Щелкунчик

Юра проснулся оттого, что не узнал потолок. Не низкий, треснувший потолок его комнаты в дедушкиной квартире, а ровные матовые панели. Воздух пахнет не вареными яйцами и котом, а дорогим кондиционером и чужим, но приятным одеколоном. Он лежал неподвижно, боясь шелохнуться, слушая ровное дыхание Беки рядом. Потом его глаза привыкли к полумраку, и он начал разглядывать комнату. Стильная, почти бездушная модная мебель. На стеллаже, прибитом намертво к стене, — пара тяжелых спортивных коньков, не для показухи, настоящие. В такие его хотел нарядить Виктор? Еще хуже, чем в девочковы пуанты. Те хотя бы свиду нежные, этими же лезвиями можно убить. От них веяло холодом больших арен и серьезной работы, звонкими медалями. У Отабека должно быть их много. Рядом — нелепый, трогательный контраст: толпа плюшевых медведей, закиданных Отабеку, видимо, восторженными фанатами. Юра видел пару выступлений Алтына на чемпионатах, его закидывали медведями, это его фишка. Ему нравились плюшевые, потому многие из них все равно перекочевали на съемную квартиру. Он продолжил разглядывать комнату в полумраке ночи, и его взгляд приковал ящичек на прикроватной тумбочке… Юра старался аккуратно приподняться на локте. Он с жадностью вгляделся в этот ящичек, что вблизи оказался музыкальной шкатулкой. Старинная, из светлого дерева, с зеркальным основанием. Юра попробовал открыть ее. Внутри, на крошечной подставке, стояла фигурка балерины. Механизм щелкнул, и полилась та самая мелодия — «Танец феи Драже» из «Щелкунчика». Бека во сне ворочался, его рука легла ему на грудь, и Юра вздрогнул, захлопывая шкатулку, чтобы не разбудить любимого. Как только Алтын успокоился, Юра фыркнул. Горько, тихо. Щелкунчик. Это ведь не просто злая выдумка Артёма. Это прозвище прилипло к нему намертво, будто сама судьба подшутила. — Ты чего? — Сиплый, сонный голос прозвучал рядом. Отабек все же проснулся. Он смотрел на него сквозь темноту, его рука лежала на юриной груди, тяжелая и теплая, медленно спускалась ниже без похоти, с нежностью. — Шкатулка, — прошептал Юра. — Ирония судьбы. Ты и правда Щелкунчик. — Бека тоже приподнялся, повернулся, щелкнул крошечным рычажком на шкатулке и снова открыл ее, показывая Юре во всей красе искусную работу мастера. Музыка снова полилась, напоминая Юре о трудных репетициях, что ждут его в понедельник. — Мама подарила. Говорила: «Будешь как Щелкунчик, сильный, и найдёшь свою принцессу». — Он хмыкнул. — Не угадала. Хотя… Вообще-то, нашёл. — Он обнял Юру крепче, прижавшись лицом к его шее. — Оторвись от всего. На выходные. Выключи телефон. Пожалуйста. Просто побудем тут. Потюленимся? Юра кивнул, чувствуя, как по его спине разливается тепло. Он достал свой потрепанный телефон, зашел в мессенджер к деду. «Задержусь у друга. Всё хорошо».

«Хорошо, Юрочка. Береги себя».

Ответ пришел почти мгновенно. Просто. Без лишних вопросов. Эта безусловная поддержка резанула больнее любой истерики. Дедушка во всем Юру поддержит и ничего не попросит взамен. Они лежали, влюбленно сплетясь, как два корня, пытаясь не думать о том, что за стенами этой квартиры их ждут два разных, несовместимых мира. Потом, когда песня проиграла, Отабек потянул его на балкон. Ночь была холодной и ясной. Они стояли, накинув плед с кровати на плечи, куря, глядя на огни большого города, который принадлежал им ровно настолько, насколько они позволяли себе забыть о реальности. Дым смешивался с паром от дыхания, уносясь в черное небо. — Я никуда не денусь, пока мы тут, — тихо сказал Бека, глядя на тлеющий кончик сигареты. — Ни на лед, ни на сборы. Я тут. Юра знал, что это неправда. Временная, сладкая ложь. Но он позволил себе в нее поверить. Хотя бы на эти выходные. Он прикоснулся пальцами к шкатулке, что взял с собой. Балеринка замерла в изящном арабеске. За стеклом, в своем идеальном, вечном танце. Прямо как он сам.

