я зайду? — Да… конечно, входи, — Чонгук засуетился, пытаясь сесть ровнее и поглубже закутаться в одеяло, словно пытаясь скрыть свою наготу и ту беззащитность, которую всегда чувствуешь после болезни. — Лежи, не вставай, — Намджун жестом остановил его порыв, проходя вглубь комнаты. — Я просто проведать. Мама сказала, тебе уже лучше, но выглядишь ты всё равно так, будто тебя переехал грузовик. Он закрыл за собой дверь — тихий щелчок замка отозвался внизу живота Чонгука тягучим напряжением. Намджун не спеша огляделся, изучая пространство: стопки книг на столе, постеры, запах детства, смешанный с запахом мужчины. Эта комната была святилищем Чонгука, и присутствие в ней Намджуна казалось почти святотатством. — Суён приходила, — Намджун остановился у изножья кровати. — Кажется, она всерьез обеспокоена тем, что ты не берешь трубку. Я слышал, как она жаловалась маме.  — Я спал, — буркнул Чонгук, чувствуя, как краснеет. Упоминание Суён сейчас казалось чем-то неуместным, лишним. — Перезвоню позже. Намджун хмыкнул и, помедлив секунду, присел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом, и Чонгук невольно качнулся в его сторону. — Голова еще кружится? — голос Намджуна стал мягче.  — Немного, — признался Чонгук. — И всё тело будто ватное.  — Это оттого, что ты весь зажался, — Намджун подался вперед.  Чонгук, ведомый каким-то древним, инстинктивным доверием, подался навстречу. Он медленно опустил голову, прижимаясь горячим лбом к плечу Намджуна — прямо к черной ткани футболки, под которой чувствовалась твердость мышц.  Намджун не отстранился. Напротив, он поднял руку и осторожно положил ладонь на затылок Чонгука. Его пальцы, длинные и сильные, начали медленно, почти профессионально массировать основание черепа и напряженные мышцы шеи. — У тебя здесь всё зажато, — прошептал Намджун прямо ему в макушку. — Болеть тоже нужно уметь расслабленно. Чонгук невольно хихикнул — звук получился слабым и надломленным. — Расслабишься тут. Намджун рассказывал последние новости, говорил о том, что отец хочет начать ремонт в подвале, а мама настаивать чтобы он подождал потепления. Но эти слова были лишь тонкой вуалью, наброшенной на то, что происходило на самом деле. На самом деле существовали только горячая ладонь на шее, ритмичные движения пальцев, втирающих покой в саму кровь Чонгука, и эта опасная, электрическая близость.  Каждое движение Намджуна было образом мирного договора между ними: он не просто разминал мышцы, он прощупывал границы их хрупкой договорённости.  — Тебе нужно поспать еще, — тихо сказал Намджун, но его рука так и не покинула затылок Чонгука, продолжая этот медленный, сводящий с ума массаж.  — Я не хочу спать, — выдохнул Чонгук в его плечо.  — А чего хочешь? — Намджун наклонил голову и волосы мягко волной легли на бок.  — Я хочу, чтобы ты не уходил. Намджун замер, и на секунду в комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как дышит Чонгук. Это была честность, которую они оба боялись, но которая была неизбежна. Намджун чуть отстранился, но не ушел. Он продолжал сидеть на краю кровати, глядя на Чонгука с какой-то новой, тихой внимательностью. — Насколько сильно ты на самом деле разбит? — спросил он. — Мама говорит — ты идешь на поправку, но я хочу услышать это от тебя. — Слабость еще есть, — признался Чонгук, чувствуя, как под взглядом Намджуна его кожа становится гиперчувствительной. — Но больше ничего не болит. Простуда… кажется, сдалась. Намджун задумчиво кивнул, барабаня пальцами по своему колену.  — Сможешь выйти вечером? — он вскинул брови. — Есть мысль съездить в бар, просто чтобы развеяться. Твой отец просил меня выманить тебя из комнаты, он переживает, что ты тут заплесневеешь. Но это только если ты действительно в состоянии. Если нет — мы всё только усугубим, и тогда твои родители оторвут мне голову. Внутри Чонгука мгновенно вспыхнуло предвкушение — яркое, почти детское. Снова оказаться один на один с Намджуном, вне этих стен, вне надзора родителей. Он мысленно вознес благодарность отцу: лучшего повода и желать было нельзя. — Ты им слишком сильно нравишься, так что твои опасения необоснованны. И со мной всё в порядке, — он едва не подпрыгнул на подушках, его голос зазвучал непривычно звонко. — Я быстро приму душ, оденусь, я… Намджун негромко рассмеялся — этот смех был глубоким, искренним и каким-то очень домашним. — Полегче, тигр. Не прямо сейчас. У меня через сорок минут тренировка. Выйдем через пару часов.  — Отличный план, — Чонгук засиял, чувствуя, как энергия возвращается в тело быстрее, чем от любых антибиотиков. — Я как раз успею всё… сделать. Они замолчали, глядя друг на друга. Пока он тараторил, одеяло предательски сползло с его плеч, полностью обнажая грудь и ключицы. Он знал, что объективно красив — юношеская стройность в нем уже сменилась мужской плотностью, — но тот взгляд, которым Намджун прошелся по его коже, заставил Чонгука буквально вспыхнуть. Это не был мимолетный осмотр; Намджун смотрел тяжело, густо, словно впитывая каждую деталь его тела.  Застигнутый врасплох этой немой оценкой, Чонгук неловко, почти судорожно дернул одеяло вверх, кутаясь до самого подбородка. Его щеки пылали так, будто лихорадка вернулась с двойной силой.  Намджун продолжал сидеть, не отводя глаз. В его молчании было что-то фундаментальное, как шум океана. — Знаешь, — наконец произнес он, и его голос стал почти невесомым, — я рад, что ты выздоровел. Чонгук затаил дыхание. — Потому что все эти завтраки, ужины за общим столом… без тебя они больше не приносили мне радости. Дом словно выцвел. Чонгук открыл рот, чтобы что-то ответить, но дар речи покинул его. Слова Намджуна были как прямое попадание в сердце — без защиты, без шанса на блок. Это было больше, чем дружба, больше, чем вежливость. Это было словно признание в том, что Чонгук стал для него незаменимым фоном жизни. Намджун медленно поднялся. Он склонился над кроватью, и на мгновение Чонгуку показалось, что он сейчас его поцелует — по-настоящему. Но Намджун лишь прикоснулся губами к его лбу — там, где еще недавно был жар, — коротким, почти целомудренным, но обжигающим поцелуем. — Готовься, — шепнул он. Затем он развернулся и вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Чонгук остался лежать в тишине, прижимая ладонь к тому месту на лбу, которого коснулись губы Намджуна, и чувствуя, как его мир окончательно и бесповоротно меняет орбиту. На памяти Чонгука он еще никогда так основательно не готовился к простому выходу из дома. Даже к важным церковным праздникам он собирался быстрее, а здесь — обычный вечер в баре, но руки предательски подрагивали, когда он застегивал пуговицы.  Возможность провести пару часов, не думая о времени, в компании Намджуна казалась ему подарком свыше. Этот мужчина был для него загадкой, которую хотелось разгадывать бесконечно: он мог поддержать разговор о гравитационных волнах и тут же едко высмеять какой-нибудь мейнстримный сериал. Он умел быть нежным и пугающе грубым с одинаковым успехом. День ото дня Намджун заставлял Чонгука чувствовать тех самых пресловутых бабочек. Глупое, примитивное сравнение, но другого Чонгук подобрать не мог — внутри него словно жила стая хрупких насекомых, которые начинали неистово биться крыльями о внутренности, стоило Намджуну просто появиться в поле зрения. Волосы Чонгука заметно отросли, мягкими темными прядями обрамляя лицо. Он давно не выбирался в город, и его гардероб казался ему безнадежно устаревшим, но почти весь он состоял из черного цвета — безопасного и строгого. Мыслей он сделал заметку, что надо бы обновить и то, и другое.  После душа, тщательно побрившись и расчесав влажные волосы, он плеснул на шею немного туалетной воды. Встал перед открытым шкафом. В итоге выбор пал на черные джинсы и черную водолазку с высоким горлом. Чонгук упрямо твердил своему отражению, что это не потому, что Намджун часто носил водолазки, подчеркивающие его мощный разворот плеч. Ни разу нет. Просто черный стройнит.  Короткая дубленка и тяжелые ботинки довершили образ. Чонгук посмотрел в зеркало и впервые за долгое время остался доволен тем, что увидел. Он выглядел взрослее, собраннее. В его взгляде появилась какая-то новая, лихорадочная искра. Дверь в комнату приоткрылась, и в щель заглянула мама. — Ты так хорошо выглядишь, родной, — она улыбнулась, и в её глазах промелькнула гордость. — Намджун просил передать, чтобы ты выходил через пару минут. Он уже греет машину.  — Хорошо, мам. Я все уже. Так нормально? — Чонгук покрутился перед ней. Из-за плеча матери выглянул отец, довольно сощурившись. — Ну-ка покажись... Хорош. Только опять весь в черном. Ты же не на спецзадание идешь, а в бар. Хоть бы шарф какой яркий надел. Чонгук лишь улыбнулся, поцеловал мать в щеку и, подхватив бумажник и телефон, почти бегом направился к выходу. Родители пожелали им хорошего вечера, провожая его до двери.  На улице было морозно, сумерки уже плотно окутали поселок. Hellcat Намджуна утробно рычал на подъездной дорожке, выпуская клубы пара из выхлопных труб. Мама выбежала следом за Чонгуком, кутаясь в шаль. — Надень шапку, — крикнула она и бросила ему в руки вязаный комок. Чонгук послушно поймал её на лету и натянул на голову, лишь бы она не волновалась. Но как только он открыл тяжелую дверь машины и скользнул в теплое кожаное нутро салона, он тут же стянул её и отбросил на заднее сиденье. Намджун, сидевший за рулем в расслабленной позе, наблюдал за этой маленькой сценой протеста с нескрываемой усмешкой. Он коротко рассмеялся, и этот звук в тишине салона отозвался в Чонгуке приятной вибрацией. — Сейчас тебе очень не нравится эта шапка, Чонгук-и, — Намджун переключил передачу, и машина плавно тронулась с места. — Но поверь мне, лет через десять ты будешь очень благодарен маме за то, что она заставляла тебя её носить. Синусит — штука крайне неромантичная. Чонгук улыбнулся, глядя на профиль Намджуна. Они выехали за ворота, и свет родительского дома в зеркале заднего вида превратился в маленькую теплую точку, постепенно растворяющуюся в густых зимних сумерках. Намджун мельком глянул на панель и коснулся сенсорного экрана. — Давай, подключай свой блютуз, — скомандовал он, стараясь придать голосу деловитость, хотя в уголках губ затаилась улыбка. — Поставь что хочешь. А то не дай бог я снова включу радио, и ты начнешь читать мне лекцию о том, что эта музыка была популярна еще при палеолите, а я — последний выживший свидетель этой эпохи.  Чонгук хмыкнул, доставая телефон. Эта маленькая уступка, это приглашение в его личное пространство через музыку, заставило бабочек в животе Чонгука сорваться в очередной безумный полет. Он начал листать плейлисты, чувствуя, как между ними, в замкнутом пространстве машины, снова начинает натягиваться та самая невидимая струна. — Но ты старый, чего лукавить? — Чонгук стрельнул в него коротким, озорным взглядом. — Признание — это первый шаг к исцелению. Ты не просто «не в тренде», ты — живая классика. Антиквариат в идеальном состоянии. Намджун тихо рассмеялся, перехватывая руль удобнее. Его смех был низким, бархатистым и совсем не обиженным. — Антиквариат, значит? — он качнул головой. — Смотри, как бы этот антиквариат не высадил тебя на ближайшей заправке за эйджизм. Когда тебе будет тридцать два, тебе станет мучительно стыдно за каждое слово, сказанное сегодня. Ты поймешь, что тридцать — это те же двадцать, только у тебя наконец-то появляются деньги на нормальный ужин и исчезает желание слушать музыку, которая звучит как попытка блендера переварить железные болты. — О, началось, — Чонгук театрально закатил глаза, наконец нажимая play. — Старческое ворчание на современное искусство. Еще скажи, что в твои времена трава была зеленее.  — В мои времена, — парировал Намджун, выезжая на трассу и слегка прибавляя скорость, — музыка подразумевала наличие мелодии, а не только желания исполнителя проверить мои колонки на прочность. Но ладно, я готов к экзекуции. Что там у тебя? Очередной гимн поколения, который через неделю все забудут? Из динамиков полился мягкий, но ритмичный хип-хор. Чонгук откинулся на сиденье, наблюдая, как неоновые огни дорожных указателей скользят по лицу Намджуна. — Это называется «вайб». Но не волнуйся, я подобрал что-то щадящее для твоего… эмм… почтенного слуха. Чтобы не спровоцировать приступ. — Твоя забота трогает меня до глубины души, — сухо отозвался Намджун, но рука, лежащая на подлокотнике, непроизвольно начала отстукивать такт в ритм песне. — Кстати, хороший трек. Если это попытка меня задобрить перед тем, как ты включишь какой-нибудь гиперпоп, то она работает. Чонгук довольно улыбнулся, чувствуя, как напряжение внутри него окончательно уходит.  — Видишь? Ты медленно, но верно эволюционируешь. Еще пара таких поездок, и мы выбьем из тебя эту старость. — Когда-нибудь, Чонгук-и, — Намджун на мгновение оторвал руку от руля и зачесал волосы назад,  — ты осознаешь, что я не старый, а выдержанный. Как хорошее виски. А ты пока что — просто игристое, которое слишком сильно пенится при каждом удобном случае. Чонгук прикусил губу, внезапно осознав, что в этой словесной дуэли он только что загнал самого себя в очень интересную ловушку. Он снова уткнулся в телефон, пряча улыбку. — Что ты сам любишь слушать? — спросил Чонгук, листая плейлист, демонстративно игнорируя последние слова мужчины. Намджун не сводил взгляда с дороги, его руки на руле лежали расслабленно, но уверенно — его манера вождения была горячей.  — Это не имеет значения, — отозвался он низким голосом. — Мои вкусы специфичны и могут испортить тебе вечер. Включай только то, что нравится тебе. Чонгук прикусил губу, борясь с искушением поддеть его еще раз. — Мне кажется… тебе на самом деле нравится рэп. Намджун бросил на него короткий, беглый взгляд — в нем промелькнуло удивление, смешанное с азартным интересом. Он чуть приподнял бровь. — С чего такие выводы, Фрейд? Чонгук почувствовал, как к щекам приливает жар, и поспешно уткнулся в телефон, скрывая триумфальную улыбку. — Успел посмотреть пару твоих боев. Ты всегда выходил на ринг под очень тяжелый олдскульный рэп. Вряд ли это была случайная подборка твоего тренера, зная тебя.  Тишина в салоне на секунду стала плотной, почти осязаемой. Признание в том, что Чонгук целенаправленно искал о нем информацию, изучал его прошлое в те моменты, когда Намджун был максимально агрессивен и открыт, повисло в воздухе. Намджун ничего не ответил сразу. Он лишь едва заметно усмехнулся, и в этой усмешке было что-то среднее между «ты меня поймал» и «это приятно». — Значит, отдел расследований работал сверхурочно, — наконец произнес он. — Надеюсь, ты смотрел только те бои, где я побеждал? Очевидно, последний бой Намджун считал своим поражением.  Чонгук сменил трек, чувствуя, как внутри всё вибрирует от этого признания. Салон наполнился плавным, тягучим ритмом Aaliyah — Try Again. Тонкий голос певицы и мягкий бит идеально вписались в урчание дорогого двигателя. — Нормально? — Чонгук украдкой взглянул на профиль Намджуна. Тот прислушался, слегка качнув ладонью на руле в такт. — Весьма неплохо. Хороший трек, — одобрил он. — Куда едем? Чонгук назвал «Элегию» — единственный приличный бар в их городке, где не было липких столов, а контингент не состоял на три четверти из людей, чьим главным достижением была победа в драке. Намджун вбил название в GPS. — Элегия? — он иронично переспросил. — Звучит как место, где бармены наливают виски с таким лицом, будто только что похоронили свою последнюю надежду на светлое будущее. Почему мы едем туда? — Мы едем туда пить, — парировал Чонгук. — И смотреть, как ты будешь вписываться в эстетику провинциального нуара со своим столичным лоском. — Боюсь, твой провинциальный нуар не переживет моего появления, — Намджун хмыкнул, и в этом звуке было столько дурной, тяжелой уверенности, что в салоне на мгновение стало тесно. — У меня есть скверная привычка портить чужие декорации своим присутствием. Так что не удивляйся, если к концу вечера это место превратится в декорации к фильму в жанре экшен. Он перехватил руль одной рукой, а вторую на мгновение расслабленно опустил бедро. — Но меня больше удивляет другое, — Намджун бросил на него быстрый взгляд. — Ты слишком словоохотлив для человека, который еще утром прикидывался умирающим лебедем. Кажется, лихорадка не просто прошла, а мутировала в запредельную дерзость. Твой язык явно выздоровел быстрее остального тела.  Намджун мягко прибавил газ, и машина, словно почувствовав азарт водителя, плавно понеслась по извилистой дороге, разрезая фарами густую зимнюю тьму. — А что… — Чонгук замялся, глядя на то, как огни встречных машин расчерчивают лицо Намджуна на свет и тень. Нужно было сменить тему, пока он не сболтнул лишнего. — Что тебе кажется романтичным? Намджун на мгновение нахмурился, не сразу сообразив, к чему этот вопрос.  — Прости? — Ну, ты раньше сказал про синусит. Что он «неромантичен». А что тогда — да? — А-а, ты об этом… — Намджун выдохнул, и на его губах появилась задумчивая полуулыбка. Он надолго замолчал, обдумывая ответ. — Даже не знаю. Надо подумать. Он продолжал вести машину, глядя строго перед собой, и у Чонгука появилась редкая возможность наблюдать за ним открыто. Он рассматривал его профиль: идеальную линию носа, сосредоточенную складку между бровями, тяжелую челюсть.  — Знаешь, — наконец заговорил Намджун, и его голос стал еще глубже, почти интимным под музыку Алии. — Мне кажется романтичным просто хорошо проводить время вместе. Понастоящему.  Он сделал паузу, и Чонгук почувствовал, как в груди что-то сжалось. — Или дать почитать свою любимую книгу человеку, которому ты доверяешь, — продолжал Намджун. — Согреть кого-то в холодную ночь. Просто быть рядом, когда в этом есть настоящая нужда. Горло Чонгука сжалось в тугой узел. Намджун описывал не какие-то абстрактные идеалы. Он описывал… Каждое слово Намджуна попадало в цель, лишая Чонгука защиты. Это было больше, чем определение романтики. Это было признание того, что между ними — не просто случайная встреча двух людей, а что-то гораздо более глубокое, зашифрованное в простых действиях. Чонгук отвернулся к окну, боясь, что Намджун увидит в его глазах слишком много правды. За стеклом мелькали заснеженные деревья, а в голове эхом отдавалось: «согреть в холодную ночь». Он всё еще чувствовал тот холод и тот жар. И, кажется, он никогда не хотел согреваться ни в чьих других руках. Машина плавно разрезала ночную темноту под мягкий бит. Намджун, не меняя позы, бросил в пространство: — А что насчет тебя? Что для тебя романтика, малыш? Как часто ты устраиваешь особые вечера для своей Суён? При упоминании имени девушки Чонгук непроизвольно закатил глаза. Внутри поднялась волна глухого раздражения — не на саму Суён, а на ту роль идеального парня, которую он вынужден был играть. Эта тема была как тесная обувь: ходить можно, но каждый шаг причиняет боль. — Образ Намджуна из сети и тот человек, который сидит передо мной... они вообще не вяжутся, — быстро проговорил Чонгук, отчаянно пытаясь сменить ракурс темы. Намджун на мгновение отвел взгляд от дороги и посмотрел на него чуть дольше обычного. В его глазах блеснул холодный интерес. — И как много ты успел прочесть обо мне в интернете? Чонгук покраснел, радуясь, что в салоне темно.  — Немного. Но достаточно, чтобы понять... что ты меняешь пассий как перчатки. Журналисты тебя обожают за это. Намджун не стал оправдываться. Он не начал отрицать или смущаться. Напротив, он расправил плечи, словно подтверждая свое право на ту жизнь, которую вел. — Верить интернету — всё равно что пытаться изучить океан по этикетке на бутылке с морской водой. В любом случае я сплю с теми, с кем считаю нужным, — спокойно ответил он. — И когда я этого хочу. А комментаторы из сети могут идти к черту со своим никчемным диванным мнением. Моя жизнь не принадлежит им только потому, что я выхожу на ринг. Он не казался злым — скорее, в его голосе звучала непоколебимая уверенность человека, который давно определил свои границы. Чонгуку эта реакция показалась невероятно притягательной. В его мире всё зависело от мнения общины, родителей, соседей. А здесь сидел человек, для которого «чужое мнение» было просто шумом ветра. — А твой менеджер? — не унимался Чонгук. — Юнги... как он к этому относится? Это же не вяжется с образом «национальной звезды». Это же репутация. Намджун хмыкнул, перехватывая руль поудобнее. — Юнги не должно волновать, кого я трахаю, потому что это моя личная жизнь. Его волнует мой вес и количество нокаутов. Люди могут судить о том, какой я боец, но то, что происходит в моей спальне и как часто там меняются лица — это только моё. Я донес мысль? Его тон был доходчивым до звона в ушах. Чонгук сглотнул, чувствуя, как внутри всё трепещет. Он решил зайти с другой стороны, понизив голос почти до шепота: — А тебе... тебе не страшно? Из-за того, что о тебе пишут... ну, что ты спишь и с парнями тоже?  Намджун просто пожал плечами, даже не моргнув. — Мне всё равно, Чонгук. Это не определяет меня как бойца. Как это воспримут хейтеры — их проблемы. Мои фанаты будут любить меня за мои победы, независимо от того, кого я трахаю в свободное время. Если ты честен с собой, мир со временем проглатывает это. Чонгук смотрел на него с нескрываемым обожанием. Он был очарован этой беспредельной, почти пугающей смелостью. — Это так круто, — выдохнул он, и в его голосе было столько искренности, что музыка в салоне на секунду стала тише. — То, насколько ты честен с самим собой. Это... самое сексуальное качество в человеке, наверное. Намджун плавно притормозил на светофоре и, наконец, повернул голову к Чонгуку, улыбнулся — на этот раз тепло, по-настоящему, с той самой ямочкой на щеке. — Рад, что ты оценил мою искренность, — протянул он. Его взгляд был тяжелым, проницательным, лишенным всякой вежливости. — Но давай будем честными, — его голос понизился до опасного шепота. — Твой язык работает как швейцарские часы, когда нужно съязвить или уколоть, но он внезапно немеет, стоит спросить о чем-то важном.  Он подмигнул ему, возвращая внимание дороге, но Чонгук почувствовал, что попадся. Теперь ему придется быть таким же честным, как Намджун. Или хотя бы попытаться. В салоне стало тише — Намджун убавил громкость, и голос Алии превратился в едва слышный шелест, оставив их один на один с гулом мотора и тяжестью признаний. — Я никогда не устраивал ей романтики, — наконец произнес Чонгук, и эти слова дались ему с трудом, словно он вытаскивал боль из сердца. Он прижал лоб к холодному, вибрирующему стеклу окна, глядя на проносящиеся мимо тени деревьев. — Я даже влечения к ней не чувствую. Мне страшно каждый раз, когда нужно просто взять её за руку. Я чувствую себя... самозванцем. Будто я украл чье-то место и теперь должен за это расплачиваться. Намджун молчал несколько долгих секунд. Его пальцы на руле чуть сжались, костяшки побелели. — Ты уверен, что тебе вообще нравятся женщины, Чонгук? — вопрос прозвучал не как насмешка, а как хирургический надрез. Прямо, холодно и пугающе точно. Чонгук сильнее вжался лбом в стекло, чувствуя, как вибрация машины передается в саму кость. — Сама мысль о том, что у меня должен быть секс с девушкой... она мне претит. Она кажется мне чем-то противоестественным, понимаешь? Словно я пытаюсь заговорить на языке, которого не знаю и никогда не выучу. Машина плавно вошла в поворот. — А наш? — Намджун спросил это обыденным тоном, но в воздухе между ними сразу стало тесно. — Наш секс... он заставил тебя чувствовать себя отвратительно? Это было так же ужасно? Чонгук закрыл глаза. В памяти вспыхнули обрывки той ночи: холод воды, тяжелое дыхание и ощущение надежных рук на талии. — Я не очень хорошо помню детали, — честно ответил он, не открывая глаз. — Всё было как в тумане из-за шока. Было так холодно. Но... у меня нет никаких отрицательных эмоций по поводу того, что случилось. Мой первый раз не кажется мне грязным или неправильным. Скорее... он единственный, который имел смысл. Намджун хмыкнул, и в этом звуке послышалась странная смесь облегчения и горечи. — Значит, дело не в акте, а в объекте, — он бросил быстрый взгляд на Чонгука, изучая его напряженную позу. — Давай называть вещи своими именами. Может, ты гей? Слово упало в тишину салона, как камень в глубокий колодец. Чонгук вздрогнул, словно от удара, и тут же резко выпрямился, отлепившись от стекла. — Нет, — отрезал он мгновенно. Слишком быстро. Слишком защитно. Намджун посмотрел на него и вдруг мягко, понимающе улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Чонгука всегда перехватывало дыхание. В ней не было торжества победителя, только знание человека, который сам прошел через все круги самоотрицания. Чонгук перехватил эту улыбку и, почувствовав себя пойманным на месте преступления, раздраженно закатил глаза. — Да отвали ты со своими диагнозами, — буркнул он, пряча лицо в воротник дубленки. — Как скажешь, святоша, — Намджун снова прибавил музыку, возвращая их в безопасное поле легкого ритма. — Но отрицание — это тоже форма признания, если ты не знал. Они продолжили путь в молчании, но это уже не была та тяжелая, удушающая тишина. Этот был диалог двух людей, один из которых только что нащупал дно своей пропасти, а второй мягко подтолкнул его, чтобы тот не боялся смотреть вниз. Реальность была сложной, она не укладывалась в церковные догмы или интернет-статьи, но в этой маленькой черной машине, мчащейся сквозь снежную ночь, она впервые показалась Чонгуку чем-то, с чем можно научиться жить.

