Щелкунчик

На следующий день в малом зале стояла Лиза Воронцова, явилась-таки, когда Алина в пятый раз убедила ее, что больше Алтын не представляет опасность. Елизаветта была в новой пышной белоснежной пачке, поза девушки выражала подобранность и легкое раздражение. Лилия Петровна, увидев в дверях взволнованного Юру, лишь резко мотнула головой. — Твоя работа здесь закончена, Плисецкий. Воронцова справится. Иди к кордебалету. У них там без тебя каша. — Юра замер на пороге. Его взгляд скользнул по Отабеку, который стоял, опустив глаза, его плечи были напряжены до предела. Их взгляды встретились на секунду — в темных глазах читалась та же пустота, что и у него внутри. Затем фигурист, борясь с собой, отвернулся, чтобы помочь Лизе надеть напульсники. Всё. Конец. Прекрасное закончилось, не успев толком начаться. Юра развернулся и побрел в большой зал, где царил хаос. Кордебалет, лишенный его дисциплинирующего присутствия, действительно рассыпался. Артём что-то кричал, пытаясь построить линию, Паша безуспешно пытался синхронизировать простейший шаг с соседом. — О, смотрите, наш спаситель вернулся! — ехидно крикнул Артём, заметив его. — Отбыл трудовую повинность у Щелкунчика? Плисецкий молча встал на свое место. Он видел свои отражения в зеркалах — десятки бледных, уставших лиц и его такое же померкшее. Он поднял руку, начал первое па, проговорил счет вслух. Его тело выполняло движения на автомате. Тысячи раз отрепетированные, вымученные до идеала батманы, прыжки, пируэты. Он был безупречен, как и всегда прежде. И абсолютно пуст. Он сознательно гасил в себе всякую искру, всякую индивидуальность, растворяясь в общей массе. Быть незаметным было единственным способом выжить. В перерыве, когда все рухнули на пол, запыхавшиеся «крысята» облепили его. — Ну как ты там выдерживал? — присел рядом Паша, его глаза блестели от любопытства и злорадства. — Он же, наверное, тебя по десять раз на пол ронял? — Он тебе хоть платил за моральный ущерб? — фыркнул Саша. — Или Лилия заставляла бесплатно страдать? — Бедный ты наш, — с наигранным сочувствием сказал Артём, хлопая его по плечу. — Настоящий мученик искусства. Учить этого бесталанного болвана… Тебе памятник надо ставить. Юра сидел, сгорбившись, и молча кивал. Он чувствовал себя последним подлецом. Они, его друзья, его «стая», искренне сопереживали ему, ненавидя того, кто, как они думали, сделал ему больно. Они пытались его защитить, отомстить за него. А он… Он предал их всех. Он не был мучеником. Он был добровольным участником того «романтического балагана». Он скучал по тем украденным минутам, по тем прикосновениям, которые сейчас, в этом зале, казались преступлением. — Да ладно, — сипло пробормотал он, отводя взгляд. — Всё нормально. Просто работа. Они хлопали его по спине, подносили ему воду, как раненому солдату, вернувшемуся с передовой. А он смотрел в зеркало на свое отражение — на лицо лжеца, притворяющегося жертвой, и ему хотелось кричать. Но он молчал. Потому что правда была страшнее любой лжи. Правда заключалась в том, что его сердце разрывалось не от обиды, а от того, что по ту сторону стены, в малом зале, другой человек держал за талию не его.

***

Предварительный смотр.

