Признание (Братья Константинос. Книга 2)

Куинн Пока я еду знакомым маршрутом в город, с каждой секундой убеждаюсь, что мой план - единственно правильный. Более, чем правильный. Финал будет именно таким – логичным и неизбежным. Монотонное движение машины и мелькающие в свете фар дорожные знаки помогают мне успокоиться. Руки перестают дрожать. Из памяти исчезает взгляд Виталия, полный злости и боли от моего предательства. Я не хочу больше видеть его таким. Поэтому холодную, безмолвную компанию мне теперь составляют дорожные знаки, фары, прорезающие ночь, и шесть стволов на пассажирском сиденье. Кажется, я никогда ещё не был так уверен в том, что делаю. Я бы даже сказал, что испытываю облегчение. Сейчас два часа ночи, и Бостон засыпает. Будний день, машин очень мало. Добраться до места назначения удаётся быстро. Неспешно проезжаю мимо кирпичного здания клуба ДиМаджио, высматривая знакомые машины на парковке. Одна. Две. И много других. Ожидаемо. Время закрытия заведения для «обычной» публики - условность. Для «привилегированных» клиентов клуб работает всю ночь. Всё решают положение и деньги. Делаю круг и паркуюсь на тёмной улице в нескольких кварталах от цели. В клубе есть тайный вход «для своих», оставшийся ещё со времён сухого закона. Если постучать нужным кодом – мне откроют. Вот там и начну. Сначала по-тихому уберу охранника у двери. Не испытываю ни малейшего волнения, подобное я делал не раз. Агент Коэн был прав насчёт меня. Шансов стать «примерным гражданином» у меня никогда не было. Я тщательно перепроверяю все пистолеты, прежде чем убрать их по местам. Два на груди, по одному на каждом боку, по одному на каждом бедре. Ножи за спиной. Выхожу из машины. Блокирую двери, по привычке кладу ключи в карман, хотя они мне больше не понадобятся. Привычки – забавная штука. Делай, что всегда делал, и ни о чем не беспокойся. Закрывай за собой двери. Лги. Убивай. Хорони любовь глубоко внутри, чтобы пережить боль. Притворяйся, что тебе ничего не нужно, пока сам в это не поверишь. Сегодня ночью все мои привычки собрались вместе и окружили меня, укутывая в саван. Пока я бреду по тёмной улице в одиночестве, мной овладевают мрачные мысли. Я им не сопротивляюсь, какая уже, к черту, разница? Одно я знаю точно: стоит мне почувствовать боль и испытать насилие, как я тут же переключусь. И Виталия не будет рядом, чтобы превратить боль в удовольствие и облегчить моё состояние, заставив подчиниться. Меня вдруг охватывает нервная дрожь так, что приходится остановиться и опереться о стену здания. Сколько я стою – не знаю, время как будто исчезло. За тенями, что прячут меня, в свете тусклых фонарей проносится несколько машин. Мое зрение расфокусировано, просто ощущаю, что где-то там, за гранью моих мыслей, за пределами оцепеневшего сознания город продолжает жить своей жизнью. Где-то впереди хлопает дверца машины, и в моей памяти тоже будто открывается дверь, впуская воспоминание, которое я меньше всего ждал. Конечно же, о Виталии. Он, пьяный, прислоняется ко мне на ступеньках крыльца, где мы сидим вечером после похорон Нонны Марии. Я неуверенно обнимаю его, одурманенный прикосновениями, на которые не имею права. Он говорит: «Спасибо, что позволил ей полюбить тебя. Ей это было нужно». А потом я тоже напиваюсь, и больше ничего не помню. Дойдя до провала в памяти, я, наконец, отталкиваюсь от стены и иду дальше. Примерно в квартале от себя вижу силуэт идущего впереди человека, и мозг сразу же услужливо подкидывает образ Виталия. Неужели в каждом встречном я буду теперь видеть его осанку и грацию хищника, выслеживающего добычу? От охватившего меня наваждения я теряю осторожность, и когда фигура оборачивается – я оказываюсь стоящим на виду со всем своим оружием. Фигура говорит голосом Виталия: - Что за пиздец! Я замираю. Человек, явно разозлённый, бросается на меня. Мой сбитый с толку мозг не может отличить видение от реальности, пока он не хватает меня за ремень кобуры на груди. Он трясет меня и орёт в лицо: - Ты ебанулся, Куинн, что