🐉🐉🐉

В «Элегии» было непривычно шумно для захолустного городка. Праздничное послевкусие еще бродило в людях, заставляя их искать компании; почти все столики были заняты, воздух дрожал от гула голосов, звона посуды и запаха соджу.  Намджун вошел первым, мгновенно заполнив собой пространство. Его взгляд, привычно холодный и оценивающий, за долю секунды просканировал зал. Он не пошел к центру, а уверенно направился в самый дальний угол, к массивному дубовому столу, наполовину скрытому в тени декоративной колонны. Он сел спиной к стене — стратегическая позиция, позволяющая держать под контролем весь зал. Чонгук опустился напротив, чувствуя себя странно защищенным в этом тесном пространстве между Намджуном и толпой, к которой он теперь сидел спиной. — Я схожу за напитками, — Чонгук уже наполовину поднялся, но Намджун остановил его за рукав, и протянул черную матовую карту. — Возьми. Это не обсуждается, — тон был ровным, но не терпящим возражений. — Эй, я вообще-то хотел угостить, — Чонгук нахмурился, не спеша брать пластик. — Ты гость, в конце концов. Намджун едва заметно усмехнулся, вкладывая карту в ладонь. — Чонгук, ты и твоя семья последние несколько месяцев только и делаете, что угощаете меня. Кровлей, едой, заботой. Дай мне хоть раз почувствовать себя не нахлебником, а человеком, который может оплатить два безалкогольных пива. Пожалуйста. Ненавязчиво преподнес, Чонгук сдался сразу.  Он взял карту — она была неожиданно холодной — и пробрался к барной стойке. Навигация сквозь толпу после двух дней лихорадки казалась испытанием: люди задевали его плечами, смеялись слишком громко, и он чувствовал себя почти голым под прицелом чужих глаз. Вернувшись, он расставил на столе две запотевшие бутылки, стакан колы для себя и пару плошек с фисташками и чипсами. Когда он сел, Намджун смотрел на него. Просто смотрел — долго, не мигая, словно заново изучал черты его лица в неверном свете барных ламп. Чонгук не выдержал и первым расплылся в неловкой, немного виноватой улыбке. Это было заразительно: уголок губ Намджуна тоже дернулся вверх, обнажая ту самую ямочку. — Тебе неловко здесь, да? — негромко спросил Намджун. — Есть немного, — признался Чонгук, ковыряя скорлупу фисташки. — Мне кажется, у меня на лбу написано всё, о чем мы говорили в машине. А тебе… тебе, наверное, непривычно в такой тесноте. Ты привык к заведениям… — он сделал жест руками, пытаясь донести то, что не мог словами.  Чонгук оглянулся на шумную компанию за соседним столом и снова повернулся к Намджуну. Намджун проследил его взгляд и приподнял бровь.  — Знаешь, мне надо было захватить для тебя черный пакет. Ну, знаешь, с прорезями для глаз. А то вдруг местные фанаты поймут кто ты, и растопчут меня в попытке добраться до твоего автографа. Намджун хрипло рассмеялся, и этот звук на мгновение заглушил весь шум бара. Он подался вперед, опираясь локтями о стол и сокращая расстояние между ними до минимума. — Не переживай, — он понизил голос, и в его взгляде мелькнула та самая сталь, которую Чонгук видел на ринге. — В серьезной игре пешки всегда идут в ход первыми. Чонгук улыбнулся и, не выдержав его напора, шутливо кинул в него скорлупкой. — Грубиян.  Намджун подмигнул ему.  Они одновременно придвинулись еще ближе, создавая свой собственный, невидимый кокон посреди хаоса. Шум толпы стал фоновым гулом, не более значимым, чем шелест листвы. — Ты когда-нибудь чувствовал себя... — Чонгук замялся, подбирая слово, — прозрачным? Будто все эти люди смотрят прямо на тебя и в то же время никто по-настоящему не видит. Намджун медленно прокрутил в руках бутылку, наблюдая за капельками конденсата, стекающими по стеклу. Поднес её к губам, сделал медленный глоток. — Каждый божий день моей жизни, Чонгук. Он поднял глаза, и в их темной глубине отразилось тусклое золото ламп. — А ты? Ты ведь тоже виртуозно прячешься за образом «хорошего сына» и «верного прихожанина». Тебе не кажется, что мы оба — просто профессиональные актеры, которые слишком заигрались в свои роли? Чонгук почувствовал, как сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в самом горле. Намджун снова делал это — снимал с него слой за слоем, оставляя беззащитным.   — Иногда мне кажется, — шепотом ответил Чонгук, — что я — это пустая комната, в которой просто расставлена чужая мебель. И только когда я с тобой... в этой комнате появляются мои вещи. Даже если кажется, что им там не место.

🐉🐉🐉

Они сидели увлеченные друг другом, просто наслаждаясь временем. Чонгук рассказывал про учебу в Сеуле, о своем решении вернутся домой, а Намджун слушал так, словно каждое слово было драгоценным. Но идиллия трещала по швам. За соседним столом, где сдвинутые дубовые доски буквально стонали под тяжестью кружек и локтей, нарастала буря. Компания из десяти-двенадцати человек — молодых мужчин и женщин, местных «хозяев жизни» — пила много и агрессивно. Это не было веселое застолье; в их хохоте сквозила злость, а выкрики больше напоминали попытку пометить территорию. Со стороны они выглядели жалко, выпрашивая внимание всего заведения, но Чонгуку было не до смеха. Спустя полчаса он кожей почувствовал, что этот шум — не просто пьяный угар. Это была целенаправленная атака. Если у «Монстра» Намджуна были легионы фанатов, то обратная сторона медали в виде хейтеров, видимо, была такой же осязаемой и грязной. — Да ладно тебе, — на весь зал выкрикнул один из парней, рослый детина в засаленной кожаной куртке. — Все же знают, что тот ирландец был на голову выше. Наши просто подлые, умеют только судей подкупать. Юнги за этот пояс отвалил столько, что хватило бы скупить всё наше захолустье. Мы же на что угодно пойдем ради бабла. Чонгуку стало дико неловко. Ему хотелось провалиться сквозь землю от стыда за этих людей и от боли за Намджуна, который был вынужден это слушать. Он украдкой взглянул на спутника, но Намджун выглядел пугающе спокойным. Он даже не повел бровью, продолжая методично очищать фисташку. В баре стало невыносимо жарко. Чонгук почувствовал, как пот катится по спине, и начал стягивать дубленку. Намджун молча перехватил её, аккуратно уложив на сиденье рядом с собой. — Ты совсем раскраснелся, детка, — тихо сказал он, и, заметив панику в глазах парня, вдруг едва заметно подмигнул. Этот жест был настолько обыденным и уверенным, что Чонгук на секунду выдохнул: Намджун не собирался реагировать на провокацию. Но компания не унималась. Почувствовав безнаказанность, их негласный лидер — тот самый «альфа» в коже — решил нанести удар ниже пояса. — Есть бойцы, — он обвел взглядом подпевал, и его голос стал ядовитым, — которые настолько тупы, что не понимают, когда пора остановиться. Хиро был легендой. А этот сукин сын, который его добил… Это было подло. Ни чести, ни достоинства. Как такие твари вообще спят по ночам? Воздух в «Элегии» словно выкачали насосом. Стало так тихо, что звук пивной пены, оседающей в стаканах, казался грохотом. Чонгук почувствовал, как кровь стынет в жилах. Это было не просто мнение о бое — это была личная атака на самую глубокую рану Намджуна. Они затихли. Намджун перестал чистить фисташки, его руки замерли на столе. Он медленно поднял голову и посмотрел на соседний стол. В его взгляде не было ярости. Он смотрел на них так, как ученый смотрит на копошащихся под микроскопом насекомых — внимательно и холодно. А потом Намджун вдруг улыбнулся. Его идеальная улыбка с ямочкой на щеке в этот момент выглядела почти жутко на фоне его ледяных глаз. А профиль с маленьким крестиком под глазом был произведением искусства. Намджун просто покачал головой, словно разочарованный, но ни разу не удивленный. Чонгук понял, что приходить сюда было катастрофической ошибкой. Он осторожно накрыл ладонь Намджуна своей, пытаясь привлечь его внимание и удержать от чего-то непоправимого. Кожа Намджуна была горячей, а мышцы под ней — твердыми, как стальные тросы. — Намджун… — прошептал он, и его голос дрогнул. — Может… может, нам лучше уйти?  