Щелкунчик

Терпеть невозможно. Юра прошмыгнул мимо одноклассников и немного походя уставился на пошарпанные стены. В коридоре он увидел, как Алтын уходит в конец длинного коридора, к кабинету Лилии Петровны. На его «дополнительный урок». Плисецкий сжал руки в кулаки и закатил глаза пониманием. Он искренне ненавидел его. Да так страстно ненавидел, что еще пять минут простоял под дверью малого зала, за которой слышались редкие, отрывистые замечания Лилии Петровны и тяжелое, сосредоточенное дыхание молодого фигуриста. Рука сама поднялась и постучала — сухо, отчаянно. Дверь открылась. Барановская смотрела на него поверх очков, ее лицо выражало лишь усталое недоумение. — Юра? Тебе чего? — Я… — голос срывался. Он сглотнул. — Я хочу… Можно я тоже? На дополнительные? — Он видел за ее спиной казахское позорище балета, застывшего в неуклюжей позе у станка. Тот смотрел на него без удивления, будто ждал. Лилия Петровна медленно, оценивающе окинула его взглядом. Она видела его впалые щеки, синяки под глазами, дрожь в напряженных пальцах. И что-то еще — тлеющую искру в глубине потухшего взгляда. Ту самую, что когда-то заставляла ее задерживаться после уроков, чтобы поставить ему руку, объяснить движение, вложить в него частицу веры. — Заходи, — наконец сказала она, отступая. — Но не мешай. — И он вошел, послушно встал к противоположной стене. Воздух в маленьком зале был густым и горячим. Он прислонился к деревянной рейке на стене, стараясь дышать тише. — Продолжаем, — Лилия Петровна вернулась к Отабеку. — Таз закрути. Не ногой тянись, а от бедра. Почувствуй, как будто тебя за ниточку тянут. — Алтын, весь в поту, снова попытался. Его движение было все еще грубым, но в нем появилась новая осознанность. Он не просто махал ногой — он искал ту самую «ниточку». Юра пялился и чувствовал, как закипает внутри, горит от ненависти. Это же элементарно! Это база, которую они проходили в первом классе! Почему она тратит на это время? Почему она с такой… терпеливостью объясняет ему азы, которые он, Юра, и все старшие уже давно переросли? — Теперь, Плисецкий, — неожиданно обернулась к нему Лилия Петровна. — Покажи ему батман тандю. Идеальный. — Приказ. Вызов. Юра слегка улыбнулся, выступил вперед. Он встал к станку, поймал себя в зеркале — бледный, но с горящими глазами и какой-то внутренней скрытой искрой. Это был его шанс. Показать этому выскочке, что такое настоящее искусство. Он выполнил движение. Безупречно. Стопа скользила по полу с идеальной траекторией, носок был вытянут, корпус неподвижен. Это была геометрия, воплощенная в плоти. — Видишь? — сказала Лилия Петровна фигуристу. — Линия. Непрерывность. Теперь повтори. — Тот попытался, со скрипом, но попытался. Его движение было угловатым, прерывистым. Но он повторил. И снова. И еще. Юра стоял, чувствуя странную пустоту. Его идеальное движение не принесло ему ничего, совершенно никакого удовольствия. Оно было просто образцом, как таблица умножения. Его использовали как анатомическое пособие? — Хватит, — Лилия Петровна остановила безобразные попытки Алтына. Женщина снова повернула лицо к Юре. Ее взгляд был тяжелым и пронзительным. — А теперь ты. Покажи не «идеальный» батман. Покажи… тоскующий. — Юра замер. Тоскующий? Что это значит? Он смотрел на нее, не понимая. — Движение, Плисецкий, — это не просто форма, — ее голос стал тише, но от этого лишь жестче. — Это мысль. Эмоция. Ты можешь быть танцором. Но я учила тебя быть художником. А ты… — она сделала паузу, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на разочарование. — Ты забыл. Теперь он… — она кивнула на Алтына, — он только начинает этому учиться. И платит не за форму. А за суть. На сегодня все. Идите отдохните. Завтра в девять.

