Часть 7
16 февраля 2026 г., 21:01
soundtrack
Бетховен — Лунная соната
🐉🐉🐉
Оказалось, что душа — это не то, что нужно хранить в чистоте, а то, что следует износить до дыр, пока она не примет форму чужой боли. Ты не просто ушел в тень; ты осознал, что твой прежний свет был лишь стеной, надежно скрывавшей от тебя правду человеческого сердца. И в этом добровольном сиротстве, в украденном запахе чужой одежды, ты впервые обрел право называться человеком — не по праву рождения в святости, а по праву выбора своей личной погибели.
G_Kai
🐉🐉🐉
Они пролежали так до того момента, когда серость за окном начала едва заметно светлеть, предвещая рассвет. Намджун выводил пальцами невидимые знаки на руке Чонгука. Время не остановилось, нет — оно просто стало тяжелым, как их неснятая одежда. Чонгук чувствовал каждый вдох Намджуна за спиной. Это было странно: еще вчера они были чужими, а сейчас он знал ритм его сердца. Тишина начала давить. Нужно было либо засыпать, либо выплеснуть то, что жгло изнутри. — Ты спишь? — шепотом спросил Чонгук. Намджун не шевелился, но через секунду его грудная клетка тяжело расширилась за спиной Чонгука. — Пытаюсь вспомнить, когда в последний раз в моей кровати кто-то находился в уличной одежде, — голос Намджуна был низким, сухим и абсолютно бодрым. — Кажется, это был кот. В двенадцатом году. Но он хотя бы не был в джинсах с этими чертовыми заклепками. Симптомы внутренней войны выглядели предельно простыми — учащённое дыхание, мелкая дрожь в коленях, голос, который старается не выдать правду — но под ними бурлила целая археология желаний: воспоминания, запреты, маленькие догмы, которые вдруг стали пустыми и легкими, как бумажные кораблики, уплывающие по лужам. Ночь ещё не отступала, но и она уже понимала: на пороге было что‑то новое. Рассвет, возможно, придёт и всё развеется: следы, страхи, возможно, и стыд. Или же оставит на коже их отпечатки, как счастливую жестокость — печать того, что случилось в промежутке между сном и реальностью. В этом промежутке они были похожи на два листа, прижатых ветром: близки, не сросшиеся, но навечно отпечатанные друг на друге. Чонгук коротко хмыкнул, чувствуя, как краснеют уши. Это не было показным — кровь действительно текла к коже, как будто внутри разгорелся тихий пожар. Его плечи чуть напряглись; ладонь невольно сжала край простыни под собой. — Могу снять. Только потом не жалуйся, что я перешел в наступление. — Лежи уже, «наступление», — Намджун чуть сильнее прижал его к себе, и Чонгук почувствовал тепло его ладони через футболку. — Просто... это странно. — Что именно, — спросил Чонгук. — Учитывай, что я спросил разрешение перед тем как войти и ты сам меня позвал. — Позвал, — согласился Намджун. — Но я не думал, что ты будешь лежать как палка, боясь вдохнуть лишний раз. Расслабься. Я не кусаюсь. По крайней мере, пока не попросят. Фраза прозвучала легко, но за ней был подтекст. — Тебе легко говорить. Ты тут хозяин положения. А я чувствую себя так, будто залез в чужой музей и пытаюсь ничего не разбить. — Музей? — Намджун тихо рассмеялся, и этот звук отозвался вибрацией в позвоночнике Чонгука. — Если это музей, то я значит самый паршивый экспонат там. Пыльный и со скрытыми дефектами. Старый. — Не прибедняйся. Ты кажешься... слишком собранным. Всегда. Ты как будто всё время контролируешь ситуацию. Это вообще когда-нибудь отключается? — А должно? — Намджун перестал водить пальцами по его плечу. — Ну, не знаю. Наверное, это утомляет — всегда быть тем, кто ведет. Быть «взрослым». Быть Намджуном, у которого на всё есть ответ. Намджун молчал довольно долго. Он слушал, но его молчание не было пустым: оно было наполнено счётом — удар за ударом, как будто он примерял на себя все случаи и варианты. В конце концов он выдохнул ровно, не спеша: — Контроль — это просто привычка не разочаровываться, Чонгук. Когда ты сам держишь руль, ты хотя бы знаешь, в какой кювет вылетишь. И по чей вине. Чонгук повернулся на бок, преодолевая сопротивление руки Намджуна. Теперь он смотрел на него снизу вверх; ночной свет скользил по скулам и делал лицо Намджуна резким, почти чужим. — А если я не хочу, чтобы ты держал руль всё время? — вызвался он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Если мне интересно, какой ты, когда... когда тебе не надо ничего контролировать? Вопрос висел, как мост над пропастью. Намджун приподнял бровь, глядя на него в упор. Его взгляд стал тяжелее. — Тебе правда интересно? Оба понимали цену выбора. — Правда интересно, — Чонгук сглотнул. Намджун не торопился отвечать словами: он сдвинул ладонь чуть ниже, так чтобы большой палец лёг на запястье, прямо на пульс, и крепче сжал. Жест был мягким, но имел в себе требование. — Ну так не ходи кругами, — сказал он тихо. — Будь смелее, малыш. Скажи как есть. Чонгук замер. Голос в груди дрожал; ему было страшно и неловко, но одновременно пришло осознание: если не сейчас — он будет ворочаться и придумывать оправдания всю неделю. Он выдавил из себя фразу, которая сначала звучала как шёпот, а потом обрела форму. — Я... — он прикусил губу и опустил взгляд на простыню, где пальцы его дрожали, — я просто хочу понять. То есть... что тебе нравится... в постели? Что именно ты предпочитаешь? Вопрос оказался неуклюжим и откровенным одновременно; тепло у него в щеках усилилось, а в ушах зазвенело от слишком близкого чувства уязвимости. Он не мог вернуть слов назад. Намджун посмотрел на него. Его губы сначала растянулись в лёгкой полуулыбке, затем голос стал ровным и плотным, без иронии. — Список длинный, — выдохнул он. — Но если по‑сути: мне нравится доминировать. Мне нужен контроль. Всегда. Чонгук почувствовал в позвоночнике короткую дрожь от того, как это прозвучало: спокойно. Он попытался сделать вид, что понимает, и не говорить это слишком громко, поэтому вышло коротко, неуверенно: — Это... типа БДСМ? — шепотом, как будто слово могло расколоть комнату. Намджун рассмеялся, тихо и по‑добродушному, и в этом смехе не было осуждения — было удивление и слегка тёплая насмешка. — Какой стыд, малыш. А твоя церковь вообще в курсе, что их «золотой мальчик» знает такие аббревиатуры? Ты там между молитвами что гуглишь? Чонгук вспыхнул так, что это было видно даже в полумраке. Он резко выбросил локоть; удар пришёлся в живот Намджуна — ощутимо, чтобы сбить покровительственный тон, но не до боли. — Прекрати издеваться, — прошипел он, кусая губы. — Мне и так... тяжело. Просто лежать здесь с тобой. Намджун не отстранился. Он перехватил его за плечо, но не в том смысле, чтобы оттолкнуть — скорее, чтобы удержать и перевести напряжение. С неожиданной, властной силой развернул Чонгука на спину; в следующий момент оказался нависшим над ним, упираясь локтем в матрас. Его лицо было близко, глаза двигались медленно: сначала по скулам, потом задержались на чуть приоткрытых губах, опустились ниже, туда, где джинсы слишком явно обрисовывали реакцию. Чонгук увидел этот взгляд — и в нём не было обычного насмешливого комментария, а голый интерес, что делал всё ещё хуже. Сердце билось в висках. Он схватил ближайшую подушку и в две руки впечатал её Намджуну в лицо, выплёвывая через зубы: — Я тебя придушу сейчас, — прохрипел он, и в этой угрозе смешался страх и нечто совсем другое — напряжённое, ломающееся желание. Намджун ловко перехватил его запястье, отбросив подушку в сторону так, будто это была ничтожная преграда. Его рот не улыбнулся; взгляд остался серьёзным. Он наклонился и сказал тихо, будто проверяя, что Чонгук слышит каждое слово: — К слову о предпочтениях... — тихо произнес он. Его взгляд переместился на горло Чонгука. Он сделал паузу, и Чонгук услышал, как его собственное сердце колотит в уши, как неисправный мотор. Намджун медленно — медленно, чтобы Чонгук успел оттолкнуть, если захочет, — положил ладонь ему на шею. Это не было простым касанием. Намджун обхватил его горло так, что большой палец лег прямо на пульсирующую вену, а остальные пальцы плотно кольцом сомкнулись на коже. Это была тяжелая, горячая хватка. Не удушение, но демонстрация того, как легко это можно сделать. — Мне нравится, когда человек полностью доверяется, — прошептал Намджун, склоняясь к самому уху Чонгука. Его дыхание обжигало мочку. — Когда он позволяет мне увидеть свою слабость. И когда он не боится показать, как сильно он меня хочет. Чонгук невольно сглотнул, и его кадык коснулся ладони Намджуна. Это было самое острое ощущение в его жизни: чувство абсолютной уязвимости и одновременного, дикого восторга от этой опасности. — Вот такие вещи, — голос Намджуна стал совсем тихим, хищным. Он чуть-чуть, почти неуловимо, сжал пальцы, и у Чонгука перехватило дыхание. — Когда я чувствую, что ты в моей власти. Когда я могу заставить тебя стонать, просто глядя тебе в глаза. Когда ты понимаешь, что не можешь сопротивляться... и самое главное — не хочешь. Намджун замолчал, глядя на то, как расширяются зрачки Чонгука, превращая глаза в два бездонных черных озера. В этой комнате, пахнущей холодом за окном и жаром их тел, всё стало пугающе простым. Только рука на горле и невыносимое, честное «да», которое Чонгук не мог произнести вслух, но которое буквально вибрировало в воздухе. Намджун медленно разжал пальцы. Холодный воздух мгновенно коснулся шеи Чонгука, и это ощущалось почти как физический удар — настолько резким был контраст с горячей ладонью. Намджун откинулся на подушки, заложив руки за голову и глядя в потолок. Его дыхание уже выровнялось, чего нельзя было сказать о Чонгуке. Тот продолжал лежать, уставившись в ту же точку на потолке, чувствуя, как под джинсами всё горит, а кожа на шее всё еще хранит фантомное давление. Ему было жарко. По-настоящему, до капель пота на висках. Не выдержав этой статики, Чонгук рывком сел. Он скрестил ноги по-турецки, оказавшись лицом к Намджуну, и уперся ладонями в матрас. — Что еще? — голос Чонгука был хриплым, он даже не пытался это скрыть. — Ну, в этом твоем списке. Что еще в этом... БДСМ? Что тебе нравится делать? Намджун даже не повернул головы. Он смотрел в потолок, где плясали слабые тени от окна. Он коротко, вполне буднично зевнул, прикрыв рот рукой, и этот жест — такой домашний и обыденный — в сочетании с темой разговора казался Чонгуку почти кощунственным. — Что еще... — Намджун задумчиво прищурился. — Ну, может связывание. Мне нравится эстетика ограничений. Когда ты превращаешь тело в произведение искусства, которое не может пошевелиться без твоего разрешения. Игрушки, конечно. Девайсы. Но это всё технические моменты, Чонгук. Главное — это химия. Это когда ты чувствуешь, что человек готов отдать тебе право решать, когда ему дышать, а когда — кончать. Он негромко хмыкнул, и на его губах промелькнула странная, горькая усмешка. — Знаешь, я ведь в этом плане настоящий кошмар, — Намджун наконец перевел взгляд на Чонгука. — У меня есть одна забавная особенность: я же еще и чемпион по первым свиданиям. — Почему? — Чонгук подался вперед, вглядываясь в его лицо. — Дальше тебе становиться неинтересно? — Нет, — Намджун снова посмотрел в потолок и коротко рассмеялся. — Просто никто не соглашается вернуться во второй раз. Видимо, то, что я предлагаю, оказывается слишком... концентрированным для обычных людей. Намджун выдал это со смешком, как будто рассказывал анекдот о неудачном походе в магазин. Но Чонгуку было совсем не до смеха. Он сидел, вцепившись пальцами в ткань одеяла, и понимал, что то, что Намджун называет «смешным», для него самого звучит как предупредительный выстрел в голову. Это не была игра в доминирование из дешевых романов. Это был реальный человек с реальным, тяжелым бэкграундом, который честно говорит: «Мне нравится контроль, и большинство от меня бежит». — И тебя это... устраивает? — тихо спросил Чонгук. — То, что они уходят? Намджун пожал плечами, не меняя позы. — А какой смысл удерживать того, кто боится? В этом деле либо ты идешь до конца, либо не начинаешь вовсе. Я предпочитаю честное одиночество фальшивой близости, где мне приходится притворяться «нормальным». Поэтому секс на одну ночь идеальное решение, чтобы снять напряжение. Чонгук смотрел на его расслабленное тело, на эти сильные руки за головой, и чувствовал, как внутри него что-то окончательно и бесповоротно меняется. Страх никуда не делся, но к нему примешалось дикое, почти болезненное желание стать тем единственным, кто не закажет такси и не заблокирует номер. — Значит, я — очередное «первое свидание»? — Чонгук прищурился, выпрямляя спину. Намджун посмотрел на него снизу верх, и в этом взгляде не было ни капли романтики — только сухая, трезвая констатация