Щелкунчик

Алтын вызвался проводить его до дома, хотелось узнать, где живёт его как будто бы уже друг. Они шли по ночным улицам, пустынным и звонким от мороза. Остатки эйфории от запретной еды и алкоголя постепенно растворялись, сменяясь странной, щемящей ясностью. Юра вел его по тихому району, к старому пятиэтажному историческому дому с облупившейся штукатуркой. — Здесь, — он остановился у подъезда. В окне на первом этаже горел свет — дежурный ночник деда. — Почему ты не живёшь в общаге, как все? — спросил Алтын, подходя ближе. Ему хотелось снова прикоснуться, снова почувствовать ставшее близким тело. — Дедушка один не может. И кот у нас его нужно покормить, — Юра пожал плечами, как будто извиняясь за эту обыденность, так не сочетавшуюся с его балетным величием. Они оба замолчали. Свет от желтого фонаря падал на лицо Отабека, делая его резче, взрослее. Он был красивым молодым мужчиной, еще не приобрел тех черт стариков, сохранил в себе юношеское изящество. Юра чувствовал на себе его взгляд — всё тот же тяжелый, темный, хищный, восхищенный, неотрывный. — Ну… спасибо, — пробормотал Юра, глядя на свои кроссовки. — За… всё. — Это тебе спасибо, — тихо сказал Отабек с придыханием. — За сегодня. За то, что… вытерпел этот позор. — Он сделал шаг вперед. Теперь они стояли так близко, что Юра чувствовал исходящее от него тепло. — Я сегодня понял одну вещь, — Алтын старше, умнее, он обязан сделать первый шаг, потому сейчас говорил медленно, подбирая слова. — Я там, на льду… Я привык всё контролировать, я там один, никаких партнерш, поддержек, только мои ноги и лед. Скорость, вращение, прыжок. А тут… тут ты. И я не могу ничего контролировать. Ни свои ноги, ни… это. — Он неопределенным жестом показал между ними. — Я смотрю на тебя, и у меня внутри всё переворачивается. Как на самой сумасшедшей карусели. И я не знаю, что с этим делать. Юра поднял на него глаза. В темноте его зрачки были огромными. Сердце стучало где-то в горле, сбивая дыхание. Он понимал и он чувствовал то же самое — эту сладкую, парализующую панику. Это восхищение было слишком интимное, слишком личным. Оно обжигало. И было таким новым. Странные чувства зародились в нем еще на репетиции, когда руки Алтына были везде на его теле. — Мы… мы не можем, — прошептал Юра. Это был не отказ, а констатация ужасного факта. Их миры, их правила. Гомофобная среда балета, суровые законы спорта. Там не примут такого, как Юра, пусть и принудительно прижатого к мужчине, не примут. — Я знаю, — Отабек кивнул, и в его глазах мелькнула тень той же боли, он поправил волосы Юры, теперь уже мог коснуться, получил разрешение слабым касанием. — Но это не значит, что этого нет. Отабек протянул ладонь ниже, провел рукой по груди в тонком свитере ниже к его дрожащим пальцам. Он просто коснулся кончиками пальцев тыльной стороны юриной ладони. Легко, почти невесомо. Прикосновение было мгновенным, но оно прожигало кожу, как раскаленный металл. — Просто знай, — выдохнул фигурист ему в лицо теплым дыханием. — Что для меня ты исключительный. Юра послушно кивнул и поцеловал Алтына в щеку, тут же сбегая домой. Он не попрощался, ведь через пару часов они снова встретятся на репетиции. А Плисецкий быстро вошел в подъезд, прислонился к холодной стене и закрыл глаза. Пахло котом и щами. Из-за двери доносился храп деда. А он стоял, все еще чувствуя на своей руке призрачное, запретное тепло, понимая, что только что перешагнул через грань, о которой даже боялся мечтать и этот шаг был страшнее и прекраснее любого прыжка.