Он смотрел на Намджуна снизу вверх, и в его взгляде была мольба. Ему было плевать на хейтеров, плевать на их мнение. Он просто хотел забрать Намджуна отсюда, пока эта ядовитая атмосфера не отравила то хрупкое, что Намджун начал восстанавливать за это время.  — Мне… на самом деле очень нормально, Чонгук-и, — Намджун произнес это ровным, почти убаюкивающим голосом, но Чонгук видел, как в глубине его зрачков пульсирует опасный огонь. — Но если ты хочешь уйти, мы уйдем. — Да, — выдохнул Чонгук, поспешно, почти судорожно поднимаясь со своего места. Стул с противным скрежетом проехался по полу. — Пойдем, пожалуйста, в другое место.  Намджун медленно покачал головой. На его губах снова появилась та самая горькая, едва уловимая улыбка человека, который видел этот сценарий сотни раз. Он встал — не спеша, с пугающей плавностью, и его фигура в неверном полумраке бара мгновенно перекрыла свет, падающий от стойки. Он взял дубленку Чонгука и, вместо того чтобы просто протянуть её, придержал за плечи, помогая парню одеться. Это был жест такой интимной заботы, что на мгновение шум бара словно отодвинулся за стену из ваты. Но именно эта тишина — эта очевидная, не скрываемая связь между ними — стала детонатором. Пьяная компания, не получив ожидаемой реакции, почувствовала, как их «добыча» уходит, оставляя их в дураках. И их лидер, чье лицо уже приобрело нездоровый багровый оттенок, перешел в лобовую атаку. — Гляньте на них, — громко на весь зал сказал он, и его друзья разразились мерзким, гогочущим смехом, в котором не было ни капли веселья — только стадный инстинкт. — Некоторые готовы ложиться под своих менеджеров, лишь бы не вылететь из сетки. А здесь, мы презираем таких грязных педиков. Вали отсюда, шлюшка в перчатках, пока мы не напомнили тебе, что значит быть мужиком. Воздух в груди Чонгука мгновенно превратился в раскаленный свинец. У Намджуна могло быть железное терпение, выкованное годами дисциплины и изнурительных тренировок, но у Чонгука его не осталось. Вся накопленная за вечер тревога, вся его нежность к этому человеку и яростная, ослепляющая обида за него выплеснулись наружу одним рывком. — Да как ты смеешь, ничтожество! — Чонгук не крикнул — он взвыл, бросаясь на обидчика. Его кулаки были сжаты так крепко, что костяшки побелели, а в ушах стоял только гул собственной крови. Он не долетел до цели всего пару сантиметров.  Стальная, тяжелая рука Намджуна обхватила его поперек груди, буквально вырывая из прыжка. Чонгук почувствовал, как его ноги оторвались от пола, а спина врезалась в твердую, как скала, грудь мужчины. Намджун удерживал его одной рукой, лишая возможности даже вздохнуть, не то что ударить.  Намджун стоял абсолютно неподвижно, удерживая брыкающегося Чонгука. Он смотрел на пьяную компанию, и на его лице — к полному изумлению Чонгука — расцвела широкая, почти радостная улыбка. Он не злился на этих придурков? — Ты! — выкрикнул Чонгук, извиваясь в хватке Намджуна и тыча пальцем в сторону альфы. — Ты — никчемное быдло, которое за всю жизнь не добилось ничего большего, чем грязный стакан пива. Ты самоутверждаешься здесь перед своими такими же отсталыми друзьями, строишь из себя мачо перед подружкой, а на самом деле ты пустое место. Гомофобное дерьмо.  — Слышь, ты, подстилка звездная, — орал в ответ пьяный парень, пытаясь вырваться из рук друзей. — Ты вообще кто такой, чтобы пасть открывать? Проваливайте оба в свой Сеул и там друг друга жарьте.  — Хватит! — голос бармена, гулкий и властный, перекрыл весь шум. — Либо вы затыкаетесь и уходите, либо я вызываю полицию. Намджун не стал ждать развязки. Он просто развернул Чонгука спиной к залу и, навалившись всем своим весом, практически силой потащил его к выходу. Его хватка была бережной, но непреодолимой.  Чонгук всё еще пытался выкрикнуть последнее оскорбление, его колотило от адреналина и ярости, но холодный ночной воздух, ударивший в лицо на пороге, заставил его осечься. Намджун вытолкнул его на парковку к машине, захлопнул за ними дверь бара и прижал Чонгука к боку машины. блокируя его своим телом. — Успокойся, тигр, — Намджун выдохнул это почти в самые волосы Чонгука. В его голосе вибрировал смех — не издевательский, а какой-то ошеломленный, живой. — Ты едва не разнес им всё заведение. Откуда в тебе это, а? Тебя что, в церкви учили так материться и бить с разворота? Чонгук не ответил. Он тяжело, со свистом втягивал ледяной воздух, а его глаза в полумраке парковки казались двумя черными дырами, поглощающими свет. Адреналин, который только что заставлял его бросаться на амбразуру, начал медленно выгорать, оставляя после себя позорную, неконтролируемую дрожь в пальцах. — Иди к черту, блять… — Чонгук с силой толкнул его в грудь, но Намджун даже не пошатнулся. Удар вышел слабым, смазанным. — Они не имели права… — голос сорвался, превратившись в хриплый шепот. — Они не знают тебя. Никто из этих ублюдков не имеет права открывать пасть в твою сторону. Намджун замер, глядя на него сверху вниз. В его взгляде на мгновение промелькнуло что-то такое — острое, темное, бесконечно нежное, — от чего у Чонгука перехватило горло. Намджун протянул руку. Его огромные пальцы, сбитые на костяшках, коснулись воротника дубленки Чонгука. Он медленно, с какой-то пугающей аккуратностью расправил одежду. — Это было самое эффектное выступление, которое я видел за последние десять лет, — тихо, почти интимно произнес Намджун. — Спасибо, что решил спасти мою честь, малыш. Но в следующий раз предупреждай, ладно? Я бы хоть пальто снял. Он отступил на шаг, давая Чонгуку пространство, которого тот так отчаянно требовал. Парень тут же рухнул ладонями на колени, согнувшись пополам. Его легкие горели. Кровь продолжала колотить в виски тяжелым молотом, а во рту стоял металлический привкус. Несправедливость — липкая, грязная — жгла его изнутри сильнее, чем мороз. — Какого черта… — Чонгук с трудом сглотнул, поднимая на него воспаленный, почти дикий взгляд. — Какого черта ты просто стоял там, Намджун? Как ты мог позволить им… это? Говорить такие вещи тебе в лицо? Почему ты ничего не сделал?! Черт, я так зол сейчас… Намджун не шелохнулся. Он стоял на фоне ночного неба, огромный и неподвижный, и в этой его неподвижности было больше угрозы, чем в любом замахе. Намджун спокойно смотрел на него, спрятав руки в карманы. —  Чонгук, — позвал его мужчина. И парень поднял взгляд. — Я не дерусь, если силы не равны. И если не платят, — он улыбнулся, пытаясь развеять тяжелую атмосферу. — К тому же, если я начну отвечать на каждый лай заборной шавки, я превращусь в того зверя, которым они меня считают.  Чонгук смотрел на него, и в этой звенящей тишине парковки, под тусклым светом единственного фонаря, его привычный мир — мир, где на удар отвечают ударом, а на оскорбление криком — начал стремительно осыпаться мелкой крошкой. Всё, что Чонгук до этого момента знал о мужестве, было связано с агрессией. В его понимании «быть мужчиной» означало не давать себя в обиду, демонстрировать зубы, доказывать свою значимость через силу. Но сейчас, глядя на спокойное, почти умиротворенное лицо Намджуна, он вдруг почувствовал себя ребенком, который размахивает игрушечным мечом перед спящим вулканом. Это осознание ударило под дых сильнее, чем любой кулак. Перед ним стоял человек, чьи руки были зарегистрированы как смертельное оружие. Человек, который одним коротким, выверенным движением мог впечатать того задиру в асфальт, превратив его кости в пепел. Намджун не просто мог — он был натренирован это делать. Вся его жизнь была пропитана насилием, потом и кровью. И именно этот человек сейчас стоял, расслабленно засунув руки в карманы, и улыбался. Чонгук вдруг понял: Намджуну не нужно было ничего доказывать, потому что он знал. Ему не нужно было рычать, чтобы подтвердить, что