факта. — Давай честно, Чонгук. Того, что происходит сейчас, вообще не должно было быть. Мы в доме твоих родителей, они буквально через две стенки от нас, а я обсуждаю свои девиации с парнем, который младше меня на двенадцать лет. Про «будущее» тебе даже мечтать не стоит. Это плохая идея от начала и до конца. Чонгук на секунду замер, переваривая этот холодный душ, а потом демонстративно закатил глаза. — Ну конечно, — он с размаху повалился обратно на матрас, сминая подушку и прижимая её к себе. — Да-да, великий и ужасный Ким Намджун. Мы все помним: ты у нас такой правильный, такой ответственный. Кодекс чести, все дела. Самому не тошно от собственного занудства? Намджун медленно убрал одну руку из-под головы и повернулся на бок. Теперь они лежали лицом к лицу. Взгляд Намджуна стал другим — он больше не скользил по поверхности, он словно пытался прошибить лоб Чонгука и заглянуть в самую суть, туда, где прятались все его подростковые страхи и дерзость. — Дело не в правильности, — тихо сказал Намджун. Голос был серьезным, почти предостерегающим. — Дело в том, что ты… — Знаю! — Чонгук бесцеремонно перебил его, не давая договорить. Ему не нужны были эти лекции. — Ты сейчас начнешь: «родительский дом», «воспитание», «я не хочу портить тебе жизнь». Знаем, слышали. У тебя на каждую эмоцию припасена оправдательная папка с документами? Намджун заметно напрягся. Его явно раздражало, что этот мальчишка не просто не боится его, а ещё и затыкает ему рот, превращая его внутреннюю драму в фарс. Секунду он просто сверлил Чонгука глазами, а потом его терпение, видимо, окончательно лопнуло. С резким, неожиданным для его габаритов движением Намджун навалился сверху, сминая под собой не маленькое тело Чонгука. Прежде чем тот успел вскрикнуть от неожиданности, Намджун уже начал щекотать его, впиваясь пальцами в ребра и бока; колено сместилось и уперлось в бедро, удерживая положение. Чонгук взбрыкнул, пытаясь скинуть эту гору мышц, и разразился звонким, неконтролируемым хохотом. — Эй! Стой! Прекрати! — он задыхался от смеха, извиваясь под Намджуном. — Я зануда? — Намджун продолжал «пытку», и в его глазах наконец-то блеснул живой, азартный огонек. — Правильный? Смотри и запоминай, малыш. Чонгук рассмеялся так громко, что звук, казалось, мог пробить стены. В этот момент Намджун резко замер. Он сидел на нем верхом, плотно прижимая бедра Чонгука к матрасу, и мгновенно накрыл его рот широкой ладонью, вжимая в подушку. — Тише ты, — прошипел Намджун, склоняясь к лицу Чонугка. В его глазах была смесь притворного гнева и реального опасения. — Ты слишком громкий. Разбудишь их. Чонгук замер. Он чувствовал тяжесть Намджуна на своих бедрах, чувствовал тепло его ладони, закрывающей рот. Сердце колотилось где-то в горле. Он медленно поднял руки, обхватил ладонь Намджуна и, не сводя с него вызывающего взгляда, медленно отстранил его руку от своего лица. — А я думал, тебе такое нравится, — выдохнул Чонгук, глядя прямо в расширенные зрачки Намджуна. Наступила мертвая тишина. Намджун на мгновение просто лишился дара речи. Он смотрел на этого наглого, раскрасневшегося нахала под собой и не понимал, куда делся тот стеснительный парень, который еще пару часов назад боялся на него взглянуть. — Посмотрите на него, — наконец выдавил Намджун, качая головой. В его голосе смешались шок и неприкрытое восхищение этой наглостью. — Раньше ты двух слов связать не мог, заикался через раз, а сейчас… Ты что, страх потерял, Чонгук-и? Ты со мной флиртуешь? В открытую? — А ты только сейчас заметил? — Чонгук чуть подался тазом вверх, невольно (🐉🐉🐉
Чонгук проснулся далеко за полдень. Зимнее солнце, яркое и какое-то болезненно-белое, заливало комнату, обнажая каждую пылинку в воздухе. Вчерашняя ночь казалась лихорадочным сном, пограничным состоянием между бредом и реальностью, но губы всё еще покалывало, а в груди осело вязкое, тягучее тепло. В доме стояла тишина. Родители, видимо, оберегая его после болезни, не стали будить, и эта пустота огромного дома делала пространство вокруг Чонгука почти интимным. Он спустился на кухню босиком, чувствуя себя странно невесомым, словно еще не до конца проснулся. Налил себе стакан холодного молока. В этот момент входная дверь распахнулась. На пороге стоял Намджун. От него веяло морозом, опилками и мужским трудом. Он стягивал вязаную шапку, стряхивая с неё крупные хлопья снега, которые тут же таяли на полу. Намджун был в тяжелой рабочей куртке, припорошенной мелкой древесной стружкой, на руках — грубые, потертые перчатки. — А где все? — голос Чонгука прозвучал хрипло, он едва узнал сам себя. Он стоял у стола, сжимая стакан, и во все глаза смотрел на мужчину. — В городе, — Намджун усмехнулся, бросив шапку на тумбочку. Он начал медленно, палец за пальцем, стягивать перчатки. Его руки, покрасневшие от холода, выглядели сейчас пугающе сильными. — Уехали за продуктами. Неозвученное «мы одни» повисло в воздухе. Намджун сделал несколько шагов, сокращая расстояние до минимума. Его нос и щеки горели румянцем от мороза, а в глазах, обычно таких собранных и серьезных, сейчас плясали шальные, почти мальчишеские искры. Он выглядел до неприличия живым, настоящим. Намджун опустил взгляд на стакан в руках парня и чуть приподнял бровь. — Пей свое молоко, малыш. Это прозвучало не как предложение, а как мягкая, но непреклонная команда. Чонгук почувствовал, как внутри всё напряглось. Он выпрямился, демонстративно, не сводя с Намджуна широко распахнутых глаз, поднес стакан к губам и начал пить — жадно, большими глотками, словно это была не жидкость, а какое-то ритуальное действие. Он пил слишком быстро. Белые капли не удержались на губах, сорвались вниз, потекли по подбородку, на шею, исчезая под воротником домашней футболки. Почти наполовину пролил. Холодные, влажные дорожки обжигали кожу не хуже огня. Чонгук с глухим стуком поставил пустой стакан на стол позади себя, не разрывая зрительного контакта. Он замер, глядя на Намджуна так, словно стоял на краю пропасти и ждал, когда его толкнут. В его глазах была решимость идти до самого конца. Взгляд Намджуна мгновенно потемнел. Веселые искры сменились тяжелой похотью. Чонгук физически почувствовал, как у мужчины внутри срывает все «стоп-краны» и всю ту правильность, о которой они говорили