***

В среду они оказались заперты в Малом зале, там пахло старым деревом и свежей канифолью. Лилия Петровна, с тенью усталости на лице, бросила на них короткий взгляд. — Разбирайте финальное адажио. Сами. У меня крысы за бортом да снежинки ревущие, и благодаря вашему вчерашнему цирку половина девочек в истерике, а вторая половина ищет оправдания, изображая обморок при одном намёке на роль Мари. — У нас нет согласной? — спросил Юра, переживая, что в итоге на него напялят пачку и пуанты. — Я найду бесстрашную ещё месяц. Ты же знаешь роль принцессы? — вдруг невзначай спросила Барановская, и Плисецкий под пристальным взглядом Алтына кивнул. — Вот и порепетируй пока с ним. — Она развернулась и вышла, хлопнув дверью. Зал застыл в гробовой тишине, нарушаемой лишь их собственным неровным дыханием. Они остались одни. С глазу на глаз. С тем невысказанным, что висело между ними с прошлого вечера, жгучим и болезненным. — Ну что… — сипло начал фигурист, избегая смотреть прямо. — Начинаем? — Д-да. — Они встали в позицию. Рука Отабека легла на талию Юры — уже не как на учебный манекен, а как на что-то хрупкое и бесконечно ценное. Прикосновение было осторожным, почти стыдливым. Юра вздрогнул, и мурашки побежали по спине. Он снова ощутил этот жар вчерашнего поцелуя и доброй улыбки залетного конкурента. Они попытались начать. Это был крах. Отабек, обычно такой уверенный в своей силе, теперь был скован. Его руки дрожали. Он боялся сделать больно, боялся сжать слишком сильно, боялся нарушить хрупкую границу. Юра, в свою очередь, был напряжен как струна. Каждое касание прожигало его насквозь, отвлекая от счёта, от музыки, которую он слышал внутри. Он путал простейшие шаги, его знаменитая координация подвела. — Прости, — пробормотал Алтын, в который раз едва не уронив его на неуклюжем повороте. — Я сам… — сдавленно ответил Юра, когда оказался на полу. Всему был предел, и его выдержки тоже. Играть любовь механической балериной в музыкальной шкатулке — это одно, а чувствовать это кожей и телом — совершенно другое. Они остановились отдышаться. Воздух между ними трепетал, как нагретый асфальт в зной. Но Отабек, уже более уверенный, не убирал руку с его талии. Его взгляд скользнул по юриному смущенному от стыда лицу — по мягким щекам, по влажным от усилия губам. — Ты… ты помнишь, где тут у Мари… этот наклон головы? — голос Отабека дрогнул. А Юра догадывался, что это не про танец. Он тянулся к нему, ища предлог. Юра кивнул, не в силах вымолвить слова. Он медленно, почти не дыша, повторил движение — откинул голову назад, обнажив горло. Доверчивый, ранимый жест влюбившегося так случайно. Их взгляды встретились и сцепились в ту же секунду время замедлилось. Шум города за окном, стук собственных сердец — всё смешалось в один гулкий нарастающий гимн. Отабек неловко, по-мальчишечьи, резко наклонился. А Юра будто случайно инстинктивно отпрянул, но было поздно. Их губы встретились. Это был поцелуй. Неуверенное столкновение случайное, полное испуга и дикого, неконтролируемого тока. Миг, растянувшийся в вечность. Они замерли, прикованные к месту этим внезапным, шокирующим касанием. Первым отпрянул Алтын, словно обжёгшись. Его лицо залила алая краска. — Я не думал, что это так, — ответил он, ощутил электрический импульс, будто их губы могли вырабатывать искры. Плисецкий ощутил то же самое, но не ответил ничего, должно быть, переживал неменьший шок. Он стоял, прижав пальцы к губам. Глаза его бирюзовые были широко распахнуты, в них читался или ужас, или ошеломлённое, потрясённое понимание. Внутри всё перевернулось и замолкло. Весь мир сузился до жгучего отпечатка на губах и до панического, виноватого взгляда этого неуклюжего «Щелкунчика», который только что перевернул всю его вселенную. Остальные часы их репетиции превратились в странный, сладкий и мучительный балаган. Юра изо всех сил, пытаясь вернуть хоть какую-то тень профессионализма, включал на телефоне запись из Большого — Захарову и Лопухова в той самой финальной сцене. — Смотри, — его голос звучал напряженно, он показывал тонким дрожащим пальцем на экран, — видишь, как он ведет? Она отдает вес, но не обвисает. Это партнерство, а не - Но Отабек уже не смотрел на экран. Он смотрел на Юру. На то, как тот говорил, как свет из окна падал на его бледный профиль, как двигались его руки, повторяя па. Восхищение в его глазах сменилось чем-то более темным, более жаждущим. Тем порывом уже нельзя было никак управлять. Юра не перестал думать о его губах. — Покажи мне еще раз, — говорил Отабек, и в его просьбе был не интерес к хореографии, а желание просто продлить момент, когда их руки соприкасаются. Он тянул свои крупные ладони, обхватывая ими Юру, а тот почти стонал от нарастающего бреда. И Юра показывал. Он вставал в позу, стараясь быть строгим и собранным. Но стоило Отабеку приблизиться, чтобы скорректировать движение, воздух снова сгущался. Их пальцы сплетались не так, как должно было быть по схеме, а дольше, нежнее. Взгляды цеплялись, и секунда молчания тянулась вечностью. Репетиции срывались снова и снова. Вместо отточенных линий получались неуклюжие объятия. Вместо четких поддержек — медленные, стыдливые танцы на месте, когда они просто кружились по залу, прижавшись друг к другу, щека к щеке, забыв о музыке, о балете, о злом мире за дверью. Это был первый день, когда у Юры было хорошее настроение, первый день, когда он улыбался. Но и в четверг Отабеку не нашли партнершу, и Юра почти в припрыжку занял место с ним рядом, убедил Лилию Петровну в том, что он справится и покажет фигуристу, как нужно женщин аккуратно таскать. И снова ничего у них не вышло. Вот все хорошо, они даже успевают в музыку, Отабек поднимает Юру в неуверенной поддержке, но, черт, он не удержал равновесия. Оба с грохотом рухнули на полумягкий пол, и вместо того чтобы вскочить, залились смехом — нервным, счастливым, освобождающим. И этот смех перешел в поцелуй. Уже не случайный, а долгий, жадный, полный всего, что они боялись сказать вслух. Они лежали на твердом скрипучем полу, сплетясь руками и ногами, и балетный зал, этот храм аскезы и боли, на мгновение стал их личным, украденным раем. — Мы ничего не репетируем, — прошептал Юра, прижимаясь лбом к его плечу. В его голосе не было упрёка, лишь смущённая констатация факта. — А зачем? — так же тихо ответил Отабек, проводя пальцами по его позвоночнику. — Я и так знаю, что ты — самая красивая Мари на свете. А все эти па… они не про нас.

