Комната для двоих | Room for two

Булыжники главной площади Бьертана блестели от осенней измороси, отражая янтарное сияние масляных ламп, мерцавших за ромбовидными стёклами окон. Скарлетт О’Хара Батлер плотнее закуталась в шерстяной плащ, защищаясь от трансильванского холода, и её зелёные глаза обшаривали средневековую деревню с смесью решимости и неуверенности. После трёх месяцев, проведённых в погоне за шёпотом слухов и полузабытыми разговорами в гостиных Парижа и Вены, она наконец отыскала его здесь — в этом отдалённом уголке мира, который казался забытым самим временем. Путь из Атланты был долгим и дорогим, подточившим остатки её тщательно накопленных сбережений. Но Скарлетт никогда не считалась с расходами, когда решалась на что-то, а на это она решилась уже больше года назад. С той ужасной ночи, когда Ретт вышел из их особняка на Персиковой улице, прихватив лишь пальто и ту проклятую улыбку, которая больше не доходила до глаз. Она нашла его, как и подозревала, в единственной деревенской гостинице — каменном здании, которое выглядело так, словно пережило века бурь. Сквозь запотевшее стекло окна таверны она видела его знакомый силуэт, сгорбившийся над оловянной кружкой; его тёмные волосы были длиннее, чем предписывала мода, а плечи — шире, чем она помнила. Вид его вызвал в её груди неожиданный толчок — отчасти облегчение, отчасти нечто куда более сложное. Ретт Батлер всегда был красив в той манере, которая почти оскорбляла — слишком легко, слишком уверенно, слишком осознанно влияя на женщин. Но теперь, в свете лампы этого чужого места, в нём появилось что-то новое. Что-то выветренное и опустошённое, от чего её сердце невольно сжалось. Она толкнула тяжёлую деревянную дверь, и разговоры в общей зале затихли. Незнакомцы подняли головы от своих кружек с элем, разглядывая её изысканное дорожное платье, тщательно уложенные волосы, её явную чужеродность. Но Скарлетт видела только одного человека. Ретт не обернулся сразу. Его рука просто крепче сжала кружку, и она заметила, как напряглись его плечи под пальто. — Я всё гадал, когда же ты меня найдёшь, — сказал он тихо, и в его голосе сквозил тот знакомый ленивый выговор, который мог одновременно бесить её и заставлять дыхание учащаться. — Хотя я надеялся, что даже твоей недюжинной... настойчивости не хватит, чтобы перевалить через Карпатские горы. — Ничто не недостижимо для меня, если я решила, — ответила Скарлетт, подходя ближе, несмотря на предупреждение в его тоне. — Тебе уже стоило понять это. Он повернулся тогда, медленно, и ей пришлось собраться с силами, чтобы выдержать всю мощь его взгляда. Его тёмные глаза были точно такими, как она помнила — умные, насмешливые и совершенно непроницаемые. Но вокруг них появились новые морщинки, и в них была жёсткость, которой раньше не было. До Бонни. До того, как всё пошло так ужасно наперекосяк. — Скарлетт, — произнёс он, и её имя прозвучало как вздох. — Всё такая же красивая. Всё такая же невыносимая. Всё такая же охотница за вещами, которые не предназначены для ловли. Слова ужалили, как и было задумано. Но Скарлетт пережила худшее, чем колкости Ретта Батлера. Она пережила войну, голод и крах всего, во что когда-то верила. Она точно могла пережить любой яд, который он захотел бы ей подать теперь. — Нам нужно поговорить, — сказала она. — Нужно ли? — Ретт встал, и она вспомнила, какой он высокий, как он заполняет собой любое пространство, где оказывается. — Я думал, мы сказали всё, что можно было сказать. Довольно запоминающимся образом, кстати. Она вздрогнула от напоминания о их последней ссоре — криках, обвинениях, ужасных словах, которые они швыряли друг в друга, словно оружие. Но она проделала слишком долгий путь, чтобы отступить теперь. — Именно об этом нам и нужно поговорить, — сказала она, и её голос слегка повысился. — Ретт, то, что случилось между нами... — То, что случилось между нами, — перебил он, и его голос стал опасно тихим, — было неизбежным. Я говорил тебе когда-то, что я терпеливый человек, Скарлетт, но даже у меня есть предел. А ты, моя дорогая, сумела отыскать каждый из них. — Так ты сбежал в Европу, как какой-то... какой-то разобиженный школьник! — Слова вырвались прежде, чем она смогла их остановить, и она увидела, как напряглась его челюсть. — Я ушёл, — сказал он осторожно, — потому что не осталось ничего, ради чего стоило бы оставаться. Небрежная жестокость этих слов перехватила ей дыхание. Вокруг них другие посетители перестали притворяться, что не слушают, и на их лицах отражались разные степени любопытства и неловкости от разворачивающейся перед ними драмы. — Ничего? — Голос Скарлетт слегка дрогнул. — Ретт, я знаю, что совершила ошибки, но наверняка... — Ошибки? — Его смех был резким и горьким. — Теперь мы так это называем? Ошибки? Ты провела весь наш брак, тоскуя по мужчине, которого никогда не существовало, Скарлетт. Эшли Уилкс был фантазией, призраком, которого ты предпочитала мужу из плоти и крови, стоящему прямо перед тобой. А когда наша дочь умерла... — Его голос слегка сорвался на этом слове. — Когда Бонни умерла, ты смотрела на меня так, словно это я её убил. — Это неправда! — Но