ночью. Намджун сделал последний шаг, его холодные от мороза ладони резко обхватили лицо Чонгука, фиксируя его. Кожа к коже — ледяные пальцы и пылающие щеки парня. Намджун склонился. Его язык, невероятно горячий и влажный, коснулся подбородка Чонгука, медленно слизывая белую каплю. Чонгук судорожно выдохнул, его пальцы впились в край столешницы. Намджун не торопился. Он двигался плавно и уверенно, слизывая капли молока с кожи. Язык проходился по подбородку, спускаясь ниже к горлу, туда, где бешено билась жилка. Особенно сильно, с нажимом, он прошелся прямо под подбородком, заставляя Чонгука непроизвольно запрокинуть голову и застонать глухо. Он не мог думать. Мысли расслаивались; в одну сторону — слова, а в другую — ощущение, что только сейчас его тело признало правду о себе: как ему нравится быть отмеченным, как сильно ему нравится быть подконтрольным. Это открытие было одновременно страшным и блаженным, и в нём не было места для логики — только для столь необходимого, животного признания. И этот контраст — ледяные руки, удерживающие лицо, и обжигающе горячий язык, ласкающий шею — был невыносим. Чонгук почувствовал, как ноги превращаются в вату. Он бессильно привалился к столу, его рот приоткрылся. Он уже не просто ждал поцелуя — он просил о нем всем своим существом, готовый подчиниться любому движению этого мужчины. — Ты такой неаккуратный, — прошептал Намджун прямо в его кожу, лизнув линию челюсти в последний раз, и его горячее дыхание заставило Чонгука содрогнуться. — Приходится за тобой убирать. Намджун чуть отстранился, всего на пару сантиметров, чтобы увидеть затуманенный, молящий взгляд Чонгука и его в шоке раскрытый рот. Напряжение, густое и тягучее, как то самое молоко, лопнуло в одно мгновение. Звук поворачивающегося в замке ключа прозвучал для Чонгука как выстрел в упор. Намджун среагировал чуть раньше чем дверь. С той самой пугающей скоростью он отстранился, за секунду преодолел расстояние до холодильника и распахнул его дверцу. Чонгук же остался стоять у стола, чувствуя, как влажный след на шее начинает леденеть на сквозняке из прихожей. Дверь открылась, и в дом вместе с облаком холодного воздуха вошла Суён. Чонгук замер. Его сердце, казалось, решило пробить грудную клетку. Он бросил на Намджуна быстрый, полный дикого ужаса взгляд. «Она видела? Нас поймали? Господи, она видела...» — мысли бились в голове в хаотичном ритме. Он чувствовал себя преступником, которого застукали на месте преступления, и всё, что он мог — это смотреть на широкую спину Намджуна, которая сейчас казалась единственной защитой. Суен, раскрасневшаяся с мороза, как ни в чем не бывало улыбнулась. — Как у вас тут тихо сегодня, — звонко сказала она, снимая пальто. Она прошла в столовую и небрежно бросила его на спинку стула. — Мальчики, вы чего такие притихшие? Намджун, не оборачиваясь, продолжал изучать содержимое холодильника. Его голос звучал абсолютно ровно, даже буднично — поразительное хладнокровие, от которого Чонгуку стало еще страшнее. — Да так, — отозвался Намджун, звякнув какой-то банкой. — Ты давно пришла? Он спросил это так просто, словно это был обычный светский вопрос, но Чонгук знал: это была разведка. Он проверял, сколько она могла увидеть. Суен тем временем подошла к Чонгуку. Тот стоял одеревеневший, не в силах даже пошевелить пальцем. Она мягко взяла его за плечи и быстро, почти невесомо поцеловала в губы. — Нет, только что зашла. А в чем дело? Что-то случилось? Для Чонгука этот поцелуй был как удар током. После горячего, запретного языка Намджуна на своей шее, нежность Суен казалась чем-то неправильным, чужеродным. Он не мог ответить на поцелуй, он просто стоял, боясь, что она почувствует запах молока на его коже или увидит, как дрожат его колени. Намджун наконец выпрямился, доставая из недр холодильника бутылку минералки. Он закрыл дверцу и направился к лестнице на второй этаж. — Да нет, просто я ждал дядю с тетей, думал, это они вернулись, — бросил он через плечо, проходя за спиной у Суен. На долю секунды, когда Намджун оказался в поле зрения только Чонгука, он замедлил шаг. Его лицо оставалось серьезным, но глаза... в них вспыхнуло что-то. Он коротко, едва заметно подмигнул Чонгуку — дерзко, нагло, прямо за спиной у ничего не подозревающей девушки. Намджун не просто ушел — он оставил Чонгука наедине с его виной и его страстью, обозначив, кто здесь на самом деле хозяин ситуации. — Пойду к себе, отдохну немного, — донесся его голос уже с лестницы, и через мгновение наверху хлопнула дверь. Суен стояла неподвижно, и эта тишина была куда страшнее её обычного щебетания. Она не снимала сумку с плеча, просто смотрела на Чонгука — тяжело, колюче, словно пыталась разглядеть в нем что-то. Чонгук сглотнул, чувствуя, как молоко в желудке превращается в тяжелый ком. — Что случилось? — выдавил он, пытаясь придать голосу уверенности. — Почему ты так смотришь? — Ты не брал телефон, — тихо, но отчетливо произнесла она. — А про «перезвонить» я вообще молчу. Ты никогда не звонишь мне первым. Никогда не перезваниваешь. Ты вообще заинтересован в этих отношениях? Она пошла в наступление, и Чонгук почувствовал себя загнанным в угол. Вина перед ней, смешанная с недавним возбуждением от Намджуна, создавала тошнотворную смесь. — Суен, я двое суток лежал в небытии, — он попытался защититься, и его голос сорвался на жалобную ноту. — И ты прекрасно знаешь, что я не таскаюсь с телефоном двадцать четыре на семь. У меня была температура под сорок. Ты могла бы быть хоть немного снисходительнее, а не нападать с порога. — О, конечно, — она горько усмехнулась, делая шаг к нему. — Болезнь — идеальное оправдание. Удобно, правда? Болеть именно тогда, когда нужно проявлять ответственность. Будь честным, Чонгук. Вырасти наконец. Признай, что тебе просто наплевать. Тебе удобно жить так — плыть по течению и ждать, пока все решат за тебя. Наслаждаться тем, что ты такой особенной, все тебе звонят, все хотят твоего внимания. — Да что ты вообще от меня хочешь? — Чонгук вспыхнул. Терпение лопнуло, защитная реакция превратилась в агрессию. — Ты знала, какой я, когда мы начали встречаться. Я не изменюсь за один день только потому, что ты решила устроить сцену на ровном месте. Голоса стали громче. Они перекидывались обвинениями, как раскаленными