В зале, звучащем даже странно, собрался весь класс. На этот раз к ним пожаловал Никифоров с целой делегацией рассматривающих подростков учителей. Виктор стоял рядом с Лилией Петровной, и они вдвоем наблюдали, как Отабек и Лиза оттанцовывают свою партию. Юра стоял в строю кордебалета, словно пригвожденный к своему месту. Каждое прикосновение Алтына к Лизе, каждый их совместный поворот отзывался в нем тупой, горячей болью. Он видел, как движения фигуриста стали увереннее, пластичнее. В них уже не было той грубой силы, которая была раньше. Появилась плавность, пусть и вымученная, но уже — танец. Когда музыка смолкла, Никифоров первым начал аплодировать. Негромко, но искренне. — Браво, Лилия, — его голос громко прозвучал в зале. — Я не верил, но ты совершила чудо. Из этого Щелкунчика, — он одобрительно хлопнул Отабека по плечу, — ты сделала почти что принца. Прогресс феноменальный. Пластика изменилась до неузнаваемости. Бек, красный и запыхавшийся, смущенно улыбался. Его взгляд на секунду встретился с Плисецким, но Юра тут же отвел глаза. Эти похвалы резали его, как старая холодная бритва, терпеть невозможно. Он вкладывал в Алтына всю свою душу, он терпел его неуклюжие прикосновения, он показывал ему каждое па. А лавры доставались Лилии Петровне и ему самому, этому «Щелкуну», ставшему «почти Принцем». — Спасибо, Витя, — сухо сказала Лилия Петровна, но по ее лицу было видно, что она довольна. — Материал был сложный, но перспективный. — Ещё бы! — Никифоров окинул Отабека оценивающим взглядом чемпиона. — С такой-то силой ног и спины, да с этой новой пластичностью… — Он повернулся к Барановской, понизив голос, но Юра, стоявший неподалеку, услышал. — Знаешь, я думаю, мы заберем его раньше. Полгода — это слишком долго. Сезон-то не ждет. «Кубок Льда» через два месяца, а ему нужно войти в форму, адаптировать всё это на льду. Ещё и четвёртые уже все растерял, нужно наработать. Юра почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Раньше? Никифоров хочет забрать его раньше? Не через полгода. Через два месяца. Может, даже раньше. — Он будет готов, — уверенно сказала балерина. Никифоров кивнул и, проходя мимо Юры, вдруг остановился. — А, наш красавец с идеальной линией, — его взгляд скользнул по Юре без особого интереса, как по удачно подобранному аксессуару. — Твои данные тоже пригодились, я слышал, ты помогал нашему оболтусу. Молодец. Командный дух — это важно. И он пошел дальше. Командный дух? Всё, чем были эти недели для Юры — смятение, боль, запретное влечение, отчаянные поцелуи в пустом зале — для всех остальных было просто проявлением «командного духа». Плисецкий стоял, пока комиссия и педагоги обсуждали детали, и смотрел, как Алтын, сияющий, принимает поздравления. Он сгорал заживо. От зависти — к его успеху, которого он сам же и добился. От ревности — к девушке и его миру, в который ему не было хода. От ясного, беспощадного понимания: он — балетная тень, а Бек — восходящая звезда большого спорта. Их миры не просто разные. Они неравны.

