Щелкунчик

Это случилось спустя три дня их странных, вынужденных встреч в пустых коридорах и на уроках. Юра снова задержался, выжимая из себя последние силы. Голод сводил желудок спазмами, а в кармане лежала одна-единственная яблочная долька, которую он припас на вечер. Это будет ударом, если он съест что-то после шести, но сегодня он позволит ее себе — крохотная, жалкая уступка телу. Отабек вышел из кабинета Лилии Петровны мокрый, как мышь, но с каким-то новым, твердым огоньком в глазах. Он заметно успокоился, и даже на уроках как-то незримо крысята смягчились. Казах тут же увидел Плисецкого, прислонившегося к стене с закрытыми глазами. Он хотел скрыться от одноклассников и учителей, поесть в тени, как вор. — Опять на ногах не стоишь? — его голос прозвучал спокойно, отстраненно, без насмешки. В ответ Юра лишь мотнул головой, не открывая глаз. Стыдно было признаваться, что снова отдал часть своего ужина — на этот раз Алине. Ее отстранили от обеда за то, что она «толстая», наказали полным голодным пайком. — Иди сюда, — Отабек быстро переоделся и тронул Юру за локоть и повел за собой в глухой, неосвещенный угол у запасного выхода, который вел на улицу и тут же выходил в темный сквер. Тут пахло пылью и старым деревом, немного сыростью, и Юре в чуть тёплой кожанной куртке было наредкость неуютно. Но Алтын согрел его своей рукой, все еще держащей его за предплечье, достал из кармана куртки пачку сигарет и зажигалку. — На, — протянул он одну Плисецкому. Тот отшатнулся, будто от огня. — Я не… — Я знаю. Но это глушит голод. Проверено. Меньше есть хочется. — Юра смотрел на белый цилиндрик, как на что-то инопланетное. Запретное. Вредное. Все, что было несовместимо с карьерой танцовщика. Но голод был сильнее. Он взял сигарету дрожащими ледяными пальцами. Алтын прикурил от своей, потом чиркнул зажигалкой для него. — Затягивайся, но не сильно, с первого раза закружится голова. — Что-то недоступное, закрытое для него в таком возрасте манило, и потому Юра послушно затянулся. Горький, едкий дым обжег горло, он закашлялся, слезы выступили на глазах. Но через несколько секунд странное тепло разлилось по желудку, и острое, сводящее с ума чувство голода… отступило. Не исчезло, но притупилось, стало фоновым, терпимым. — Нормально? — спросил Отабек, прислонившись к стене. Он снова тронул куртку Плисецкого, но тот не ощущал веса, лишь пробовал что-то новое. — Ага, — прохрипел Юра, делая еще одну, уже более осторожную затяжку. Голова и впрямь закружилась, но это было даже приятно — туман застилал край реальности, где царили боль, усталость и вечное недовольство собой. Они стояли молча, два силуэта в полумраке, окутанные дымом. Для Юры это был первый акт бунта. Против правил, против системы, против самого себя. И этот бунт приносил облегчение. — Ты знаешь, — сказал Отабек, глядя на тлеющий кончик своей сигареты. — Ты тут как в секте. Голодаешь, мучаешься, и они такие же. Друг друга ненавидите. Только скажи мне, всё ради чего? Раза четыре в год выйти на сцену под аплодисменты таких же фанатиков? — Младший не ответил. У него не было ответа. Ради чего? Ради призрака «великого будущего», которое таяло с каждым днем? — Я, наверное, слабый, — тихо выдохнул он, имея в виду и сигарету, и голод, и все остальное. — Ты не слабый, — поправил его Алтын. — Ты загнанный. А загнанное животное всегда ищет выход. Даже если это дыра в заборе, ведущая в пропасть. — Он докурил и раздавил окурок о бетонный пол. — Ладно, хватит на сегодня. Не увлекайся, а то привыкнешь. Это не выход. Но для Юры в тот момент это был единственный выход. Он стоял, чувствуя, как никотин и голод ведут в нем свою тихую войну, и понимал, что перешел какую-то черту. Он уже не был «чистым» артистом. Он был просто голодным мальчиком, который научился глушить боль ядом. И его учителем стал тот, кого он считал чужаком. Теперь они были связаны этим темным, дымным знанием.