даже произнося это, Скарлетт знала, что это не совсем ложь. В своём горе и вине она винила его. За то, что купил Бонни пони. За то, что поощрял её бесстрашие. За то, что не был там, чтобы остановить её от того последнего, рокового прыжка. — Разве? — Глаза Ретта теперь были холодны, холоднее, чем она когда-либо видела. — Скажи мне, Скарлетт, чего именно ты приехала сюда добиться? Думала, что красивых слов и этих зелёных глаз хватит, чтобы заставить меня забыть всё? Чтобы я вернулся домой, как побитая собака? — Я приехала сюда, потому что я... — Она остановилась, слова застряли в горле. Потому что люблю тебя, хотела она сказать. Потому что наконец поняла, что потеряла. Потому что без тебя я была пустой и опустошённой, и не знаю, как заполнить эту пустоту чем-то другим. Но слова не приходили. Они никогда не приходили, когда это было важно. Их ожесточённый спор теперь привлёк внимание всей таверны, включая невысокого, круглого человечка в церковных одеждах, который тихо сидел в углу. Он приблизился к ним осторожными шагами человека, привыкшего улаживать конфликты. — Простите меня, — сказал он с акцентом на английском, и его голос был мягким, но твёрдым. — Я пастор Циммерманн. Я не смог не услышать вашу... дискуссию. — Это личное дело, пастор, — сказал Ретт, не отрывая глаз от Скарлетт. — Действительно, действительно, — пастор сочувственно кивнул. — И, увы, весьма распространённое. Вы не первая пара, которая приезжает в нашу деревню, желая расторгнуть свой союз. Трудности брака... они универсальны. Скарлетт моргнула в недоумении. — Мы не ищем... — Но прошу вас, — продолжал пастор Циммерманн, поднимая руку, чтобы предотвратить её протест, — прежде чем принять такое важное решение, возможно, вы рассмотрите нашу местную традицию? Уже более трёхсот лет пары, прибывающие в Бьертан с разводом в сердце, приглашаются провести время в нашей Ehescheidungsraum — нашей комнате для развода. Многие обнаружили, что период размышлений может прояснить истинные желания сердца. — Как замечательно средневеково, — сухо заметил Ретт. — Но боюсь, мы на самом деле не... — Комната свободна сегодня вечером, — продолжал пастор, видимо, принимая их совместное присутствие за доказательство брачных намерений. — Две недели — традиционный срок. Вы найдёте её... способствующей честному разговору. — Две недели? — Голос Скарлетт поднялся почти до визга. — Вы хотите запереть нас в комнате на две недели? — Это не тюрьма, — заверил её пастор Циммерманн с доброй улыбкой. — Хотя дверь действительно будет заперта, для вашей собственной защиты. Комната удобная, со всеми необходимыми удобствами. Многие пары находят, что без отвлекающих факторов внешнего мира они могут сосредоточиться на том, что действительно важно. — Это абсурд, — отрезал Ретт. — Нас не интересуют ваши странные местные обычаи. Но пастор уже подал знак двум крупным мужчинам, сидевшим за соседним столом. Деревенским старейшинам, судя по виду, привыкшим навязывать традиции весом общественного ожидания. — В Бьертане, — мягко сказал пастор Циммерманн, — мы верим, что брак священен. Те, кто желает его расторгнуть, должны сначала доказать, что исчерпали все другие возможности. Вы прибыли к нам, ища конец вашему союзу — очень хорошо. Но сначала вы дадите ему один последний шанс. — Послушайте-ка, — начал Ретт, и в его голосе зазвучала опасная нотка, но двое деревенских уже встали по бокам от них. — Решено, — произнёс пастор с безмятежной окончательностью. — Отто, Клаус, пожалуйста, проводите наших гостей в Ehescheidungsraum. Со временем они поблагодарят нас за эту доброту. Когда двое мужчин шагнули вперёд, Скарлетт почувствовала, как в горле закипает дикий смех. После всей её тщательной подготовки, всех отрепетированных речей, всех надежд на цивилизованный разговор, который мог бы как-то перекинуть мостик через пропасть между ними — она окажется запертой в комнате с Реттом Батлером на две недели. — Это похищение, — сказала она, но её протест прозвучал слабо даже для неё самой. — Это традиция, — мягко поправил пастор Циммерманн. — И, возможно, если на то будет воля Божья, это также и искупление. Ретт поймал её взгляд, пока их вели к двери, и на миг она увидела, как в его выражении мелькнуло что-то — удивление, быть может, или даже намёк на мрачную забаву. — Ну что ж, моя дорогая, — пробормотал он, когда они шагнули обратно в пропитанную дождём ночь, — кажется, у судьбы всё-таки есть чувство юмора. Позади них дверь таверны закрылась с решительным стуком, и Скарлетт осознала, что что бы ни произошло в следующие две недели, от этого не убежишь. Ни ей, ни ему. Ehescheidungsraum ждала, как ждала веками, готовая испытать узы ещё одного проблемного брака. И пока они шли по узким улочкам к своей странной тюрьме, Скарлетт поймала себя на мысли, не знала ли какая-то часть её всегда, что всё сведётся к этому — запертой от мира с единственным мужчиной, который когда-либо по-настоящему видел её, к лучшему или к худшему. Эхо их шагов по булыжникам звучало как обратный отсчёт к чему-то неизбежному. Чему-то, что копилось между ними годами, ожидая именно этого момента, чтобы наконец вырваться на свободу.