углями, каждый старался ударить побольнее, выставить себя жертвой этой нелепой ситуации. Чонгук кричал, но в глубине души его оправдания казались ему жалкими объедками. И тут на лестнице послышались размеренные шаги. Массивная фигура Намджуна возникла в проеме столовой. Он стоял, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди. Его взгляд — холодный, оценивающий, почти хирургический — прошелся по раскрасневшейся Суен и взвинченному Чонгуку. — Что случилось, ребята? — спросил он. Голос был ровным, но в этой тихой интонации чувствовалась сталь. Чонгук замер. Вид Намджуна подействовал на него как ледяной душ. Весь гнев на Суен мгновенно испарился, сменившись странным оцепенением. Он вдруг осознал, как нелепо и мелко выглядит этот скандал со стороны. Он посмотрел на Намджуна, и в его глазах отразилось почти рабское желание сгладить углы перед этим мужчиной. — Всё в порядке, — сказал Чонгук совершенно другим голосом — спокойным, вежливым, почти отстраненным. — Ерунда какая-то. Просто небольшое недопонимание. Для Суен это стало точкой невозврата. Только что он кричал на неё, доказывал свою правду, а теперь... теперь он просто вычеркнул её из разговора, обращаясь к Намджуну так, словно её здесь и не было. Это было не просто равнодушие — это было публичное унижение для нее. — Ерунда? — её голос дрогнул от обиды и ярости. Прежде чем Чонгук успел моргнуть, рука Суен резко взметнулась. Хлесткий звук пощечины эхом отозвался в тишине кухни. Голова Чонгука дернулась в сторону. Лицо обожгло мгновенной, пульсирующей болью. Это не был сильный удар, но он был сокрушительным морально. Чонгук замер, глядя в пол, чувствуя, как щека начинает гореть, а по телу разливается густой, липкий стыд. Самое страшное было не в ударе. Самое страшное было в том, что Намджун это видел. В наступившей тишине было слышно только тяжелое дыхание Суен. Чонгук не поднимал глаз. Он чувствовал себя грязным, разоблаченным и, что самое горькое, абсолютно заслужившим этот удар. Намджун не шелохнулся. Он продолжал смотреть на них, и в его молчании читался приговор, который Чонгук боялся услышать больше всего на свете. — Позвонишь, когда повзрослеешь, — выплюнула Суён. Её голос сорвался, превратившись в тонкий, дрожащий от обиды вскрик. Она резко развернулась, едва не сбив стул, схватила пальто и бросилась к выходу. В этот самый момент тяжелая входная дверь распахнулась, и в дом, смеясь и обсуждая что-то, вошли родители Чонгука. Они принесли с собой запах морозной улицы и шелест полных пакетов. — Ох, добрый день, дорогая, — радостно начала мама, но девушка лишь мазнула по ним сухим, коротким «добрый день» и вылетела наружу. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что в кухонном шкафу жалобно звякнул хрусталь. В прихожей повисла тишина. Родители застыли на пороге, всё еще сжимая пакеты. Чонгук стоял посреди кухни с горящей щекой. — Что здесь происходит? — мама встревоженно посмотрела на сына, переводя взгляд с него на закрытую дверь. — Почему Суён так расстроена? Мы её чем-то обидели? Чонгук судорожно вдохнул, пытаясь склеить в голове хотя бы одну правдоподобную ложь. Слова застряли в горле комом. И в этот момент Намджун, который до этого момента казался лишь безмолвным зрителем, плавно отделился от дверного косяка. — Недоразумение, тётушка, — голос Намджуна прозвучал так спокойно и уверенно, что напряжение в комнате сразу начало спадать. Он подошел к отцу Чонгука и с легкой, почтительной улыбкой забрал у него самый тяжелый пакет. — Суён просто... ну, вы же знаете… она эмоциональная. Как истинная женщина, обиделась на недостаток внимания. Намджун прошел к столу и начал методично выкладывать продукты, как будто ничего экстраординарного не произошло. — Ёе парень два дня пролежал в бреду, едва на ноги встал, — продолжил Намджун, не глядя на него, но Чонгук чувствовал каждое его слово кожей. — Она могла бы войти в положение, проявить немного чуткости, но... молодость бывает эгоистична. Ей показалось, что он недостаточно обрадовался её приходу. Отец, заметно расслабившись под влиянием авторитетного тона Намджуна, вздохнул и начал помогать с пакетами. — Эти женщины... всегда им внимания мало. Ну, ничего, Чонгук, не бери в голову. Позже позвонишь, извинишься, купишь цветы — и всё наладится. Мама всё еще смотрела на сына с сомнением, её материнское чутье явно что-то улавливало, но харизма Намджуна действовала безотказно. — Она выглядела очень решительно настроенной... — пробормотала она. — Чонгук, — отец хлопнул его по плечу, проходя мимо. — Может, сбегаешь за ней? Пока она до остановки не дошла. Догнать еще успеешь, если поторопишься. Этот вопрос привел Чонгука в чувство. Он поднял глаза. Его взгляд метнулся к Намджуну, который в этот момент застыл с банкой кофе в руках. Намджун не смотрел на него, но в его позе, в этом нарочитом спокойствии Чонгук прочитал немой вопрос: «Ну, и что ты выберешь?» Чонгук сделал глубокий вдох. Впервые за долгое время в его груди не было привычного страха или желания спрятаться. — Я не собираюсь за ней идти, — твердо произнес Чонгук. Его голос не дрогнул. В нем было столько неожиданной силы, что родители замерли, глядя на него. — Я вообще не думаю, что мы подходим друг другу, — добавил он, и с каждым словом ему становилось всё легче дышать. — Это не просто ссора. Это конец. На кухне снова стало тихо, но теперь это была другая тишина — чистая. Чонгук чувствовал жжение на щеке, но внутри него разливалось странное, почти пугающее облегчение. Он впервые был честен. С родителями, с Суён и, самое главное, с самим собой. Он больше не хотел играть роль «хорошего мальчика» в удобных отношениях. Он посмотрел на Намджуна. Тот всё так же стоял спиной, но Чонгук был готов поклясться, что увидел, как едва заметно расслабились широкие плечи мужчины. Он сделал выбор. И хотя этот выбор вел его в опасную, темную неизвестность вместе с Намджуном, сейчас это казалось единственно правильным путем. Чонгук стоял посреди кухни, и на его губах заиграла слабая, едва заметная улыбка. Война внутри него наконец-то закончилась, чтобы дать начало чему-то гораздо более масштабному. Мама ахнула, прижав руку к груди. — Ох, дорогой! Что ты такое говоришь? Вы ведь такая хорошая пара… Началась новая волна обсуждения. Мама тут же принялась убеждать Чонгука, что он просто не в себе после болезни, что Суён — прекрасная девушка, что это всего лишь ссора. Отец смотрел на него с беспокойством. Но Чонгук больше не слушал. Он смотрел на Намджуна, который на мгновение поднял взгляд. В его глазах было только глубокое, тихое понимание. И это было всё, что нужно Чонгуку сейчас. Он сделал свой первый, по-настоящему честный шаг.🐉🐉🐉