он зверь в этой игре. Его самообладание было не признаком слабости или равнодушия — это была высшая форма власти. Власть над самим собой, которая оказалась куда более пугающей и величественной, чем любая победа в драке. Он смотрел на широкие плечи Намджуна, на его тяжелые кисти рук, и впервые по-настоящему испугался не того, что Намджун может сделать с другими, а того, какой титанический груз ответственности тот несет каждый день. Это было не просто терпение. Это была стальная клетка, которую Намджун сам выковал внутри себя, чтобы не выпустить на волю того монстра, за которого ему платили деньги на ринге. У Чонгука перехватило дыхание. Вся его ярость внезапно показалась ему глупой, почти карикатурной. Он бросился защищать скалу от бумажного самолетика. — К черту всё, — внезапно выдохнул он. Вместо того чтобы сесть в машину, Чонгук развернулся и зашагал прочь, вниз по ночной улице. Хлесткий зимний ветер ударил в лицо, но ему это было нужно — остудить пожар в груди. Намджун проводил его взглядом, на его губах снова промелькнула та самая странная, едва уловимая улыбка. Он не стал звать его обратно. Он просто запер машину и последовал за ним, держась в паре шагов позади. — Очевидно, мы еще не едем домой, — констатировал Намджун, нагоняя его. — Я хочу пройтись, — бросил Чонгук, не оборачиваясь. — Мне нужно… остыть. — Конечно. Но поверь мне, те ребята не стоили такой бурной реакции. Слишком много чести.  Они поравнялись. Снег повалил гуще, огромные хлопья медленно кружили в желтом свете фонарей. Улица, на которой днем кипела жизнь, сейчас была абсолютно пустой. В такой холод все разумные люди грелись внутри заведений, и только двое неприкаянных теней двигались сквозь белое марево. — Знаешь, — Намджун заговорил тише, и в его голосе проскользнули интонации, от которых у Чонгука поползли мурашки по коже, — ты выглядел чертовски горячо там. Когда так отчаянно пытался защитить мою честь. Я даже на мгновение забыл, что мне полагается быть мудрым старшим. Чонгук ничего не ответил, но его плечи заметно расслабились. Они дошли до пешеходного перехода под мостовой. Над головой, с тяжелым ритмичным гулом, изредка пролетали машины, сотрясая бетонную конструкцию. Здесь, внизу, воцарилась противоестественная тишина. Пахло сырым бетоном, старым железом и холодом. Чонгук остановился. Силы внезапно покинули его, и он просто привалился спиной к шершавой, ледяной опоре моста. Холод прошил дубленку, обжигая лопатки, и это отрезвило. Намджун встал напротив — слишком близко, забирая себе всё свободное пространство. Щелкнула зажигалка. Короткий оранжевый всполох на мгновение выхватил из темноты его лицо: острые скулы, тяжелый взгляд и плотно сжатые губы. Чонгук смотрел на него, не отрываясь, словно завороженный. Он следил за тем, как Намджун затягивается, как тлеет огонек сигареты и как густое облако дыма медленно тает в морозном воздухе, смешиваясь с их общим дыханием. Тишина стала осязаемой. Она давила на плечи, заставляя искать опору. И Чонгук сдался. Он медленно качнулся вперед и, не открывая глаз, уткнулся лбом в грудь Намджуна. Пальто было жестким и холодным, но под ним, где-то глубоко, Чонгук кожей почувствовал ровный, мощный стук чужого сердца. Намджун замер. Сигарета в его пальцах продолжала дымиться, но он, кажется, перестал дышать. Прошла секунда, вечность, а затем его свободная ладонь накрыла затылок Чонгука. Широкие, огрубевшие пальцы зарылись в волосы, влажные от подтаявшего снега, и начали тот самый тягучий, медленный массаж. Намджун разминал застывшие мышцы шеи.  — Я же говорил, — прошептал Намджун прямо ему в макушку. Его голос, пропитанный табаком и чем-то невыносимо надежным, обволакивал. — Надо было взять твою шапку. Ты совсем продрог. Чонгук медленно, через силу, поднял голову. Он не решался открыть глаза — боялся, что если увидит реальность, если столкнется с этим пронзительным взглядом Намджуна, то просто сгорит на месте. Ведомый только запахом, Чонгук подался вперед. Его губы, всё еще подрагивающие от пережитого стресса, двигались почти вслепую, наугад. Они были холодными, обветренными, но когда они наконец нашли губы Намджуна, мир под мостом перестал существовать. Это не было похоже на поцелуй. Это было похоже на столкновение двух стихий. Вкус табака, морозного воздуха и горького облегчения. Намджун ответил не сразу — на долю секунды он замер, словно давая Чонгуку шанс отступить, а затем его рука на затылке сжалась сильнее, притягивая, присваивая, вминая в себя. Три месяца ожидания взорвались между ними белым шумом. Чонгук почувствовал, как Намджун перехватил его инициативу, превращая осторожное касание в нечто глубокое, отчаянное и жадное. Словно они оба пытались надышаться друг другом перед концом света. Сверху по мосту пронесся тяжелый грузовик, сотрясая землю под их ногами, но они этого не заметили. В этой бетонной клетке, среди снега и дыма, существовала только одна правда — пульсирующее тепло чужого рта и отчаянное желание никогда не отпускать. Чонгук убивал в себе это три месяца. Душил, выжигал, прятал за вежливым молчанием, но сейчас плотину прорвало. Он просто прижался к нему, отдавая всё, что у него было, под этим глухим бетонным сводом, пока безучастный снег продолжал заметать их следы. Его поцелуй не был просьбой — это было требование. Последний акт капитуляции перед собственным сердцем, который мгновенно сорвал предохранители у Намджуна. Одним резким, почти яростным движением Намджун отшвырнул сигарету — она коротким рыжим росчерком упала в снег и тут же погасла. Он перехватил Чонгука, буквально вывернул его и с силой впечатал спиной в холодный, шершавый бетон. Звук глухого удара лопаток о стену утонул в их губах.  Мир сузился до этой точки. Поцелуй превратился в голодную, отчаянную схватку, где никто не хотел победы, но каждый жаждал подчинения. Рот Намджуна накрыл его губы, заставляя голову Чонгука беспомощно запрокинуться. Язык ворвался внутрь, вырывая стон из самого нутра, не оставляя места ни для мыслей, ни для кислорода. Сильные, одуревшие от долгого ожидания руки Намджуна сомкнулись на талии Чонгука, до треска сминая ткань дубленки. Эта хватка была собственнической, на грани с жестокостью, но именно эта властная грубость заставила кровь Чонгука вскипеть. Он приподнялся на цыпочки, вжимаясь в Намджуна всем существом, пытаясь угнаться за его сумасшедшим ритмом. Намджун притерся к нему, лишая последней дистанции, и Чонгук кожей, сквозь слои одежды, почувствовал его тяжелое, горячее возбуждение. Это было слишком откровенно, почти запретно, но это было именно то, чего он втайне желал каждую из тех бесконечных ночей. В этот момент Чонгук забыл обо всём: о придурках из бара, о правилах приличия, о родительских ожиданиях. Он цеплялся за шею Намджуна, запуская пальцы в его отросшие, влажные от снега волосы. Этот поцелуй был их причастием. Горькая клятва на двоих в том, что они оба безнадежно потеряны друг в друге. Намджун отстранился лишь на долю секунды — ровно столько, сколько нужно, чтобы не задохнуться. Его лоб уперся в лоб Чонгука, глаза были плотно зажмурены, а дыхание вырывалось из груди рваными клочьями пара. — Ты сведешь меня с ума, — прохрипел он, и в этом надтреснутом голосе было столько боли, смешанной с чистым вожделением, что Чонгук на мгновение почувствовал себя всемогущим. Он не дал ему опомниться. Чонгук сам рванулся навстречу, снова находя его губы — неумело, жадно, с той неистовой страстью, на которую способен только тот, кто долго голодал. Он чувствовал, как огромное, мощное тело Намджуна под его руками натягивается, словно струна, и наконец сдается. Они стояли так целую вечность. Время под этим мостом замерло, превратившись в густой, тягучий мед. Страстный порыв перерос во что-то более глубокое, мучительное и нежное. Поцелуи стали медленными, мокрыми, почти ленивыми — они не могли насытиться вкусом друг друга, пробуя на губах соль, табак и обжигающий холод зимы.  