Четыре первых свидания

Мелкая, серая пыль, позолоченная багрянцем закатного солнца, плавала в неподвижном воздухе того, что Бьякуя гордо именовал своим личным кабинетом. Величественной статуей он возвышался над лакированным столом из тёмного массива некогда векового кипариса, и кончики белых перчаток, снятых для работы с бумагами, аккуратным крестом лежали на краю. Капитан Кучики, будучи всегда личностью отстраненной и погруженной в работу, никогда не подвергался сомнениям в стремлении быть частью того, что иные называли «безукоризненно правильным». Заполнял недельный отчет появления пустых в материальном мире, и блестящие от свежих чернил иероглифы ложились на пожелтевшую от солнца бумагу с безупречной, одному ему присущей каллиграфической чёткостью. В воздухе вокруг витал аромат туши и древесной смолы; вечерним ветром изредка заносило через окно редкие лепестки опадающей в сезон сакуры. Эта обыденность, привычная, неприятно скреблась на душе одинокой, голодной кошкой, потому как мысли навязчивые, несвоевременные занимали большую часть периферии сознания. Не шёл из головы призрачный женский образ. Он оседал где-то внутри, заставляя капитана возвращаться к нему снова и снова. Ты не числилась в рядах доблестных воинов, стоявших на страже Общества Душ. Более того, не относилась ни к одному из известных семей и проживала среди миллионов других жителей Западного Руконгая. Очередная душа, приведенная синигами из Готея. Художница-реставратор из третьего района Хокутан, но до того талантливая, что клан Кучики счёл нужным привлечь тебя к работе над старыми свитками в семейной библиотеке. Он не действовал “в лоб”, лишь изредка наблюдал меж высотными стеллажами вишнёвых полок, как твои, перепачканные минеральными чернилами пальцы с восхитительной осторожностью скользят по потрескавшемуся шёлку пергаментной основы. И эта увлеченность безусловная, интерес пылкий к работе, своему делу, восхищала Бьякую в самых прекрасных смыслах. Капитан отложил кисть, и резная ручка из слоновой кости с глухим стуком легла на подставку. Взгляд задумчивый, томной поволокой любопытства тронутый, упал на пустую поверхность стола. И эта пустота в сути своей, незаполненный фрагмент привычной рутины, в моменте кристаллизовала его решение. Тяжёлый стул глухо скрипнул по старым половицам, царапая ароматный лак, от которого пахло хвоей и чем-то несомненно химическим. Шёлк хаори и кимоно разгладился, убирая уродливые, острые складки и вновь обретая свой характерный порядок. Он пересек комнату в пару широких шагов лишь для того, чтобы остановиться у шкафа из обожжённого дерева, где внутри, среди свитков и тяжелых шкатулок голубого нефрита, лежала неброская, пыльная папка. Без дорогой тесьмы и фамильной печати, совершенно невзрачная для лиц неискушенных соблазном, и снова вернулся к столу. Вновь взял в руки кисть, обмакнул в чёрную, как полярная ночь, тушь и начал писать. Только сейчас в жестах его не было той механической точности, выведенной до автоматизма аккуратности, убеждённости. Бьякуя каждый иероглиф будто на вкус смаковал, и рука дрожала предательски, лишая изящные линии резкости. Приглашение. Время и место, ничего лишнего, чтобы не отвлечься на кипящие чувства, как суть, заключённая в безупречную форму. Только дождался, пока высохнет тушь, теряя свой глянцевый блеск и чёрным пигментом въедаясь в простую бумагу. Свернул лист, перевязывая тонкой лентой, запечатал каплей мраморно-синего сургуча, не оставляя печать клана. Позволил себе этот небольшой, почти неуместный в мире Кучики произвол и вызвал гонца. Раннее солнце окрашивало публичные сады слабыми оттенками персика, насыщало зелень листвы, собирая с травы последние капли росы. Оно едва поднялось над стеной, и холодные лучи отбрасывали свои длинные, расплывчатые тени, пробиваясь меж ветвей старых клёнов и кипарисов. В воздухе пахло мхом и сыростью, мешаясь с горьковатой свежестью хвои; он забирался под подолы кимоно и хаори, остужал пылающую здоровым жаром мужскую кожу. Капитан Кучики пришёл сильно раньше. Стоял неподвижно, плечом, облачённым в текстиль белоснежного хаори, подпирал необъятный ствол могучего дуба, скрываясь под его раскидистой сенью. Он твои шаги осторожные слышал ещё задолго до того, как ты тенью призрачной возникла у входа в сад. Не обученная мастерству скрытности, своими сандалиями стучала по мощёной тропе из резного камня, внося в утреннюю тишину диссонанс живой, земной жизни. Ты вошла в сад и остановилась, оглядываясь. Глаза тёмные, как бездонное море, скользили по топи цветов и деревьев, вылавливая знакомый силуэт. Ни замешательства в них, ни