***

Они стояли в пустом кабинете Лилии Петровны. Папки с партитурами, пожелтевшие фотографии на стенах, запах пыли и старого паркета. Никифоров, отбросив светские манеры, говорил жестко и по делу. — Лилия, отдай мне Юру своего, — попросил Никифоров, когда снова отметил взглядом характер репетиции Плисецкого. — Он тут у тебя сгниет. Ты сама видишь — данные блеск, а в кордебалете его держишь. Зарываешь талант в землю. Лилия Петровна сидела за столом, неподвижная, как истукан. Пальцы сжаты вокруг старой фарфоровой чашки. — Он — балетный, Витя. С малолетства тут. Тысячи часов у станка. Ты хочешь все это вырвать с корнем? Сломать его? — Я не ломаю, я перепрофилирую! — Никифоров позеленел. Он открыто никому не скажет. — На льду его пластика будет как у божества. Ему пятнадцать — время еще есть перестроиться. Через год он уже будет делать то, что другие не могут и за десять лет. — Перестроиться? — она усмехнулась, коротко и сухо. — Его мышцы, его выворотность, его шаг — все заточено под классику. Ты его на коньки поставишь — он либо надорвется, либо будет выглядеть калекой. Ты погубишь его. — Он сильный! — настаивал Виктор. — А главное — голодный. Голодный до сцены, до признания. Я это в его глазах вижу. Ты ему этого здесь не дашь. — Никифоров, твой лед — это цирк. Временный, жестокий. Съездил на пару чемпионатов, получил травму — и всё, конец. А балет — это навсегда. — Навсегда? — чемпион язвительно фыркнул. — Скажи это своим тридцатилетним пенсионерам с разрушенными суставами. Я ему дам реальные деньги. Славу. Его лицо на всех каналах в моем шоу! Я ставлю балет на льду — это будет фурор. А что ты ему дашь? Роль Тени в «Баядерке» в пятьдесят лет? — Он помолчал, давая словам впитаться. — Он никогда от меня не уйдёт. По собственной воли никогда не перебежит, — отчеканила Лилия. — Он не перебежит, Лиль. Он сбежит. От этой вашей казармы, от вечного голода, от твоих криков. И ты ничего не сможешь сделать. — Лилия Петровна медленно поднялась. Ее лицо было бледным и каменным. — Он мой ученик. И он никуда не уйдет. Потому что он — артист балета. А вы, фигуристы, — просто культуристы. Вы не понимаете, что такое служение сцене. Вы понимаете только победы да медали. Теперь выйди из моего кабинета, Витя. — Никифоров постоял секунду, оценивая ее непоколебимость. Плечи его опустились. Он понял, что не сломит ее. — Твоя ошибка, Лилия. Ты портишь хорошее, что у тебя есть. В нем есть искра, он может стать лучшим. А ты губишь это ради своих принципов. — Он развернулся и вышел, хлопнув дверью. Хруст купюр мучал его уже несколько недель. Сколько можно заработать на подростке? Лилия Петровна осталась одна. Она подошла к окну, глядя на темный двор училища. Ее рука сжала подоконник так, что побелели костяшки. Она не сомневалась в своей правоте. Но впервые за долгие годы ей было страшно. Страшно, что этот наглый фигурист может оказаться прав. И ее лучший, самый зашуганный ученик, в конце концов, сбежит.