Их дыхание смешивалось, превращаясь в густые облака пара, которые окутывали их лица, создавая иллюзию абсолютного уединения. Чонгук чувствовал, как его бьет крупная дрожь — адреналин уходил, оставляя его один на один с пронизывающим морозом и осознанием того, что он только что сделал. Намджун, заметив это, не отстранился, а напротив — прижал его к себе еще крепче, пряча озябшие ладони Чонгука в складках своего пальто. Его нежность была почти невыносимой; она ранила сильнее, чем любая грубость. Когда они, наконец, прервали поцелуй, их лбы всё еще соприкасались. Под бледным, синеватым светом ночного неба снежинки, похожие на крошечные звезды, медленно оседали на темных волосах Намджуна и тут же таяли. Чонгук открыл глаза и встретился с его взглядом — темным, затуманенным и пугающе честным.  Его взгляд скользнул ниже, к маленькому татуированному крестику под глазом Намджуна. Этот символ, такой близкий к губам Чонгука, подействовал как ушат ледяной воды.  Всё то, от чего он только что отрекся под этим мостом. Это отрезвило его мгновенно, возвращая из космоса на грешную, холодную землю. — Нам нужно… — Чонгук осекся, его голос звучал хрипло и надломленно. — Нам нужно идти. Намджун не ответил сразу. Он еще несколько секунд изучал лицо Чонгука, словно пытался запомнить каждую черточку, а затем медленно кивнул. Его рука в последний раз скользнула по щеке парня, обжигая кожу холодом. — Пойдем. Ты совсем замерз, — тихо произнес он. Путь назад к машине прошел в оглушительной, звенящей тишине. Между ними больше не было той легкой, шутливой дистанции, которую они пытались поддерживать в баре. Теперь это была тишина двух людей, которые перешли черту и не знают, как вернуться назад. Они сели в машину. Намджун завел двигатель, но не спешил трогаться с места. Тишину нарушал только ровный рокот мотора и шум печки, которая начала нагонять горячий воздух.  Атмосфера внутри была пропитана неловкостью и тяжелым, неразряженным возбуждением. Чонгук сидел, вцепившись пальцами в край сиденья, глядя в лобовое стекло на падающий снег. Его губы всё еще горели и немного припухли, а внизу живота тянуло тугим узлом. Он чувствовал, как Намджун смотрит на него, чувствовал его присутствие каждой клеточкой кожи. — Чонгук, — Намджун заговорил первым, и его голос в ограниченном пространстве машины прозвучал слишком интимно.  — Пожалуйста, — перебил его Чонгук, не оборачиваясь. — Давай просто поедем домой. Намджун тяжело выдохнул, крепче сжал руль, и машина плавно тронулась с места, разрезая ночную темноту. Они ехали по пустынным улицам, и каждый метр дороги приближал их к дому.  Пока они ехали, тишина в салоне стала невыносимой. Чонгука терзали противоречивые мысли, которые вихрем неслись в голове. Бог его не простит. Один раз он мог списать это на шок, но второй? Не случайность. Родители не примут. Они так любят Суен и эта новость просто подкосит их. На него будут показывать пальцем, говорить, что он педик. Как сегодня в баре. Он чувствовал, как этот мир, который он так старательно строил, рушится, погребая его под обломками. Чонгук бросил короткий, украдкой взгляд на Намджуна. Тот был напряжен до предела: челюсть выпирала, взгляд был прикован к дороге, словно он боялся, что малейшее отвлечение приведет к катастрофе. Как он справляется?  — с горечью подумал Чонгук. У Намджуна не осталось ничего, что можно было бы разрушить. Ни родителей, ни репутации, ни фанатов. Его мир уже сгорел дотла, оставив после себя только пепел и стального Юнги рядом. Намджун был один против всех, и он выстоял. Он оставался рассудительным, пугающе умным и… невыносимо родным. Чонгук не успел отвернуться. Первый всхлип вырвался из груди, похожий на стон раненого зверя. Это не была просто грусть — это было физическое, первобытное горе, неконтролируемый ужас перед будущим. Дамбу прорвало. Он сложился пополам, пряча лицо в ладонях, и зарыдал — громко, навзрыд, содрогаясь всем телом. Намджун среагировал мгновенно. Шины взвизгнули по обледенелому асфальту, когда он резко ударил по тормозам, сворачивая к обочине. Чонгука по инерции бросило вперед. Намджун заглушил мотор, и в наступившей мертвой тишине рыдания Чонгука звучали оглушительно. — Эй, малыш, что с тобой? — Намджун говорил тихо, боясь, что любой неверный звук только усугубит истерику. — Что случилось? Чонгук не мог остановиться. Слезы текли, смешиваясь со слюной и соплями — жалкая, унизительная физиология горя. Он плакал от слабости после простуды, от липкой несправедливости того, что случилось в баре, от первобытного страха перед небесной карающей десницей и, самое страшное, от того, как сильно ему нравился этот мужчина. Намджун отстегнул ремень, вышел из машины и, преодолев разделявшее их пространство, открыл пассажирскую дверь. Морозный воздух ворвался в салон, но Чонгук его не почувствовал. Намджун осторожно взял его за плечи, настойчиво разворачивая к себе. — Так не пойдет, — голос Намджуна был натянут, как струна, но оставался мягким. Он попытался убрать ладони Чонгука от лица, но тот только сильнее вцепился в себя, пытаясь спрятать свой позор. — Давай же, Чонгук. Скажи мне, в чем дело? Что тебя так напугало? Я сделал тебе больно? Чонгук, наконец, опустил руки. Его лицо было багровым, глаза — опухшими щелками, а вид — беззащитным. Намджун начал гладить Чонгука по бедрам, по предплечьям, по мокрым щекам — медленно, заземляя его, возвращая из бездны паники в реальность. Не в силах больше выносить эту ласку, Чонгук рванулся вперед, выпадая из сиденья прямо в объятия Намджуна, и уткнулся лбом в его шею.  Намджун обхватил его в ответ — крепко, почти обволакивающе, создавая из своего тела щит от всего мира. Он гладил его по спине, позволяя выплакать всё до последней капли. — Я не знаю, что мне делать, Намджун… — прошептал Чонгук в воротник его пальто. — Я просто не знаю. Намджун чуть отстранился, заглядывая в его лицо, и задал вопрос: — А чего ты хочешь? Этот вопрос заставил Чонгука замереть. Икота затихла. Впервые в жизни он не примерял на себя роль идеального сына или верного прихожанина. Внутри, в самой глубине, ответ был ясным и четким: я хочу его. Его рук, его силы, его спокойствия. Я хочу его любви. Но вслух он смог выдавить лишь: — Я… я хочу домой. Извини. Намджун посмотрел на него с такой горькой мудростью, что Чонгуку захотелось снова зарыдать. Намджун всё понял. Он видел этот внутренний конфликт и не собирался давить. Он медленно кивнул, его челюсть напряженно выпятилась. — Хорошо. Поехали домой. — Подожди… — Чонгуку стало невыносимо от мысли, что Намджун решит, будто он его отвергает. — Мне просто страшно. Церковь… они отрекутся от меня. А я не такой смелый, как ты. Я боюсь, что это… против религии. Против всего, во что я верил. Намджун замер, его ладони накрыли руки Чонгука, согревая их своим жаром. — Эй, малыш. Посмотри на меня, — он дождался, пока Чонгук поднимет взгляд. — То, что происходит между нами, может подрывать правила твоей церкви. Но это не подрывает саму идею Бога. Верить в Бога и быть верным организации, которую построили люди — это не одно и то же, Чонгук. Чонгук судорожно вздохнул, его плечи всё еще мелко дрожали, но в груди что-то начало каменеть. Этот циничный, почти кощунственный тон Намджуна парадоксальным образом успокаивал лучше любых нежных слов. Это была правда. Грязная, неудобная, но правда. Это не был комфорт в привычном понимании. Это было ощущение того, что его затащили в чужой окоп. Здесь было грязно, опасно и страшно, но здесь его не собирались бросать. Намджун понял, что Чонгук боится не Бога, а наказания от людей, которые говорят от имени Бога. Мужчина просо пытался дать ему «безопасное пространство», где его чувства не делали его грешником. Потому что для Чонгука это единственный способ не сойти с ума от когнитивного диссонанса.