Сообщники.

***

Так они и продолжили: на уроках молча игнорировали друг друга, позже в раздевалке переглядывались чуть скромно, но на дополнительных Юра продолжал быть живым пособием, потому что знал, что никто кроме него не покажет фигуристу, как правильно. Лилия не комментировала, хотя бы не ругалась, и на том было хорошо. Зато после всех уроков они курили в сквере, перебрасывались делами и планами, но в душу друг к другу больше не лезли. — Я бы сырников хотел и чай с печеньем, — грустно мечтал о большем Юра. — Я мяса хочу настоящего, не варёного, со специями на углях, — они тяжело вздыхали и продолжали травить себя, представляя, что это больше, чем просто едкий воздух. И было бы все так же потрясающе до одного момента. Пока не дали распределение для отчётного концерта. На который точно припрется Никифоров с Яковом. Листок был приколот канцелярской кнопкой к старой пробковой доске в главном коридоре. Он был еще пахнущий свежей печатью, и буквы на нем казались высеченными на скрижалях судьбы. Вокруг уже стояла толпа — все ждали своих ролей. Всего шестьдесят три имени, каждому ученику достался какой-то образ. — Я крыса, и ты крыса! И Юра тоже крыса, очень много крыс! — первым взвыл Артём. Его голос сорвался на визгливый фальцет. Он ткнул пальцем в бумагу, будто хотел прожечь ее. — А кто принц? — лениво крикнул Паша издалека. Он не спешил подходить к листу, потому что Артём вцепился в него руками и не отдавал никому. — Что!!! Принц? Ему? Этому дубоносу? Да он на сцене все декорации собьет! — Артём бросил лист распределения в толпу и отошел к кислому Паше. — У него же партнерша, Лиза Воронцова! Он ее на первом же поддержке уронит! Он же ее, бедную, покалечит! — ахнула Алина, когда осознала, что ей выделили роль королевы снежинок с девочками младшей группы. Она была в относительной безопасности. — Ну что, кто еще сомневался, что тут все решают деньги? Это все Никифоров, он купил ему роль, как купил место в классе! Позор! — Саша побледнел от ярости, зашипел, обращаясь ко всем. Возмущение нарастало, как лавина. Кто-то крикнул: «Позорище!», кто-то — «Надо жаловаться!». Они кипели, эти изможденные, голодные, прекрасные мальчики и девочки, чья жизнь была посвящена служению искусству. Их мир, построенный на боли и иерархии таланта, рушился от одного имени в списке. Юра стоял чуть поодаль, вжавшись в стену. Он нашел свое имя — «Кордебалет крысы. Плисецкий». Просто и безжалостно. Он видел имя Алтына значительно выше. И эта строчка жгла его глаза сильнее, чем любые крики. Он чувствовал себя не просто обойденным. Он чувствовал себя оскверненным. И тут в конце коридора показался сам виновник торжества. Отабек Алтын. Он шел на свою персональную тренировку, как всегда, сосредоточенный и чуть отрешенный. Фигурист сразу почувствовал на себе десятки взглядов — острых, как иглы. Он замедлил шаг, его глаза пошли по лицам, пытаясь понять причину этой внезапной, ледяной ненависти. Его взгляд скользнул по доске. Алтын подошел ближе, пробежался глазами по списку. Нашел свое имя. Напротив — «Партия Принца». Его лицо не выразило ни радости, ни триумфа. Оно стало… пустым. Потом на нем появилась медленная, тяжелая волна понимания. Отабек шатко отступил на шаг, оглядев всех. Он видел перекошенные злобой лица Артёма и Саши, полные слез глаза Алины, мертвую маску Юры, что косился на дверь выхода. — Я не просил… За что? — И он спросил. Тихо, но так, что было слышно в наступившей звенящей тишине. Он спросил не у них, а скорее у самого себя, у воздуха, у несправедливого мироздания — зачем? Это шутка? — Он повторил, и в его голосе впервые зазвучала не привычная уверенность, а растерянность, почти детская обида. — За какие такие мои успехи мне… эта участь? Алтын, фигурист, присланный подтянуть гибкость и мозги, совсем не радовался роли. Он видел в ней приговор. Приговор быть растерзанным этой стаей голодных крысят. Приговор быть осмеянным на