ты творишь? – и тогда я, наконец, делаю вдох и понимаю, что это реальность. В свете уличных фонарей его суровое лицо кажется вырезанным из камня: тени очерчивают скулы и нос, глаза – чёрные впадины. Опешив от неожиданности, я совершенно не сопротивляюсь, когда он тащит меня с тротуара в темный переулок и прижимает меня к кирпичной стене, положив ладонь мне на грудь. Другой рукой достает телефон, нажимает вызов и говорит собеседнику: - Я его поймал, держись в стороне. Моё сердце колотится под его рукой. Странное ощущение - будто кровь возвращается в моё тело, и я оживаю. Виталий убирает телефон, а я обеими руками накрываю его ладонь на своей груди. Свободной рукой Виталий сжимает мои кисти и вдавливает наши руки в мою грудь. Пистолеты больно впиваются в ребра. - Что ты творишь? - спрашивает Виталий дрожащим голосом. – Куинн, какого хрена? Я не могу ответить. Меня тоже бьёт дрожь, и ощущение нереальности происходящего возвращается. Почему он здесь? - Куинн, - выдыхает он, наклоняясь ближе и прижимаясь ко мне лбом. - Нет. И мы стоим, пока наше дыхание не выравнивается. А потом Виталий тихо спрашивает: - Зачем? Он больше не спрашивает, что я делаю, он и так прекрасно понял, мой план очевиден. - Я хотел… я должен был… - я с трудом подбираю слова. Всё, что казалось таким простым и очевидным, вдруг стало невозможно озвучить. – Я решил, что это единственное, что я могу сделать для тебя. Он со свистом втягивает воздух, к нему возвращается злость, и прежде, чем он перебьет меня, я добавляю: - Так будет правильно. Я всё исправлю. - Так ты ничего не исправишь! - Виталий отшатывается от меня. - Ты просто убьёшь себя! - И их. - Да насрать, Куинн! Ты думаешь, мне вообще до этого есть дело? Думаешь, мне на них не плевать? Он вновь наваливается на меня и начинает дергать ремни на груди. - Быстро снимай с себя это дерьмо! - он шарит руками и сердито бормочет себе под нос. - Да где же, мать твою, эта грёбаная пряжка? Он находит застёжку, справляется с ней, но есть ещё две. Нащупывает и расстегивает их. Отрывает меня от стены, сдергивает нагрудную портупею и бросает её к ногам. Я чувствую себя странно и, покачиваясь, сам опираюсь о стену. Не понимаю, что происходит. Виталий расстегивает пряжки на моих бёдрах, снимает поясной ремень и стягивает с меня всю оставшуюся амуницию. Мне кажется, что он снял с меня не просто оружие, а всю защитную броню. Кожу. И я стою перед ним совершенно беззащитный. Он хватает меня за подбородок и заставляет посмотреть в глаза. - Ты никогда, слышишь, никогда больше не посмеешь учудить ничего подобного. Мне плевать, насколько ты злишься на меня или насколько я злюсь на тебя. Твоё желание погубить себя – единственное, что я никогда не смогу тебе простить. Ты меня понимаешь? В том-то и дело, что нет. Я вообще ничего не понимаю. - Ты же знаешь, что я сделал, - говорю я. Я отдал ему флешку, он же всё видел. Меня и Алессо в постели – как мы обнимаемся, трахаемся, разговариваем. Он слышал, как я вытянул из Алессо сведения о каком-то конкуренте, убийство которого он запланировал. На другой записи – сцена убийства. Неопровержимые доказательства, губительные не только для Алессо, но и для меня. Я перерезал жертве сухожилия, чтобы он не смог убежать. Я облегчил убийство. А потом помог скрыть тело. Также на флешке была аудиозапись предложения Гэвино Ди Маджио, которое он мне сделал. Не просто деньги в обмен на смерть Виталия, а место в организации ДиМаджио. - Да, я знаю, что ты сделал, - подтверждает Виталий, а я закрываю глаза при мысли о том, что это перестало быть тайной. Я не хотел, чтобы он узнал это, пока я жив. Хранил флешку в доступном месте, будучи уверенным, что ее найдут, когда будут убирать комнату после моей смерти. Я хотел, чтобы у Виталия было оружие против ДиМаджио, но я не был готов отдать ему флешку при жизни, потому что это уничтожило бы и меня. Это мерзкое маленькое хранилище информации два года оберегало меня от возмездия ДиМаджио, и было бомбой замедленного действия, готовой