Примерно через час, когда звон посуды и запахи еды наполнили кухню, все расселись за стол. Отец Чонгука, явно в хорошем настроении, повернулся к Намджуну. — Ну как, нормально погуляли вчера? — спросил он, улыбаясь. — Тебе понравилось, сынок? — он обращался к Намджуну. Чонгук почувствовал себя неловко от одного простого вопроса. — Неплохо, — ответил он, встретившись со взглядом Чонгука. — Еще пара вылазок и будет еще лучше, — очевидно, что речь шла совсем не про бар. Жар прильнул к щекам и Чонгук уткнулся в свою чашку с рисом. — Да? — отец приподнял брови, заинтересованный. — Тогда вам надо это повторять почаще. Боже, как было стыдно. — Это… было бы здорово, — голос мужчины был полон позитивных эмоций и Чонгук знал, что тот наслаждается тем, что вгоняет его в краску. Повисла короткая пауза, пока все были заняты едой. Затем отец добавил, словно вспомнил что-то важное: — Кстати, Юнги уже дня три не звонил. Я уж начал беспокоиться. Намджун улыбнулся, отпивая бульон. — Не стоит переживать, — сказал он легко. — Видимо, Тэхен его куда-то увёз опять и спрятал телефон. Тэхен — это его парень… при первой возможности он забирает его на острова. Дело привычное. Внезапно за столом наступила тишина. Услышав, что у Юнги есть парень, все немного опешили. Неизвестно, почему Намджун решил об этом сказать, но факт был озвучен. Отец первым нарушил молчание, хихикнув. — Ну, хорошо, что у него парень есть. А то с его характером… я бы пожалел ту девушку, которая бы его выбрала. Намджун улыбнулся, бросив короткий, почти неуловимый взгляд на Чонгука. — Юнги — это ещё цветочки, — сказал он, и в его голосе прозвучала забавная нотка. — Вы его парня не видели. Ещё неизвестно, кто в их отношениях жертва. Эти слова мгновенно разрядили напряжённую атмосферу. Отец рассмеялся, мама покачала головой, а Чонгук почувствовал, как лёгкая улыбка трогает и его губы. Обед проходил в спокойной, домашней атмосфере, хотя Чонгук то и дело ловил на себе взгляды матери, а слова Намджуна о Юнги продолжали крутиться в голове. Закончив с едой, Намджун отпил глоток кофе из кружки и, словно невзначай, бросил в воздух: — Знаете, было бы неплохо… пока у меня есть время, а неизвестно, сколько его ещё будет, устроить себе тоже маленькое путешествие на машине. Что вы думаете, дядя? Мама Чонгука, прибирая тарелки, улыбнулась и сказала раньше мужа. — Ох, сынок, Юнги будет не в восторге. Ты же знаешь, как он любит контролировать твой график. Намджун поставил кружку на стол. — Он не будет против, если со мной будет кто-то ещё, — он поднял глаза на Чонгука, который от удивления чуть не уронил вилку. — Я мог бы взять Чонгука. А то он всё время либо дома, либо в мастерской. Ему тоже нужно развеяться. Отец, сидевший напротив, оживился. — Отличная идея, — воскликнул он, хлопнув по столу. — Юнги вообще об этом знать не стоит, а то он со своими планами… Чонгук забыл как дышать. Его сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Он не осмеливался посмотреть на Намджуна, не осмеливался поверить, что это происходит. Но затем он поймал взгляд матери, которая смотрела на него слишком долго, слишком пристально. И ему это не понравилось. В её глазах мелькнула какая-то странная смесь подозрения. После обеда Намджун поднялся в свою комнату, чтобы подготовиться к тренировке. Отец закрылся в своём кабинете. Чонгук начал помогать матери убирать стол, его движения были механическими. Тишина кухни, нарушаемая лишь звоном посуды, казалась гнетущей. — Чонгук, — мама нарушила молчание, её голос был мягким, но в нём чувствовалась настойчивость. — Почему ты перестал ходить в церковь. Этот вопрос обрушился на Чонгука, как снежная лавина. Он уронил тарелку на стол, едва не разбив её. Вся его нервная система, уже расшатанная событиями последних суток, дрогнула. В его душе поселилась невыносимая вина. Он чувствовал, что лжёт не только своим родителям, но и самому себе, и Богу. И за этот обман ему придётся заплатить. Чонгук сглотнул, пытаясь найти подходящие слова. — Я не перестал, просто… эта работа, мам. Теперь еще и спарринги с Намджуном. Еще этот снег… он же почти неделю не прекращается. Пока доедешь туда-сюда… Мама внимательно слушала, но её взгляд не отрывался от его лица. — Ты не выглядишь расстроенным из-за Суён, Чонгук. Что происходит, дорогой? Именно это Чонгук и боялся услышать. Он был на грани. На грани срыва, на грани признания, на грани того, чтобы просто заорать. — Она дала мне пощёчину, — выпалил он, слова вылетели из него быстрее, чем он успел подумать. — Прямо здесь, на кухне, перед… — он осекся, не закончив фразу, глядя на место, где стоял Намджун. — Я не собираюсь за ней бегать. Пусть научиться себя вести. Мама ахнула, приложив руку ко рту. Её глаза расширились от ужаса и сочувствия. — Ох, дорогой мой… Мне так жаль, что она так поступила. Она больше ничего не сказала. Ни про церковь, ни про его состояние, ни про Суён. Всё её внимание переключилось на этот факт. Чонгук почувствовал, как волна вины сменяется облегчением. Он поспешил воспользоваться моментом и, быстро закончив с последней тарелкой, поставил её в раковину. — Я пойду… к себе, — пробормотал он, направляясь к лестнице. В тот самый момент, когда Чонгук ставил ногу на первую ступеньку, Намджун спускался сверху. Он был одет в спортивный костюм, а в руках держал туго свёрнутые бинты для рук. Их взгляды встретились на мгновение. В глазах Намджуна не было ничего, кроме спокойствия и какой-то странной, невысказанной поддержки. Он просто кивнул Чонгуку, когда они разминулись на лестнице, и направился к выходу из дома, чтобы начать свою тренировку.🐉🐉🐉