***

Никифоров припер его к стене в пустом хореографическом классе. Буквально. Он вошел, закрыл дверь и, не тратя времени на предисловия, выложил козыри. — Мне нужно новое лицо фигурного катания. Русское. — Юра видел в отражении у противоположной стены свои белые волосы, светло-зеоеные глаза и тонкий нос… Русское. — Что ты знаешь о любви иностранцев к России? — Виктор, его кумир, спустившийся к земле, вытащил его из толпы крысят и не дал даже секунды на сопротивление. — Зиму, водку и черную икру. — Прижатый к станку юра вздыхал, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Неправильно, сейчас все в Азии сходят с ума по русскому балету. Я видел, как ты выступал сегодня. Лучший среди лучших. Тебе тут не место. — Юра не верил его словам, неужели сам Виктор Никифоров отметил его на этой репетиции? — Тот, кто спрашивал о тебе из Большого, был прав. Ты еще мал, но уже будущий премьер. В потенциале. Здесь, — он презрительно махнул рукой, — тебя сожрут. А у меня… У меня ты будешь звездой. Единственным и неповторимым. Танцором, покорившим лед. Это совершит фурор. Тройной аксель станет нашей фишкой, пока эти дураки гонятся за пятерными, мы вернемся к классике. Юра сглотнул. Он видел это в отражении: себя на подиуме с самоя блестящей золотой медалью. Ярко, как в кино. Огни, овации, его имя на афишах. Избавление от вечного чувства голода и недовольства Лилей Петровной. Он может стать фигуристом? Таким как Отабек?.. Нет. — Я… Я не могу, — прошептал он. — Я балетный и я старый. Мне пятнадцать, это уже поздно. Я не могу стать фигуристом. — Но он знал Алтын, начал невовремя… Ему было 13, это по меркам фигурного катания поздно, точно не пятнадцать. Виктор закатил глаза, отвернулся и гневно вздохнул, пересчитывая портреты на стене от десяти к одному и снова от одного до десяти. Выпустил пар, расслабился и снова обернулся с милой улыбкой. — Ладно, забудем про спорт. Про сборные и тройные аксели, — Виктор сделал вымученную паузу, наблюдая недовольство собой в глазах Юры, давая словам проникнуть глубже. — У меня другое предложение. Ледовое шоу. Мое шоу. Мне нужен главный герой. Не прыгун, не вертун. Артист. Тот, ради кого зал будет замирать… и платить по триста долларов за билет. Он шагнул ближе. — Я видел, как на тебя смотрели из Большого. Ты — их потенциальный премьер. Представляешь, какой шум вызовет новость, что ты, воспитанник Лили, лучший в своем выпуске, перешел на лед? Это будет бомба. Ты будешь единственным в своем роде. Звездой. Не одним из двадцати придворных крысинной королевы. Юра поднял на него глаза. В них не было восторга. Только усталая печаль. — Я не умею кататься, — тихо сказал он. Это был не отказ, а констатация факта. — И триста долларов за билет, вы серьезно? — Научишься. С твоими данными я тебя за три дня на лед поставлю. Я выплавлю из тебя такого артиста! Мало не покажется. Ты будешь не кататься, ты будешь летать. А деньги… — Никифоров усмехнулся, — о таких деньгах ты даже не мечтал. Твоя семья, твой дед… Ты сможешь все им дать. Сразу. И вот оно. Искушение, одетое в самые разумные одежды. Не спорт, где его сломают. Искусство. Слава. Большая сцена. Деньги. Все, чего ему так не хватало. Даже возможности. Виктор, что носился за Отабеком, был согласен переключить свой фокус внимания на Юру, потому что правда видел в нем премьера большого театра. Но это все была сладкая ложь. Юра посмотрел куда-то мимо Виктора, в стену, будто пытаясь найти там ответ. — Нет, — выдохнул он. — Что? — Виктор усмехнулся, будто не слыша ответ, на самом деле он не понял, как ему могли отказать после таких щедрых предложений. — Я не могу, — голос Юры был ровным, но в нем слышалась сталь. — Я… Я здесь. Я столько лет… Я каждый день… Это мое место. В первом ряду. Я его выгрыз. — Он говорил не крича, почти шепотом, но каждое слово давалось ему с огромным трудом, будто он отрывал его от самого сердца. — Есть другие мальчики, — продолжил Юра, и в его тоне слышалось что-то жалкое. — Саша… У него отличный прыжок. Или Паша… Он очень пластичный. Они согласятся. Они будут рады. Виктор смотрел на него с нескрываемым изумлением. Он предлагал этому зашуганному юнцу билет в другую галактику, а тот отказывался и предлагал ему каких-то других, заурядных мальчишек. — Ты не понимаешь, о чем говоришь, — холодно сказал кумир. — Я прошу тебя, прошу уникальность. Тебя. Другие мне не нужны. — А мне не нужен лед, — тихо, но четко ответил Юра. — Мне жалко вас… — он запнулся. — Жалко? Кого? — Никифоров нахмурился, когда Юра посмотрел прямо на него, и в его глазах была такая взрослая, бездонная грусть, что фигурист на мгновение смутился. — Мне жалко Отабека. Его таскают. Как вещь. Из зала в зал. Ради медалей. А вы хотите и меня так же. Я не вещь. И я не звезда. Я… крысеныш. И, наверное, мне тут и место. Он повернулся и медленно пошел прочь, оставив Никифорова в полном недоумении. Не было гнева, не было истерики. Была только тихая, окончательная капитуляция перед самим собой. Он отстоял свое право быть никем в своем маленьком, жестоком мире, потому что этот мир был его. Пусть одинокое и голодное, но это было его место. И мысль о том, чтобы стать разменной монетой в чужой игре, пусть даже позолоченной, была для Юры невыносима. Он смирился с ролью тени, лишь бы не быть марионеткой. Ему нужно было поговорить с Отабеком срочно, иначе он потеряется в своих ощущениях и даст слабину… Точно даст.