разрушить то, за что я цеплялся отчаяннее, чем за собственную жизнь - возможность быть рядом с Виталием. Он стоит рядом, а я едва могу дышать – мои легкие словно сжал тесный железный обруч. - Я знаю, что ты сделал, - повторяет Виталий, - но мне потребовалось время, чтобы, наконец, разобраться во всём. Я понял одно - ты выбрал меня. Но не знаю, Куинн, почему. - Потому что… - правда, которую я так долго хранил в себе, вертится у меня на языке, но я забыл, как произносятся эти слова. - Я люблю тебя, - наконец выдавливаю я, и эта фраза открывает шлюзы. Слова льются из меня потоком. - Люблю давно. С тех пор, как впервые увидел тебя. Я влюбился с первой же секунды нашего знакомства и, чёрт возьми, продолжаю влюбляться ещё сильнее. - Куинн... - Я спас свою жалкую жизнь этой флешкой. Я прятал её от тебя, хотя ты мог бы использовать сохраненную на ней информацию. Я жил в твоем доме под ложным предлогом… - Под каким ещё ложным предлогом? - Я лгал тебе! Что тут неясного? - Ты преследовал какую-то другую цель, кроме как быть моим телохранителем? - Просто… хотел быть рядом… - я не понимаю, к чему он клонит. - Это не ложный предлог, Куинн. Если бы ты всё это время действительно планировал меня убить – вот тогда это был бы ложный предлог. Между прочим, у тебя было предостаточно возможностей это сделать. Вместо этого ты столько раз спасал мне жизнь, что пальцев не хватит пересчитать. Не было никакого ложного предлога. Моё замешательство перерастает в раздражение. - Я не умею так хорошо обращаться со словами, как ты! Я, блядь, не знаю, как объяснить! - Тогда давай я объясню, а ты поправь, если я ошибаюсь. Ты взял заказ на меня ещё до того, как мы познакомились. А когда передумал его выполнять, ДиМаджио прислали замену, ты это понял и остановил киллера - это был первый раз, когда ты спас мне жизнь. Тогда ты ещё работал вышибалой в «Затмении», и тот парень напал на меня на парковке. Правильно? С трудом и выдавливаю: - Да. - Потом я предложил тебе работу с проживанием в моём доме, ты согласился и следующие два года защищал меня. Все свои чувства ты держал при себе. Потому что думал, что я не отвечу взаимностью. Он изучающе разглядывает меня в темноте, видя при этом меня насквозь, и тихо добавляет: - И потому что ты считал, что не заслуживаешь ответной любви. Это таран, рушащий последние стены, окружающие меня. Я хватаю ртом воздух, мои ноги подкашиваются. Виталий прижимается ко мне, поддерживает, не даёт упасть. - Но ты ошибаешься, - говорит он. - Ты чертовски ошибаешься, потому что я люблю тебя и, кажется, всегда любил. Не знаю, почему мне потребовалось столько времени, чтобы это понять. Прости, что был так туп и медлителен. Прости, что был нетерпелив. Прости, что причинил тебе боль, и, блядь, прости, что позволил всему зайти так далеко, что ты решился на подобное. Не вздумай больше повторять, потому что, убив себя, ты убьёшь и меня. Я выдыхаю: - Виталий... - Много слов, Куинн, давай коротко. Я, блядь, люблю тебя. Всё. Моя последняя защита рушится. Я повисаю на нем, не в состоянии думать, дышать, слышать. От его слов мне больно, потому что я хочу этого слишком сильно, но не знаю, как жить с тем, что он только что сказал. Предоставленный сам себе, я, кажется, просто рухнул бы на асфальт и больше не поднялся. Но Виталий берёт ситуацию в свои руки. Он быстро собирает моё оружие, оттаскивает меня от стены, крепко держит за локоть и ведет к Саше, которая ждет неподалеку у машины. Виталий отдает ей моё оружие. Она вручает ему ключи. Виталий командует: - Куинн, твои ключи. Я в оцепенении достаю ключи из кармана. Саша забирает их, пожимая мои пальцы, и уходит к моей машине, стоящей в паре кварталов отсюда. Виталий открывает дверцу и усаживает меня на пассажирское сиденье. Это я должен усаживать его в машину, защищать, ликвидировать опасность. Но сегодня мы меняемся ролями. Он садится за руль и заводит двигатель. Мы отъезжаем от обочины. На пути домой, он протягивает ко мне руку, нащупывает мою на коленях и переплетает наши пальцы.