страха, лишь тягучее, тёплое любопытство. Всё то же, что Бьякуя уже видел в тебе за работой. Сделав несколько шагов ему навстречу, розоватые лучи солнца скользнули по твоему лицу, подсвечивая засохшие чернильные пятна на переносице, и губы вечно бесстрастного капитана дрогнули в извращённом подобии обычной улыбки. Он не двигался, наблюдая со своего «безопасного места», позволяя тебе самой сократить дистанцию ровно настолько, чтобы можно было говорить, не повышая голоса. Следил за тем, как ветер подхватывает прядь твоих длинных волос, как пальцы, покрытые тонкой плёнкой из пыли и клейстера, сжимают край рукава. Это странно? Кучики не видел в жесте нервозности — скорее привычку держать в руках кисть. — Ты пришла? — произнёс он почти заинтригованный безрассудной решительностью. — Ваше приглашение показалось мне весьма конкретным, капитан. Белая ткань мужского хаори распахнулась, когда Бьякуя медленно разжал до того крепко сцепленные руки. Прохлада утреннего воздуха скользнула по коже, взывая к природным инстинктам заложенным. Это простое движение отчего-то потребовало у него неимоверных усилий, и когда тишина вдруг стала неловкой, Кучики осознал себя идиотом. — Я… У меня к тебе дело. — вновь выправив осанку, возвращая себе остатки мужества и ту стать, что всегда выделяла его на фоне остальных синигами, он вышел вперёд, позволяя теплому солнцу отдать дань своему величию. Свет ударил в глаза, заставляя поморщиться, прищурив веки. И теперь вас разделяло не больше трёх метров, так, что капитан мог видеть текстуру твоего кимоно: мелкие затяжки, следы краски под ногтями на правой руке. — Мне понравилась твоя работа над «Летописью Южных ветров». Это впечатляющий труд. — Благодарю вас, капитан Кучики. Лестно слышать похвалу от непосредственного заказчика. — твои губы дрогнули в лёгкой улыбке, но за маской Бьякуя уловил нотки насмешки. Было ли то проявлением характера или надменность? Они не вызвали в нём привычного раздражения, а скорее напротив. Какая-то пустая и отдалённая часть его вечно бушующего в океанах противоречий сознания нашла тебя интересной. Воцарившаяся тишина теперь не казалась неловкой. Она в моменте наполнилась щебетом невидимой птицы, шелестом листьев и отдалённым гулом из-за стены. Он наблюдал за тем, как луч солнца скользит по линии твоей шеи, как тень от ресниц коснулась щеки. — Я намерен провести с тобой время. В романтическом смысле, если тебе интересно. — слова, в голове отрепетированные тысячу раз, с языка лились вязкой патокой. Обретая плоть и живой звук, речь казалась ему странной, неестественной, но острая необходимость с души тяжелым камнем упала. Бьякуя не спрашивал. Поставил перед фактом в привычной манере, поскольку человеку жестокому и упрямому в своих принципах не пристало просить, даже когда речь заходила о нежном чувстве. Но в самой конструкции фразы, выборе слов заключалась вся уязвимость его положения. Нечто бесформенное и уродливое, не имеющее строгих регламентов. Ты не ответила сразу. Взглядом отстранённым скользнула мимо него в глубину сада, где солнечный яркий свет играл на гладкой поверхности бирюзового стекла пруда. Казалось, обдумывала предложение с той же тщательностью, с какой он писал приглашение. — Могу я спросить почему? — вернув к нему взгляд, ты наконец собрала вместе весь сумбур своих мыслей. Румянец спелого персика дразнил в тебе ту внутреннюю прямоту, с коей ты нагло позволила себе этот вопрос. А Кучики к нему не был готов. Причины, что мужчина бережно выстраивал для себя, в прах рассыпались под тягучей, женской упрямостью. Любая из них теперь казалась не больше чем оправданием. Вместо этого он вновь сократил расстояние и поднял руку, где белоснежная перчатка скрывала холод аристократически бледной кожи. Но не коснулся. Вместо этого, застывшая ладонью вверх, сулила тебе приглашение, безопасность, недвусмысленность просьбы. — Твоё присутствие в библиотеке семьи было тем, что я искал там каждую свободную минуту своего вечера. Я разочаровывался, если не находил тебя там, и тайно радовался, видя твой силуэт над пыльными свитками. — Хорошо. — ты посмотрела на его протянутую руку и коротко кивнула. Уверенно, без тени сомнения приняла то, что капитан предлагал, и под пальцами тепло его обтянутой тканью ладони было той «трезвостью», что искал твой испытующий ум. Та упорядоченная пустота, которую Бьякуя так сильно ценил, долгим, приятным эхом отозвалась в тебе. Шорох ткани, подхваченной ветром, запутал в своем круговороте из мыслей и чувств. Никто из вас не смел первым нарушить касание, а посему и трепет момента медовой музыкой повис, даря предвкушение будущего.