Alt 1997

Маггловский Лондон мерцает огоньками и витринами, шуршит шинами и пахнет кофе и глянцевыми журналами*. Во всяком случае, туристический центр. Риддл криво усмехается. Гарри вертится вокруг него счастливым, нервным щенком, покупает то кофе обоим, то какие-то дурацкие сладости и, кажется, вот-вот сорвётся в магический выброс. Темнейший из волшебников невозмутимо благодарит и ждёт, пока внутренняя истерика ассистента сойдёт на нет. Кофе, кстати, неплохой. —Тебе нравится? — спрашивает вдруг Поттер. Не то о кофе, не то... обо всём. Лорд зла улыбается самыми краешками губ. А мальчишка продолжает: — Я не ожидал, что среди магглов тоже живут волшебники. Кое-что не слишком-то изменилось с 40х. Риддл кривится, предчувствуя испорченный вечер, но начинает рассказывать. Волшебники всегда были изгоями.Что бы они сами себе ни врали. Магглы к ним шли, когда не было выбора. Восхищались ими. Поклонялись. И охотно бросали в костёр или подвал инквизиции, едва почуяв слабину. Всё-таки магглов слишком много... Большинство волшебников они могут задавить числом. Вот только магглы и между собой жить мирно не умеют. К кому они ползут, когда боятся условного соседа? Вот именно... Равновесие шаткое. Перемирие хрупкое. Но... Те волшебники, кому не хватало места под солнцем среди себе подобных, из века в век уходили в маггловский мир. Выдавая себя за таких же, как они. Становились медиками, следователями, писателями, художниками, музыкантами... Эти истории редко заканчивались хорошо. Они часто умирали молодыми. Особенно по магическим меркам. Или теряли всё и сходили с ума в безвестности. Обратно на волшебную территорию таких не принимали. Прогнать не прогоняли, конечно, но и дела с ними иметь уже никто не соглашался. Хотя и уходили тоже не от хорошей жизни, так что терять было нечего. Но те, кто справлялся, становились среди магглов лучшими. Это их книги, их музыка, их изобретения и их исследования по сей день двигают маггловскую культуру. Со временем многие просекли, что то, что вышло из моды среди волшебников, можно удачно продать у магглов. И бизнес закипел. А с ним и министерство развернулось в сторону интеграции двух сообществ. Нет, разумеется, искать магглорождённых и своевременно их обучать, чтобы не совсем дураками в одиннадцать лет приезжали, никто не собирался. Это прибыли не приносит. То ли дело искусство или музыка... Вот только увлечённые удобными ролями просветителей среди дикарей волшебники совершенно не хотели и не хотят думать о том, что вопрос времени — когда магглы пронюхают, как на самом деле мало волшебников, и сообразят, что их можно, как раньше, смять числом и посадить на цепь, заставив делать всё то же самое, но на правах рабов. Почему-то пример домовых эльфов волшебников ничему не учит... Вообще-то он ожидает, что юный ассистент занервничает и кинется доказывать, что всё не так, добро побеждает и прочую ересь. Но Гарри почему-то только задумчиво смотрит в пространство, явно что-то вспоминая: — Маглорождённые... Их родители ведь не встанут на нашу сторону... Но сами они пойдут защищать родителей. Я по Герми знаю. Звучит это слишком горько для семнадцатилетнего. Вряд ли дело только в этой самой Герми, кто б она ни была. лорд зла слегка щерится. Не то одобрительно, не то растерянно. —Значит, признаешь, что любые Они не станут защищать свою дочь, а заставят её притворяться маггловкой, так? Поттер жмёт плечами и кивает. Почему-то виновато. Как будто ему неловко от того, что он это знает. Риддл мрачно усмехается: —Теоретически, в Британии можно вырезать всех магглов. И тех, кто за них встанет, тоже. Сколько нас останется?.. — он кривится, — человек 200 от силы. Другие страны на это не пойдут. Начнётся война на истребление. Но даже если мы выживем и уничтожим магглов как явление... Сквибы не перестанут рождаться. Куда их девать? Убить? Нас станет ещё меньше. И обязательно выяснится, что магглы где-то приныкались, а прячут их все те же волшебники... Это будет бесконечная бойня, пока не останется выжженная пустошь. Так себе перспектива, когда ты ещё и бессмертный. Не факт, что мальчишка понимает, но выглядит он печальным. Поднимает свои