Ночь снова окутала дом. Чонгук лежал в своей постели, прислушиваясь к стихающим звукам. Он пытался уснуть, но вчерашняя близость, инцидент с Суен и напряжённость дня — всё это не давало покоя. В голове крутились слова Намджуна о путешествии. Не выдержав, он тихо поднялся. На цыпочках вышел в коридор и остановился у двери Намджуна. Неуверенно, почти невесомо, он постучал. — Открыто, — раздался низкий голос Намджуна изнутри. Чонгук толкнул дверь. Намджун лежал на заправленной кровати, опираясь на подушки. На нём были очки, а в руках — раскрытая книга. На верхнюю часть тела он был обнажён, лишь спортивные штаны сидели на его бёдрах. Свет ночника бросал мягкие тени на его мускулистое тело. Чонгук бесшумно прикрыл за собой дверь, повернул ключ в замке. Затем, не говоря ни слова, подошёл к кровати Намджуна. Намджун медленно снял очки, положил их вместе с книгой на тумбочку, не отрывая взгляда от Чонгука. В его глазах не было удивления, только тихое, глубокое понимание. Чонгук забрался на постель, лёг рядом и обнял его поперёк груди, уткнувшись лицом в его обнажённую кожу груди. От тела Намджуна исходило тепло, смешанное с запахом мыла и свежего воздуха. Его мышцы были расслаблены, но под ними ощущалась невероятная сила. Намджун обнял его в ответ, прижал к себе. Его губы нежно коснулись макушки Чонгука. Он начал медленно играть его волосами. Его пальцы мягко перебирали пряди, распутывая их. Лежа вот так, прижавшись лицом к тёплой коже, Чонгук вдруг заговорил тихо. — Мама сегодня спрашивала, почему я не хожу в церковь, — сказал он, слова шли спутанно, как будто каждое надо было выковать. — И Чимин… сегодня писал, просил выйти в город. Я сказал, что занят. Сказал, что не могу. Потом он хотел приехать, и мне снова пришлось лгать. Намджун держал его, не перебивая, пальцы плотно сплетались с прядью волос у виска. — Я вру всем, — прошептал Чонгук, и в голосе зазвучала тяжесть: — И искренне ненавижу себя за это. В груди Чонгука всё сжималось, как будто кто‑то сжал кулак вокруг его лёгких. Намджун слушал его. — Почему не хотел видеть Чимина? — спросил он наконец, аккуратно, как тот, кто разбирает тонкий механизм, чтобы не сломать. Чонгук не сразу ответил. Он чувствовал, как сердце Намджуна спокойнее бьётся под его щекой, как ровно поднимается его грудь. Ответ выкатился медленно, искренний и странно просто: — Я боюсь тратить время зря, — его голос дрогнул. — Я не хочу, чтобы эти часы, которые у меня есть, уходили на кого‑то ещё… кроме тебя, — с тех пор, как Намджун в машине сказал ему, что не знает сколько у него еще времени, это не выходило из головы Чонгука. В ответ — лёгкая улыбка, которую Чонгук услышал: в голосе Намджуна прозвучало тихое наслаждение. — А почему в церковь не ходишь? — спросил он мягко, и в слове — настоящее любопытство, а не привычная издевка. Чонгук закрыл глаза. — Чувствую себя чужим там , — сказал он. — Не знаю как объяснить. Сейчас мне одиноко там. Намджун молча сжал его сильнее, так чтобы тело говорило за слова, и прошептал: — Если хочешь, я буду ездить с тобой. Слова были просты. Чонгук отпустил длинный, тихий вздох и прижал себя сильнее, как будто мог вдавить в плоть благодарность и снять часть горечи. — Спасибо, — выдавил он сквозь губы, и это «спасибо» звучало и как просьба, и как молитва, и как признание. Они лежали молча. По ту сторону окна звучал ветер, ночник бросал ленивую жёлтую дугу на стену, и в этой маленькой круговой тишине грусть Чонгука не отступала, но как‑то осветилась. Это было странное сочетание — облегчение от того, что его приняли, и тихая печаль от осознания, сколько лжи ещё висит вокруг него, и сколько пустых часов он боялся отдать не тому человеку. Мужчина провёл ладонью по его макушке, ровно и привычно, как будто указывал: я здесь. И этого было достаточно, чтобы грусть, плотная и тёплая, преобразилась в нечто, что можно пережить вместе. — Твои волосы стали такими длинными, — прошептал Намджун, его голос был бархатным. — Тебе очень идёт. Чонгук приподнял голову, заглядывая ему прямо в душу. В этот момент между ними не осталось никаких тайн и преград. Он заметил, как сильно изменился облик самого Намджуна: его волосы тоже прилично отросли, делая суровые черты лица мягче, а взгляд острее. — У тебя они тоже... сильно отросли, — отозвался Чонгук едва слышно. Намджун едва заметно улыбнулся, кончиками пальцев касаясь своих волос свободной рукой. В его взгляде промелькнуло что-то робкое, несвойственное ему. — Тебе нравится это? — спросил он, и в этом вопросе было не просто любопытство, а глубокое желание быть принятым в любом виде. — Да, — выдохнул он, и его голос окреп от уверенности. — Очень, Намджун. В этот момент сердце Намджуна отражалось в его глазах. — Можно было бы заплести тебе косички, — добавил он, и в этой нелепом, нежном предложении было столько любви, сколько не вместил бы ни один серьезный разговор. Намджун тихо выдохнул, и это было похоже на смешок, смешанный со стоном облегчения. Его ладонь скользнула с волос на заднюю часть шеи Чонгука, пальцы начали тот самый, уже знакомый, почти магический массаж. — Как скажешь, — сказал он. — Шея всё ещё очень напряжена, — затем добавил, и в его голосе прозвучали нотки нежности и заботы. — Словно ты до сих пор не можешь расслабиться. Намджун медленно уложил Чонгука на спину, мягко, но решительно развернув его так, чтобы он лежал под ним. Затем, не отрывая взгляда от его лица, Намджун одним плавным движением стянул с Чонгука футболку. Ткань скользнула вверх, открывая его бледную, но сильную грудь, тонкую талию. Чонгука обдало жаром. Он посмотрел на Намджуна широко распахнутыми, напуганными глазами, словно маленький зверёк, застигнутый врасплох. Его тело напряглось в ожидании неизвестности. Намджун тихо рассмеялся, и в этом звуке была только дразнящая нежность. — Не делай такие глаза, малыш, — его пальцы легко коснулись его щеки. — Просто перевернись на живот. Сделаю тебе массаж. Чонгук подчинился, ощущая, как каждый нерв его тела натянут, как струна. Он лёг на живот, уткнувшись лицом в подушку, чувствуя, как горит его кожа под пристальным взглядом Намджуна. Мужчина поднялся с кровати. Чонгук услышал тихий шорох, затем шаги, а потом Намджун вернулся. Рядом с ним на кровати опустилась маленькая бутылочка с массажным маслом. Дежавю. Намджун перекинул своё бедро через бёдра Чонгука, мягко, но уверенно прижимая его к матрасу. Сел чуть ниже его ягодиц, и Чонгук почувствовал тепло его кожи, исходящее сквозь тонкую ткань своих пижамных штанов, которые были спущены до середины ягодиц комментируя тем, что могут