🐉🐉🐉

Дорога заняла меньше часа. Каждый пытался переварить случившееся, но без слов это было невозможно. В доме было темно. Родители уже спали. Намджун и Чонгук разулись в прихожей, каждый из них произнес сухое «спокойной ночи», и они разошлись по своим комнатам. Прошел час. Чонгука мучила невыносимая жажда — не столько физическая, сколько душевная. Он не мог уснуть. Тело ныло от пережитого стресса, а сердце разрывалось от невысказанного. Он тихо спустился на кухню, не включая света. Призрачный лунный свет проникал через окно, освещая столешницу и остров. Чонгук подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу, наблюдая, как на улице кружатся снежинки. Через пару минут на кухне появилась еще одна тень. Намджун. Он остановился на лестнице, заметив силуэт Чонгука. Долгие мгновения они просто смотрели друг на друга в полумраке, не говоря ни слова, не делая ни движения. Наконец Намджун медленно сошел по ступеням. Он подошел к Чонгуку, и тот, не раздумывая, бросился в его объятия. Это объятие было тихим, молчаливым, но в нем было столько откровенной, опасной, горячей жажды, что Чонгук едва не застонал. Он впился пальцами в спину Намджуна, вдыхая его запах, который теперь казался ему самым родным на свете. Намджун приподнял его, словно Чонгук ничего не весил, и аккуратно усадил на холодный мрамор островка. Чонгук не сопротивлялся, его тело было податливым и послушным. Он обхватил Намджуна ногами за поясницу, не отрываясь от него ни на дюйм. Его нос коснулся подбородка Намджуна, где щетина кололась, но это было приятно. Он сначала поцеловал эту колючую кожу, потом медленно, как в полусне, поднялся выше, нашел его губы. Намджун ответил сразу. Его язык, горячий и влажный, уже был во рту Чонгука. Он стонал, зарываясь пальцами под футболку Намджуна, его кожа была теплой и упругой под руками. Он хотел больше, хотел чувствовать всё. Но Намджун остановил его. Он перехватил его руки, отстранился на пару сантиметров, их лбы всё еще соприкасались. Его дыхание было тяжелым и рваным, а голос прозвучал хрипло и грубо, как скрежет металла. — Я не собираюсь трахать тебя, Чонгук, — произнес он, и в каждом слове была сталь, — в доме твоих родителей. Голос Намджуна был твердым, но в его глазах, призрачно блестевших в полумраке, читалась такая же неистовая жажда, что и у Чонгука. Его руки, всё еще удерживающие запястья Чонгука, чуть сжались. — Понимаешь? — хрипло добавил он, внимательно вглядываясь в лицо парня. — Здесь. Сейчас. В этом доме. Этого не будет. Чонгук смотрел на него, пытаясь переварить сказанное. В одной части его мозга звучало отчаянное «нет!», но другая, более сильная, понимала. Понимала, что Намджун, несмотря на всю свою грубость и силу, чувствовал границу. Границу, которую сам Чонгук, будучи в полубессознательном состоянии, мог бы и не увидеть. — Я… — Чонгук сглотнул, чувствуя, как пылает его тело. — Я понимаю. Но его руки, которые Намджун остановил, не желали сдаваться. Они скользнули ниже, к его бедрам, пытаясь прижаться ближе. Чонгук почувствовал, как Намджун напрягся под его прикосновением. — Это не значит, что я не хочу, — Намджун говорил шепотом, но каждое слово было обжигающим. — Только не здесь. И не так. Он медленно, очень медленно, прижал Чонгука к себе. Не для поцелуя, а просто чтобы дать почувствовать всю силу его желания, всю его неистовость. Чонгук чувствовал, как пульсирует Намджун, как твердеет его тело под ладонями Чонгука, которые всё еще скользили под футболкой. — Ты… ты меня заводишь, — выдохнул Намджун, его дыхание обжигало кожу Чонгука. — Ты сводишь меня с ума, малыш. Он осторожно, почти невесомо, провел пальцами по линии его челюсти, потом по шее. Чонгук не мог дышать. Всё его тело кричало о близости, о продолжении, о том, чего требовала эта ночь. — Но мы сделаем это правильно, — Намджун отодвинулся немного, достаточно, чтобы Чонгук мог нормально дышать. Он смотрел на него с такой смесью страсти и сдержанности, что это было почти мучительно. — Когда мы будем одни. Когда ты будешь готов. Он отстранился окончательно, давая Чонгуку возможность собраться. Чонгук сполз с островка, ноги слегка подкашивались. Намджун помог ему удержаться, его рука на мгновение легла на пояс Чонгука. — Иди спать, — сказал он тихо. — Попробуй уснуть.  Чонгук кивнул, не в силах произнести ни слова. Он знал, что Намджун прав. И это знание было одновременно и облегчением, и невыносимым мучением. Чонгук попятился, держа взгляд Намджуна, пока не оказался у лестницы. — Спокойной ночи, — прошептал он, и этот звук был больше похож на вздох. Намджун лишь кивнул в ответ. Когда Чонгук поднялся наверх, он услышал, как Намджун снова включил воду на кухне.  Чонгук прошел в свою комнату, лёг в постель, но сон не шел. Он чувствовал себя так, словно его тело было полно огня, а разум — свинцовой тяжести. Он знал, что следующая ночь не будет такой же. Он знал, что Намджун сдержится, но это сдерживание будет лишь отсрочкой. И это знание одновременно пугало и притягивало его до дрожи. Чонгук не спал. Он лежал в постели, слушая звуки дома, каждый шорох, каждый скрип пола казались ему громче обычного. В животе всё ещё бушевал огонь, разбуженный поцелуями и грубыми, но такими желанными словами Намджуна. Он знал, что Намджун тоже не спит. Чувствовал это кожей, как будто их разделяли не стены.  Он не выдержал. Не мог. Встав с кровати, он тихо, на цыпочках, вышел в коридор. Дверь комнаты Намджуна была приоткрыта. Чонгук заглянул внутрь — комната была погружена в полумрак, лишь слабый свет уличного фонаря проникал сквозь щели штор. Намджун готовился ко сну, но на нем все еще были те же джинсы и футболка.  — Намджун? — прошептал Чонгук, и его голос прозвучал хрипло. Намджун резко обернулся. В его глазах мелькнуло удивление.  — Я… я просто хочу немного побыть рядом, — выдавил из себя Чонгук, чувствуя, как краснеют щёки. — Не могу уснуть. Наступила тишина. Намджун смотрел на него, словно взвешивая каждое слово, каждый жест. — Иди сюда, — тихо сказал он. Чонгук, не раздумывая, шагнул вперёд. Намджун не стал настаивать, чтобы он лег рядом. Он просто дал ему возможность. Чонгук лёг на середину кровати, стараясь не нарушить ни один дюйм личного пространства Намджуна, которое теперь казалось настолько огромным и в то же время таким манящим. Через мгновение Намджун лёг позади него, притянув к себе. Чонгук почувствовал, как его прижимают к тёплому, сильному телу. Пах Намджуна, чуть колючий под джинсой, оказался совсем рядом с его задницей. Это было невероятно интимно, даже через слои одежды. Чонгун чувствовал как Намджун тяжело дышит. Руки Намджуна обвились вокруг его талии, прижимая его к себе. Он чувствовал тепло его тела, сильные мышцы. Затем Намджун наклонил голову и поцеловал Чонгука за ухом. Лёгкое, нежное касание, от которого по телу Чонгука пробежала дрожь. Чонгук замер на мгновение, а потом, сам не понимая, как это произошло, медленно обернулся. Он накрыл губы Намджуна своими, уже не робко, не неуверенно, а с той же страстью, что и под мостом. Намджун ответил. Поцелуй снова стал глубоким, захватывающим, но в этот раз в нём было больше нежности. Язык Намджуна ласкал его губы, просил входа, и Чонгук открыл рот. Они дышали в унисон, их тела были прижаты друг к другу так плотно, что казалось, будто между ними нет ничего, кроме ткани футболок и джинсов. Чонгук чувствовал, как Намджун нежно гладит его по спине, как его пальцы зарываются в волосы Чонгука. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый вздох были пропитаны неозвученным желанием. Они не делали ничего «лишнего», но сама эта близость, эта нежность, этот голод, который они разделяли, был горячее любой откровенности. Они просто сдались друг другу, в этой тихой, темной комнате.

🐉🐉🐉

Он признал свое падение — и оно стало его вознесением.

G_Kai

🐉🐉🐉