***

Суббота была вычеркнута из реальности. Они готовили завтрак вместе, и Отабек, оказывалось, умел делать идеальные сырники. — Нужный каждому спортсмену процент белка и кальция! — Он залил сырники смородиновым вареньем и между сладкими ложками целовал Юру. Они смотрели старые фильмы, валяясь на диване, и Юра впервые за долгие годы позволил себе просто лежать, чувствуя чье-то теплое дыхание у себя в волосах. Они даже потанцевали дурацкий танец под какую-то популярную песню на кухне, и это было смешнее и прекраснее любого па-де-де. Все было до безобразия хорошо. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Вечером Отабек предложил заказать какую-то ужасно вредную, но безумно вкусную еду — острые крылья, картошку фри с сырным соусом. Ели прямо из коробок, сидя на полу в гостиной перед телевизором, что транслировал распопулярнеый фильм из онлайн кинотеатра. Юра снова лез целоваться, облизывая губы Алтына. Между ними все было наконец-то хорошо. И вот, заедая острое чем-то сладким, Юра, сам не зная зачем, проронил: — Никифоров звал меня. В свое ледовое шоу. — Тишина повисла густая и тягучая. Бека перестал жевать. Он не смотрел на Юру, уставившись в свой контейнер. — Я так и думал, — его голос прозвучал глухо. — Он не отступится. Он в тебе почуял золотую жилу. — Он сказал, я буду звездой, — тихо добавил Плисецкий, чувствуя, как разрушает эту хрупкую идиллию, но не в силах остановиться. — Мы могли бы… быть рядом на льду. Ты — в спорте, я — на соседней арене. — Алтын резко отодвинул коробку. Она с грохотом упала на пол. — Рядом? — Он засмеялся, и в его смехе не было ни капли веселья. — Он превратит тебя в свою копию. В раскрученный бренд, в конфетку для толпы. Ты думаешь, это шанс? Это худший из концов. Хуже, чем если бы ты просто остался в своем кордебалете. — Но я отказался! — Возразил Юра, и в его голосе впервые прозвучал протест. — Я сказал ему «нет»! — Потому что ты не понимаешь! — Алтын встал, его тень накрыла Плисецкого. — Шоу на льду — это не спорт. Это цирк. Там сожрут твою индивидуальность, твой танец, все, что в тебе есть. Пережуют и выплюнут в виде милой феерии для домохозяек. Ты станешь разменной монетой, Юр. Однодневкой. И после этого… — Он сделал паузу, и его голос дрогнул. — После этого ты никогда не сможешь вернуться в балет. Никогда. Твой класс, твои учителя — они презирают это. А в большом спорте для тебя места нет. Ты окажешься в подвешенном состоянии. Юра смотрел на него снизу вверх, и его собственные сомнения, которые он тщательно прятал, вырвались наружу. Да, он думал, что это шанс. Шанс быть рядом, шанс вырваться. Но Бека видел на три шага вперед. Он видел пропасть, прикрытую блестками. — Я не хочу, чтобы ты стал этим, — тихо, почти умоляюще, сказал возлюбленный. — Ты… ты как она, — он указал на их ставшей за день любимой музыкальную шкатулку. — Совершенная, хрупкая… А они сделают из тебя дешевую пластиковую игрушку на батарейках. — Они замолчали. Сладкий вкус ужина стал отдавать горечью. Идиллия рассыпалась, как карточный домик, и из-под нее показалось их старое, неизменное горе — предстоящая разлука. Они не кричали больше. Не спорили. Они просто сидели в звенящей тишине, которую не могла заполнить даже музыка из шкатулки. Оба понимали — компромисса нет. Их миры были не просто разными. Они были враждебными друг другу. Потом Бека опустился рядом на пол. Он не обнял Юру, просто не нашел мужества. Он просто взял его руку в свою и сжал так крепко, будто пытался удержать от падения.