испачкаться. Намджун налил немного масла на ладони. Чонгук услышал тихий хлюпающий звук, а затем почувствовал, как Намджун согревает масло, потирая руки друг о друга. Первое прикосновение было мягким, но обжигающе горячим. Сильные ладони Намджуна легли на напряжённые плечи Чонгука, растирая тёплое масло по коже. Парень вздрогнул, но не двинулся. Намджун начал свой массаж — медленно, глубоко, разминая каждый узел, каждую зажатую мышцу. Пальцы скользили вдоль хребта, раздавливали узлы, растирали плечи. Масло делало прикосновения скользкими и мягкими, тепло рук передавалось глубже; каждый вдох Чонгука совпадал с движением — вздох длиннее, выдох мягче. Он чувствовал себя одновременно в безопасности и на краю — как будто каждый нажим приближал к чему‑то, что он не мог назвать. Руки Намджуна двигались вдоль позвоночника, затем расходились по лопаткам, разминая их, заставляя Чонгука выгибаться от удовольствия и напряжения. Намджун наклонился ближе, и горячее дыхание коснулось уха Чонгука. — Вот здесь. Здесь у тебя все зажато, — прошептал Намджун, и его пальцы надавили сильнее, попадая в самую точку. Чонгук сдавленно застонал. — Боже. Намджун нежно гладил его спину, затем переходил к шее, разминая её до такой степени, что Чонгук чувствовал, как голова становится лёгкой. Его прикосновения были уверенными, властными, но в то же время невероятно нежными. Необнажённые тела, но обнажённые души. Контроль, выраженный через заботу. Чонгук чувствовал, как его тело расслабляется, но его желание лишь нарастало. Тепло рук Намджуна, его дыхание на коже, близость его тела, сидящего над ним, — всё это было невыносимо интенсивным. Он был полностью в его власти, и ему это нравилось. Чонгук отдался этому ощущению, позволяя Намджуну разминать его, снимать напряжение, одновременно разжигая в нём новый, более глубокий огонь. Намджун продолжал свой массаж, глубоко прорабатывая каждый напряжённый узел в мышцах. Чонгук чувствовал, как его тело, словно расплавленный воск, растекается под этими прикосновениями. Напряжение, скопившееся за дни болезни, стресса и невысказанных чувств, постепенно уходило, оставляя место тягучему, сладкому расслаблению. — Хорошо тебе? — Намджун спросил. Чонгук не смог ответить словами. Он лишь глухо промычал в подушку, полностью отдавшись ощущениям, наслаждаясь каждой секундой этого блаженства. Его тело горело. Когда Чонгук почувствовал, что руки Намджуна начинают замедляться, что он готовится встать, его мир словно накренился. Внутри что-то оборвалось. Он не хотел, чтобы этот момент заканчивался. Не хотел, чтобы Намджун уходил. Поддавшись сильному порыву, Чонгук перевернулся под ним. Он оказался на спине, а Намджун, всё ещё сидящий позади него привстал слегка. Их взгляды встретились. Драконьи глаза Намджуна, обычно спокойные и проницательные, теперь горели каким-то необузданным огнём. Чонгук, не в силах отвести взгляд, протянул руку. Его пальцы нашли ладонь Намджуна, которая ещё хранила тепло от масла. Он притянул её к себе, нежно, но настойчиво, и уложил на свою шею. — Я хочу попробовать, — прошептал Чонгук, его голос был почти неслышным, хриплым от волнения. Он не смог закончить фразу, просто посмотрел в глаза Намджуна. В его драконьих глазах бушевал ад. Ад желания, ад страсти, ад чего-то, что рвалось наружу, готовое поглотить их обоих. В этом взгляде было всё: запрет, искушение, опасность и обещание. И Чонгук знал, что готов шагнуть в этот ад вместе с Намджуном. Мужчина не ответил. Слова были излишни. Его взгляд, горящий адским пламенем, впился в глаза Чонгука, и он плавно, но неотвратимо навис над ним. Его рука, сильная и уверенная, медленно сомкнулась на шее Чонгука. Это не было угрожающим жестом, скорее — утверждением власти. Хватка была сильной, но не сдавливающей до боли. Тем не менее, воздух перекрыло. На секунду тело Чонгука пронзила волна чистого, дикого возбуждения — инстинктивное, запредельное. Он не знал, что с ним происходит, но это было так приятно. Намджун тут же ослабил хватку, разжал пальцы. Его руки соскользнули с шеи Чонгука, и он медленно, но уверенно сполз с его бёдер, отстраняясь. Он сел спиной рядом на кровать, его тело напряглось, словно он только что был на грани бездны. — Больше такое не проси, — произнёс он тихо, но его голос был низким и твёрдым. Намджун, не дожидаясь ответа, резко бросил Чонгуку в лицо его футболку. Ткань, мягкая и пахнущая им, шлепнулась прямо на лицо, отрезвляя лучше любой пощёчины. — Одевайся и иди к себе, — приказал Намджун, его голос был глухим, жёстким. Он поднялся с кровати, его полуобнажённое тело было напряжено. Не глядя на Чонгука, он быстрым шагом направился в ванную. Чонгук услышал, как щёлкнул замок. Чонгук медленно натянул на себя футболку. Его руки дрожали. Каждый мускул ныл. Взгляд его упал на тумбочку, где Намджун оставил книгу. Чонгук протянул руку и взял её. Твёрдый переплёт, тяжёлый вес. Владимир Набоков. Лолита. Чонгука вновь обдало жаром, но теперь это был иной жар — жгучего осознания. Он оглянулся на дверь в ванную, за которой слышался шум воды. Затем на кровать, где они только что лежали, где он был так близок к грани. У края кровати валялось худи Намджуна, небрежно брошенное. Чонгук, словно вор, поднял его. Мягкая, тёплая ткань, ещё хранящая запах Намджуна — его тела и чего-то неуловимо притягательного. Он вышел из комнаты, забрав с собой худи. Закрыл свою дверь на ключ, отгораживаясь от всего мира. Забравшись под одеяло, он прижал худи к лицу. Этот запах… это было самое низшее из его грехопадений. Он натянул одежду Намджуна на голову, чтобы запах окутал его со всех сторон, пропитал каждый атом его существа. В темноте под худи Намджуна он, наконец, позволил себе полностью отдаться воображению. Только так он мог забыть о боли, о запретах, о вине. Только так он мог получить то, что Намджун только что отказался ему дать.🐉🐉🐉
В его тяжелом, прерывистом выдохе иерархия твоих прежних истин теряет всякий смысл, рассыпаясь перед грубой архитектурой жизни. Ты выбрал это не из милосердия, а ради обретения плотности; потому что только разделенная тяжесть чужого излома способна вернуть чувство земли тому, кто слишком долго балансировал в пустоте бесплотной идеи о самом себе.
G_Kai
🐉🐉🐉
Примечания:
https://vk.ru/clip-183927037_456239040?c=1