***

Неделя декабря превратилась в странное двоемирие. С одной стороны — привычный ад. У станка под взглядом ледяной Лилии Петровны они выжимали из себя последнее. Каждое плие, каждое тандемю отзывалось огнем в перетруженных мышцах. Воздух гудел от сдержанных стонов и едкого запаха разогревающей мази. «Крысята», ведомые Артёмом, уже не скрывали своего отношения к Алтыну. На общих занятиях его «случайно» толкали, задевали локтями. Когда он проходил, за его спиной начинали демонстративно сморкаться или покашливать — самый изощрённый балетный свист. Шёпот «продажный» и «бездарь» витал в воздухе, как ядовитый газ. Алтын молча сносил всё, его лицо стало каменной маской, только челюсть иногда нервно подрагивала. Он был старше, умнее этих малолетних чертей и потому терпел всё с отлаженной силой. Но стоило общей репетиции закончиться и Лилии Петровне уйти к распадающемуся кордебалету мышей, как в малом зале разыгрывалась другая пьеса. — Бек, ну подожди, — Алтын целовал его в шею, это вдруг оказалось его любимым местом. Они запирались на ключ, прислоняя к двери стул для верности. И начинался их личный, украденный ритуал. — Вот почему ты не можешь им ответить? Я себя таким идиотом чувствую, когда они над тобой смеются. — Всё в порядке, Юр, они просто дети, — убеждал его Отабек, не расцепляя рук. Плисецкий весь в поту и благородной ярости от унижений его возлюбленного включал телефон. — Показывай своего Цискаридзе. — Смотри, вот здесь у него работа стопы совершенно другая, видишь? — его голос дрожал от смешанных чувств. Потому что Отабек кивал, но смотрел не на экран, а на юрину шею, на вздутую крошечную вену на виске. Он видел не балетного гения, а измученного, прекрасного мальчика, который пытался спасти их общую тайну единственным способом, который знал — через работу. — Покажи мне, — тихо говорил Бек, и в этих словах была не просьба ученика, а мольба влюбленного. И Юра смущенно кивал и показывал. Но его демонстрация превращалась в нечто большее. Его батман становился не отточенным движением, а взмахом крыла уставшей птицы. Его арабеск — не позой, а жестом тоски, протянутым к возлюбленному. Он танцевал для него. Только для него. Вкладывая в каждое движение всю накопившуюся боль, несправедливость и ту дикую, запретную нежность, что распускалась в груди, как ядовитый и прекрасный цветок. И Алтын тоже не выдерживал. Он подходил, и его сильные, неуклюжие для балета руки обнимали это хрупкое, выстраданное совершенство. Они не лезли с поцелуями сразу. Они просто стояли, прижавшись друг к другу, слушая, как бьются их сердца в унисон — учащенно, панически, словно у загнанных зверей, нашедших друг в друге убежище. Потом их губы все же встречались. Уже не случайно, а отчаянно и жадно. Один второй третий поцелуй невинности, перерастающий в поцелуй сообщников, вкусивших запретного плода и не желавших каяться. Они целовались, стоя у зеркала, в котором отражались их сломанные позы, у станка, пахнущего потом их одноклассников, на матах, где несчастный, ненавидимый всеми Алтын часами отрабатывал ненавистные ему па-де-бурре. Юре наконец то стало хоть чуть-чуть хорошо. И когда за дверью раздавался резкий голос Лилии Петровны или ядовитый смех крысят, они вздрагивали и разбегались, пытаясь скрыть дрожь в руках и румянец на щеках. Они зажили на грани, зная, что их наслаждение и первая радость — из стекла, и любое неосторожное движение может разбить его вдребезги. Но пока оно было цел, двое дышали этим воздухом — горьким, опасным и самым сладким на свете.