***

Понедельник ворвался в жизнь ледяным душем. Свинцовое небо за окнами зала идеально соответствовало настроению. Перед уроком — обязательное взвешивание. Юра стоял босиком на холодных весах, глядя в стену, стараясь не думать о сырниках, о сладком соусе, о тепле чужой квартиры. Стрелка качнулась, замерла. Всего на двести грамм. Ничего. Пустяк. Но для Лилии Петровны это был не пустяк. Ее взгляд, холодный и острый, как шило, впился в него. — Набрал, — констатировала она, и в этом одном слове прозвучал приговор. — Расслабился? Подумал, уже всё, можно жиреть? Или на диете фигуристов сидишь? У них, я слышала, мясо жрут килограммами. — Она не кричала. Еще нет. Но каждый ее шипящий звук больнее ударял по нервам, чем крик. Урок стал продолжением казни. Каждое его движение было неправильным. — Плисецкий! Позвоночник! У тебя там арматура вместо позвонков? Согни его! Ты не солдат на параде! — Ее трость, которую она использовала крайне редко для указаний, со щелчком ударила его по задней поверхности бедра, прямо по напряженной мышце. Больно. Унизительно. — Голова! Куда уставился? В потолок молишься? Взгляд в пол! Ты что, король, чтобы смотреть на всех свысока? — Она подошла вплотную, ее лицо было в сантиметре от его. — Чувствуешь? — прошипела она так, что слышал только он. — Чувствуешь, как эта дрянь, — она ткнула пальцем ему в живот, — тянет тебя вниз? Как она делает тебя тяжелым, уродливым, обычным? Он пытался дышать, стараясь не выдать дрожь. Он знал, что это не про двести грамм. Это про Никифорова. Это про ее страх. Она видела, как на него смотрят из другого мира, и она решила выжечь саму возможность этого побега. Барановская ломала его, чтобы доказать себе и ему, что он никуда не годен. Что он — ее собственность. Ее неудачный, но все же лучший проект, который она скорее сломает, чем отдаст. — Руки! — ее голос сорвался наконец на крик. — Кто тебе сказал, что твои руки должны висеть, как плети? Ты танцуешь или пашешь на поле? — Лилия схватила его за запястье, ее пальцы впились в сухожилия, и с силой вывернула руку, заставляя принять «правильную» позицию. Боль пронзила до локтя. — Вот. Запомни. Это — твое слабое место. Твоя форма. И никуда ты из нее не денешься. Он стоял покорный, с глазами, полными не боли даже, а тяжелой, безысходной тоски. Вчера он был человеком. Кем-то любимым. Сегодня он снова был мясом. Глиной. Никчемным куском плоти, который заставили ненавидеть самую малость нормальности — те самые двести грамм, что напоминали ему, что он может быть живым. А не просто тенью у станка. Заслужил. Он и вправду на мгновение захотел сбежать. И теперь расплачивался за эту мысленную измену.