***

Первым заговорить решил Плисецкий. Он быстро сменил одежду и подошел к уставшему фигуристу почти вплотную. — Слушай… Насчет того, что в раздевалке… — начал Юра, глядя в пол. — Забей, — спокойно прервал его Отабек. Его голос был глубже, взрослее. Он впервые отвечал ему. — Вы тут все как подстреленные, мне Виктор сказал, и я уже привык. — Но это неправильно. Артём — придурок, и я ничего ему сказать не смог. — Снова зарокотал Юра. — А ты причем? Ты не бросал. Только молчал. — Плисецкий не нашелся, что ответить. Молчание было соучастием, и он это знал. — Меня тренер Яков на вашу диету посадил, — сказал он, заметив взгляд Юры на яркой пачке сигарет. — Говорит, для льда сила нужна, а не жир. А вы… вы все тут вечно голодные. Я по глазам вижу. Как с блокады. Это заразно, что ли? Юра невольно тронул пальцами впалый урчащий живот. Сегодня он отдал половину своего обеда Артёму, он выше, сильнее, ему правда нужно было больше хлеба и супа для поддержек. Теперь к концу дня в глазах стояли черные круги, а ноги подкашивались. — Привычка, — буркнул он. — Для вас я уродливый Щелкунчик, но ваш класс — стая противных крысят, — беззлобно констатировал Отабек, пряча пачку в кармане куртки. — Злые, голодные и кусаются за любое движение. — И за это прости. Просто все сложно… Скоро декабрь, отчётный концерт, а тут ты привалил… Мы все на нервах… — Не извиняйся, — Отабек посмотрел на него прямо. Его глаза шоколадные оказались спокойными. — Ты не виноват. Ты просто один из крысят. Но ты пришёл ко мне сегодня. Я ведь ждал, что лучший покажет, как правильно. Не только перед Виктором. — Он сказал это без упрёка, как констатацию факта. И от этого было еще больнее. — Сколько тебе? — неожиданно спросил Алтын. — Пятнадцать ты же слышал. Скоро шестнадцать. — Это скоро через полгода, но Юре больно быть таким маленьким. — А мне восемнадцать. Я поздно начал. — Он помолчал разговор не клеится.— А далеко от школы живешь? — Я с дедушкой там, в сталинке. — Юра ткнул куда-то в окно, тяжело вздохнул, еще до дома переть полчаса. — Где родители? — Умерли. — Алтын грустно кивнул, как будто складывал пазл. — А кроме балета что делаешь? Ну, в свободное время? Девушка есть? В игры играешь? — Юра растерялся. В его голове пусто. Девушка? С какой стати? У него нет на это сил, времени, мыслей. Игры? Он иногда смотрит старые балеты на планшете. И программы Виктора. — Нет, — тихо сказал он. — Ничего. Только… балет. Балет и кот. — Алтын смотрел на него с нескрываемым любопытством и… жалостью. — Жестко. У меня байк периодически ремонтирую, учеба на заочном, друзья, иногда в хоккей гоняем… А тут… — он оглядел длинный темный коридор. — Тут у вас как в аквариуме. Все в себе. — С шести лет так. — Грустно подытожил Юра. — Я на тебя сейчас смотрел, — снова заговорил Алтын. — Ты двигаешься… Я не знаю, как сказать. Как вода. У меня никогда так не получится. — Юра чуть не поперхнулся. Он слышал насмешки, критику, равнодушие. Но такую простую, искреннюю похвалу — нет. — Но у тебя… сила есть, — пробормотал он в ответ, чувствуя неловкость. — Сила — это для толкания и прыжков, — усмехнулся Отабек. — А ты… ты для красоты. Жалко, что вы тут все такие злые. И такие голодные. Юра был лучшим учеником. Подходящим для балета телом. Он мог показать любое движение из учебника. Но он не мог показать «тоскующий» батман, не мог смириться со своим голодом, не мог извиниться нормально перед новичком. И только после разговора он понял страшную вещь. Лилия Петровна тратила время на «убогого щелкунчика» не потому, что он талантлив. А потому, что он ищет, жадно учится. А он, Юра, перестал искать. Он просто выполнял. И в этом было его самое главное, самое горькое поражение.