зелёные, подслеповатые гляделки и спрашивает: —Бессмертие... Это его главный минус, да? Ты привязан к этому миру? Нет надежды, что... Ну, вот сейчас умру — и всё закончится? Темнейший из волшебников мрачно смеётся в ответ: —Я в душе не ебу, минус это или нет. С одной стороны — да, минус. А с другой... А кто сказал, что за завесой лучше? Пока никто не вернулся и толком не доложил. Мне как-то не улыбается начать заново с Вуловской помойки. На это Гарри почему-то придвигается ближе, жмётся плечом к плечу и осторожно сжимает руку лорда зла в своей. Отпихнуть не позволяет не то тот факт, что этот жест явно предназначен Тому из приюта Вула, а не Волдеморту, не то просто не хочется... ************************************** — А Лондон сильно изменился? Ну, с тех пор... — спрашивает вдруг Гарри, когда они идут по увешанному фонариками парку. Риддл неопределённо дёргает плечом. — Формально, основные здания остались. Но сам город... Да, изменился. Полвека прошло. Прежнего уже просто нет. Не сказать, чтоб я по нему скучал. — он мрачно хмыкает. Приют действительно давно снесли. Намного раньше Второй Магической. Его зацепило обычной маггловской бомбёжкой. Разумеется, ремонтировать никто не собирался, воспитанники как-то добарахтались до выпуска, новых набирать не стали. А потом на его месте построили какой-то совсем не похожий район. Мстить некому, сжигать нечего. Да и больше одного раза человека всё равно не убьёшь... Поттер слушает с тем же странным выражением. Как будто что-то понимает. Может, и правда понимает. Хоть как-то. Опять жмётся к боку, мешая идти. И это опять почему-то не раздражает. Ощущается как... Как опереться плечом о нагретые солнцем камни Хогвартса. Когда-то очень давно он думал, что если бы амортенция могла пахнуть, она бы, наверное, пахла Хогвартсом... Откуда вообще эти дурацкие воспоминания? Он привычным уже движением взъерошивает жёсткие лохмы ассистента: —Ладно, пошли домой. Всё, что нужно было, я увидел. ***************************************** Уже на пороге дома Гарри мнётся, явно намереваясь что-то спросить. Риддл поворачивается к нему, слегка усмехаясь. —Говори уже. Что там тебе интересно? Мальчишка слегка дёргается и вдруг вцепляется в его руку: —А... А расскажите... Это правда, что все, кто... Ну, дети амортенции... Что они не чувствуют запах зелья. Даже на «вы» перешёл от смущения. Краснеет до багровых пятен на щеках. Не то хотел спросить. Явно не то. Ну да ладно. Лорд кивает. —Правда. Определять зелье по запаху это не мешает. Если не пахнет вообще ничем, значит точно она. Малой влюбился,что ли? Серьёзно? Хотя... Ему семнадцать, и он впервые встретил кого-то, кто тоже говорит на парселтанге. И вообще... —А... А вы знали кого-то ещё... ну... других детей амортенции? Лорд зла кивает. Не то чтоб он знал лично, но примеры попадались. —Они... Все... Всегда одни, да? Никто не нужен? Даже если любить за двоих, будешь только мешать? Вот сейчас надо бы оттолкнуть. Отрезать «нет» и закрыть тему. Он ещё ребёнок. И за каким хреном вообще?.. Что с этим всем делать?.. Как на зло, совершенно невовремя вспоминается, что в свои семнадцать у него уже был крестраж, от которого не легче, монстр Слизерина, от которого одна головная боль, маггловская война, которую не признавали как угрозу волшебники, и около двадцати убийств за плечами. Назвал бы его кто ребёнком, даже в мыслях, стало бы двадцать одно. Любить за двоих. Придумал же... Темнейший из волшебников жмёт плечами и решает просто свалить на мелкого правду. Пусть делает с ней что хочет. —Все по-разному. Кто-то всё равно хотел спутницу или спутника. Кто-то хотел быть один. Не знаю... Я не задавался этим вопросом... Он ловит взгляд ассистента, намереваясь всё-таки спросить, что именно он хотел узнать, но Гарри вдруг нервно улыбается и выпаливает: —А те, кто... ну, выбрал кого-то... они... потом не жалели? «Да откуда ж я знаю?!»— мысленно плюётся Риддл. Но вслух опять говорит правду. Во всяком случае, то, что сам таковой считает: —А с чего бы? Если не можешь полюбить, то и разлюбить не можешь. От того, как дурные, зелёные гляделки беззастенчиво вспыхивают счастьем, становится даже неловко.