сцене. Приговор на вечное клеймо «продажного». Он стоял, могучий и беспомощный, и смотрел на них — на этих хрупких, ядовитых созданий, чью святыню он осквернил одним своим существованием. И в его вопросе «за что?» было столько искреннего недоумения и горькой иронии, что даже у Артёма на мгновение сникли крылья ярости. Они ждали высокомерия, они ждали торжества. А увидели… человека, который так же, как и они, был запутан в этой жестокой системе, просто с другого конца. Отабек медленно повернулся и пошел прочь, к залу, на свою персональную репетицию. К своей «участи». А за его спиной повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь сдавленными рыданиями Алины. Они получили то, чего хотели — увидели его унижение. Но почему же тогда на душе было так гадко и пусто? — Я знаю, почему, — пробормотал Саша уже пытавшемуся выйти из круга подростков Юре. — Почему? — Артём мог бы стать принцем или Паша… Но роль дали тому, кто этим занимается дай бог полтора месяца. — Показать критикам из Большого и Маринки, что Лилия Петровна может из самого отсталого тупого дубового идиота, что только кваксели прыгает на льду, сделать первоклассного Щелкунчика для новогоднего представления. — И это, как оказалось, было сущей правдой. — Нормально, нам и крысами быть неплохо, — усмехнулся Артём, и даже Юра не сдержал улыбки. Юра не помнил, как ноги понесли его за Отабеком. Он хотел поговорить, убедить в первую очередь себя, что им и крысами быть неплохо. В ушах все еще стоял тот тихий, обреченный вопрос: «За какие такие успехи мне… эта участь?» Он был пьян от собственного унижения и горького любопытства. Что он увидит? Торжество? Нет. Он увидел то, чего не ожидал. Дверь в малый зал была приоткрыта. Он вошел и замер в тени у стены. Лилия Петровна ставила фигуристу поддержку без девушки, учила держать воздух. Поддержка финального номера для Принца и Мари, та самая, с которой он должен был выходить с Лизаветой Воронцовой. Алтын стоял как дуралей, его мощная фигура казалась беспомощной. Рядом никого не было. — Девушки не будет? — Его голос прозвучал глухо, все же с воздухом исполнять было в разы труднее, Плисецкий сам это знал. — Воронцовой нет. Ушла, — отрезала Лилия Петровна. — Сказала, голова болит. А Алина… — Педагог резко махнула рукой в сторону раздевалок, откуда доносились приглушенные рыдания. — Алина не в ресурсе, дура такой шанс теряет. Понятно, Юра усмехнулся, но лишь про себя. «Голова болит» у Лизы — это удобный предлог. А Алина — артистка соло, как и Юра, боится поддержек, она просто не выдержит… Мысль танцевать с «дубом», который «купил роль», довела ее до истерики. Алтын тяжело сглотнул. Он смотрел на пустое место рядом с собой, на воображаемую партнершу, и его руки бессознательно сжимались в кулаки. Он был готов к тяжелой работе, к насмешкам, даже к провалу. Но он не был готов к этому — к тотальному бойкоту, к этому молчаливому, унизительному вакууму. — Что, совсем нет никого? — Барановская отрицательно качнула головой от усталости, но вдруг прищурилась на шорох за фортепиано. Она заметила Плисецкого в дверях. Ее взгляд на секунду задержался на нем, в нем мелькнуло что-то — не то раздражение, не то расчет. — Плисецкий. Иди сюда. — Он покорно подошел, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Встань сюда и замени ему Лизу. Покажи, как это должно чувствоваться. — Это был приказ. Юра вмиг окаменел. Он, мужчина, должен был изображать партнершу? Это было верхом снисхождения, переходящего в издевательство. — Лилия Петровна, я… — Быстро! — Ее голос хлопнул, как бич. — Твои данные идеальны для демонстрации ну давай же покажи ему линию и чувство веса. — Я все еще не девочка, — напомнил Юра, заправляя волосы за уши, но от этого не переставая выглядеть изящно и трогательно. Алтын закусил губу и с мольбой глянул на Плисецкого. — Ты — тело, — холодно пояснила Лилия Петровна. — Идеальное, выученное тело. Он должен научиться чувствовать