***

Раздевалка после урока была похожа на душную клетку. Воздух спертый, пропитанный болью и потом. Юра молча снимал футболку, чувствуя, как каждое движение отзывается свежей болью в мышцах, где остались следы от трости Лилии Петровны. Все его тело покрыто метками страсти Алтына, и их невозможно ничем скрыть, они приковали всеобщее внимание. — Ну что, звезда? Где пропадал все выходные? — Его стыдливое молчание прервал Саша. Он сел рядом на скамейке и тронул пальцем засос на груди, тот, что никто не видел под одеждой. Его глаза блестели любопытством и злорадством. — Телефон выключен, я писал тебе триста раз. Мне донесли, что ты ушел в субботу с Щелкуном, правда? — Он толкнул Юру локтем в ребра. Тот ничего не ответил, просто потянулся вниз к окровавленным после репетиции ногам. Но Саша не отставал. — И что это Никифоров к тебе липнет? Два раза уже внимание акцентирует. Предлагает что-то? — Он понизил голос, и вокруг них сомкнулось кольцо заинтересованных лиц. — Хочет переманить? В свое шоу? Или в профспорт? Хотя ты уже так стар. — Юра закрыл глаза. Он был слишком измотан, слишком опустошен, чтобы лгать. Голод сводил желудок спазмами, а в ушах все еще стоял ядовитый шепот Лилии Петровны. Ему хотелось просто выговориться. Выплюнуть этот ком. — Да, — тихо сказал он, глядя в пол. — Предлагал. Шоу на льду. Говорил, я буду звездой. — В раздевалке на секунду воцарилась тишина, а потом ее разорвал свист Артёма. — Во дает! Нашего Юрочку да в фигуристы! — Он засмеялся, но в смехе не было веселья. — И что, соглашаешься? Будешь в блестках перед кривозубым быдлом прыгать кваксели? — Нет, — так же тихо ответил Юра, закрывая глаза руками. — Я отказался. — О-о-о, скромник! — Протянул Саша, и его голос зазвенел фальшивым восхищением. — Великий Никифоров лично зовет, а наш Юрочка — отказывается. Не по чину, да? Или уже договорились о чем-то большем, как ты договариваешься с мужиками? Плисецкий почувствовал, как по спине бегут мурашки. Они не понимали, что Юра бы никогда с Виктором никогда-никогда. Он слишком много даёт, чтобы просить место под солнцем. Он любил только Беку и стыдился этой любви. Парни же слышали в его словах только хвастовство. — Я не хвастаюсь, — пробормотал он. — Я просто… Он просто предложил. — А с Щелкунчиком нашим что? — Встрял Паша, его глаза сузились. — Ты с ним вроде как подружился, да? Он же там, в этой тусовке фигуристской. Это он тебя свел с Никифоровым, сам попользовал и отдал старшему? Мысль о Беке заставила Юру вздрогнуть. «Попользовал?» Так теперь у балетников называется первая искренняя любовь? Юра хотел защитить его, защитить их хрупкую тайну. — Нет. С чего ты взял! Я никогда! Мы просто… общаемся иногда. Он не такой, как вы думаете! — Этой фразы было достаточно. Артём фыркнул. — Общаетесь? Это как? Он тебе деньги за репетиции платит? Или вы правда по-другому «общаетесь»? — Вокруг раздались сдержанные смешки. Юра почувствовал, как горит лицо. Он пытался быть осторожным, но каждое его слово рыло для него яму глубже. — Оставьте его, — Тихо сказал он, уже почти умоляя. — Просто оставьте. Но было поздно. Он признался в самом главном — в том, что его заметили. Что у него был шанс, которого не было ни у кого из них. И что у него есть какая-то особая связь с тем, кого они все презирали. В их глазах он был уже не жертвой обстоятельств, а выскочкой и предателем, который водит дружбу с врагом и тайно отказывает их общему кумиру. Он поспешно оделся и вышел, оставив за спиной гул голосов, полных зависти, недоверия и злорадства. Он не обернулся, но знал — он только что собственными руками засыпал себя землей в этом маленьком жестоком мире. Неделя тишины. Она началась утром во вторник. Юра проснулся в квартире с дедом, в его голове созрело четкое холодное решение… Глубоко внутри, как будто проглотил кусок льда. Это было проще. Так было проще для них обоих. На уроке классики он видел, как Алтын под руку с Лизой все равно смотрит на него — вопрошающе, растерянно. Юра делал вид, что не замечает. Он уткнулся в разметку пола, в собственные руки у станка, куда угодно, только бы не встретиться с этими глазами. На перерыве, когда Лилия запрещала присаживаться на пол и опираться руками о колени, Алтын перехватил его в коридоре. — Юр, скажи, что случилось? — Его голос был тихим, но в нем слышалась паника. В ответ просто покачал головой и прошел мимо, не сказав ни слова. Он чувствовал, как за его спиной нарастает волна недоумения и боли, но он шел вперед, как автомат. Решение было принято. Плисецкий снова сделал себя невидимым. Не тем ярким, вызывающим павлином, каким был на показе, а серой тенью. Он выполнял все, что говорила Лилия Петровна, с пугающей, безжизненной точностью. Он не спорил, не протестовал, не пытался вложить в танец душу. Он стал идеальным подданным крысиной королевы. И это, как ни парадоксально, немного успокоило их гневную приму. Он снова вернулся к своему старому, испытанному способу заглушать боль — голоду. Он не просто мало ел. Он почти не ел, размазывал кашу по тарелке и выливал теплый чай в раковину. Чувство пустоты в желудке стало фоном, белым шумом, заглушающим более страшную пустоту в груди. Легкое головокружение после восьми часов у станка было предпочтительнее острой боли в сердце, когда он видел, как возлюбленный уходит после уроков один, с опущенными плечами. Он видел его один раз в их прокуренном углу у сквера. Там им было хорошо прежде. Алтын стоял, курил и смотрел на него через двор. Всего пара шагов в его объятия, и есть перехочется. Пара затяжек — и тишина наступит в голове. Алтын — его спасение. Но Юра все равно отвернулся и пошел в другую сторону. Это была добровольная ампутация. Он отрубал часть себя, чтобы не чувствовать, как ее будут отрывать позже, медленно и мучительно. Лучше пережить это расставание сейчас, в тишине и одиночестве, чем тянуть до конца декабря, обманывая себя призрачной надеждой. Перетерпеть лучше, чем смотреть, как их растопчет чужая жестокая реальность — самолеты, кубок льда, сборы, чемпионат мира, лед, на котором ему не было места. И олимпийские игры. Он ложился спать с ощущением ледяного кома под ребрами. Алтын изъездил его своей любовью, и так хотелось в неё вернуться. Юра просыпался с этим же противным ощущением. Мир сузился до боли в мышцах, гула голода в ушах и тяжелой, беззвучной печали, которую он носил в себе, как ледяное сердце.