вес, баланс, доверие. А на ком ему учиться, Юра? На стуле? — Ее голос зазвенел сталью. — Здесь нет девочек, готовых рискнуть ради твоего искусства, новичок. Здесь есть только ты. И он. — И все же, тяжело выдохнув, Юра встал на позицию. Он был куклой. Манекеном. Отабек грустно смотрел на него, и на его лице было написано тяжелое, неловкое смущение. Они курили вместе, иногда прикасались друг к другу, но это не было похоже на вальс или чувства, пусть что-то и промелькнуло между ними, встало на место ненависти. Но Юра не готов был признать это так скоро. — Ладони сюда, — Лилия Петровна брала смуглые руки Алтына и грубо клала их на Юрино тощее тело — на талию, на бедро. Прикосновение было холодным и профессиональным. Юра вздрогнул. — Чувствуешь кость? Чувствуешь, где центр? Не сжимай, просто держи. Алтын старался коснуться не как мужчина, а как танцор, как фигурист, но Юра знал, как же больно это было, как ему тяжело держать его так близко к себе. Его руки, сильные и неуклюжие, лежали на Юре, как клещи, и почему-то под ними было словно жарко, бархатно и жарко. Плисецкий стоял, вытянувшись в струнку, глядя в одну точку над головой педагога. Он чувствовал каждое дыхание Отабека на шее, слышал его сконцентрованное сопение. Он напоминал себе, что его роль — лишь живое пособие. Экспонат на уроке биологии. — Теперь подъем. Медленно. Не тяни, а веди. Юра, расслабься, ты деревянный. — Как он мог расслабиться? Он был выставлен на посмешище, лишен не только роли, но и последних остатков достоинства. Его идеальное тело, его вымученная техника использовались как эталон для того, кто купил себе место под солнцем. Для того, кто сжимал его, кто ранил своими теплыми руками, того, кто дышал ему в затылок и почти касался губами волос. Алтын попытался поднять его. Это было неловко, тяжело. Юра в ответ чувствовал, как дрожат его руки. Их лица оказались совсем близко. Юра видел капли пота на висках Отабека, его сжатые губы. На секунду Плисецкий увидел в них понимание и боль. Хотелось коснуться его напряженного лица, успокоить, возможно, провести по губам. — Видишь? — Оторвала Юру от глупых мыслей Лилия Петровна, обращаясь к такому же сосредоточенному на лице Юры Алтыну. — Он легкий, как пух, потому что знает, как отдать вес. Он тебе доверяет. Ты должен оправдать это доверие. — Юра и сам не заметил, как доверился в его руки, как покорно раскрутился и выгнулся в спине. Алтын кивнул, не отпуская Юру. Его взгляд был полон извинения, но Юра лишь смущённо ему улыбнулся. Наверное, для этой пытки прикосновениями Лилия периодически делала его женскими партиями. — Если уронишь его, я тебе голову откручу, — и фигурист кивнул, повторяя главную поддержку. Всё же танец вёл Плисецкий, но это было не хуже, даже как-то своебразно. Лилия сделала себе пометку вставить через время мальчишку в поддержки исключительно его. Юра стоял с закрытыми глазами. Он чувствовал на себе ладони Отабека — горячие, неуверенные, но уже не сжимающие, а пытающиеся понять. Он слышал, как тот дышит — ровно и глубоко, пытаясь взять под контроль панику. И в этот момент Плисецкий понял страшную вещь. Они оба были в ловушке. Фигурист — в ловушке бесчисленного богатства и чужого презрения. Он, танцор, — в ловушке своего таланта, который оказался никому не нужен, кроме как в роли принцессы. Когда Отабек снова попытался его поднять, движение всё ещё было грубым, но в нём уже не было слепой силы. Была осторожность. Почти что… уважение к хрупкости того, что ему доверили. — На сегодня хватит! — отпечатала Лилия и вышвырнула Щелкунчика с Дозорной мышью в коридор. — Извини, что тебе пришлось… — Проехали. Забей, — ответил Юра, медленно снимая с себя остатки балетной формы. Обувь совсем прохудилась, он окончательно устал. — Есть хочешь? — и он напомнил о больном. Юра не мог врать себе, кивнул. Очередной день, когда порция завтрака была настолько крошечной, что он почти не наелся. — Пойдём сегодня покушаем вместе, — вдруг сказал Алтын, поворачиваясь к выходу. Юра не стал спрашивать куда. Он просто пошёл за ним, как за якорем. Правила, распорядок, «после восемнадцати ноль калорий» — всё это осталось где-то там, в залитом жёлтым светом аквариуме училища. Они вышли на улицу. Прохладный воздух обжёг лёгкие. Город жил своей, чужой и безразличной жизнью. — Я умираю с голоду, — заявил Отабек, и в его голосе не было ни капли стыда. — А ты тем более. — Мне не нужна еда, — попытался бороться с собой Юра, но живот предательски тревожно заурчал. Алтын усмехнулся и повёл его в круглосуточный «Макдоналдс». Место, которое для Юры было таким же запретным и мифическим, как личные апартаменты директора. Яркий свет, запах жареного масла и картошки фри — всё это било по чувствам, истончённым голодом и аскезой. Отабек заказал два огромных набора. Когда он поставил поднос перед Юрой, тот почувствовал приступ тошноты. Гамбургер, картошка, кола. Тысячи пустых, ужасающих калорий. Его рука инстинктивно потянулась к животу. — Я не могу, — прошептал он. — Можешь, — Бек откусил от своего бургера и с наслаждением жмурился. — Ты сегодня выложился, как десять солдат, роющих окоп. Твоему телу нужно топливо. Это не преступление. Это физика. Я после тренировки или соревнований хочу коня сожрать. И я его ем. — Он говорил это так просто, так по-хозяйски, будто обсуждал заправку машины. Для него, сильного фигуриста, еда была необходимостью, а не врагом. — Ты сегодня… — Юра покачал головой, глядя на Отабека поверх стаканчика с колой. — Отабек, — он впервые обратился к нему по имени, — ты другой… Я чувствую это. Ты знаешь музыку, и ты очень сильный. — Юра переживал его доброту иначе, странно смущался под его взглядом и так же медленно, будто совершая святотатство, отломил кусочек булки. Вкус взорвался во рту, вызывая одновременно восторг и панику. — Юр, — продолжил уже Отабек, его взгляд стал пристальным, изучающим, — ты всегда такой. На обычном уроке. Когда думаешь, что никто не видит. А я сразу увидел. В тебе есть… Я не знаю, как сказать… — Он замолчал, тоже надкусывая свой запретный бургер. — Это ведь и Виктор увидел. Ты идеальный. Юра оторвал взгляд от еды. Он смотрел на уже не чужого Алтына, и ему казалось, что он видит его впервые. Не Щелкунчика, не наглого выскочку, а человека. Человека, который смотрит на него не как на соперника или инструмент, а… с восхищением. — Да ладно тебе, — буркнул Юра, чувствуя, как горит лицо. Ему впервые такое говорили. — Серьёзно. Я бы на тебя смотреть мог часами. — И в этих словах, в этом прямом, ничем не прикрытом взгляде было что-то новое. Что-то тёплое и тревожное одновременно. Потом Отабек полез в карман куртки и достал маленькую плоскую фляжку. — На… это глинтвейн, согрейся. — Он убедил его, что напиток почти без алкоголя, и потому Юра сделал короткий сладкий глоток. Жар алкоголя обжёг горло, но следом разлилось тепло, смывая остатки стыда и напряжения. Это был ещё один запрет, перечеркнутый одним движением руки. Они ели свою вредную, прекрасную еду, от которой сводило скулы от сладости и соли. А Алтын не умолкал. Он восхищался всем. Тем, как Юра держит спину, даже когда просто сидит. Тем, как он вчера на уроке характерного танца отбил дробь. Тем, как он может часами сидеть в библиотеке, разбирая старые партитуры. — Ты как будто из другого времени, — сказал Алтын, и в его глазах светилось нечто большее, чем дружба. Нечто трепетное и неуверенное. — Как принц из той сказки, которого заперли в теле крысы. Юра слушал и молчал. Он чувствовал, как внутри него тает многолетняя ледяная глыба. Кто-то видел его. Не его технику, не его данные, а его самого. И этот кто-то сидел напротив, облизывал пальцы от соуса и смотрел на него так, будто он — самое удивительное существо на свете. И впервые за долгие-долгие годы Юра в балете почувствовал не пустоту, а странное, щемящее чувство, которое было очень похоже на надежду.