Комната для двоих | Room for two

Ehescheidungsraum располагалась на вершине узкой каменной башни, которая возвышалась из центра укрепленного церковного комплекса Бьертана, словно обвиняющий перст, указующий к небесам. Пока Отто и Клаус вели их вверх по винтовой лестнице, и их шаги эхом отражались от векового камня, Скарлетт ощущала каждый шаг как обратный отсчёт к чему-то, к чему она не была готова. Стены, казалось, смыкались вокруг них, покрытые надписями на языках, которых она не могла прочесть, но каким-то образом понимала — возможно, молитвами или предупреждениями. — Очаровательное местечко, — сухо заметил Ретт, и его голос эхом разнёсся по лестничному пролёту. — Напоминает то прелестное место, где ты провела ночь во время марша Шермана. Как оно называлось? Ах да — ад. — Тогда у меня хотя бы было куда бежать, — пробормотала Скарлетт, подбирая юбки, чтобы преодолеть крутые ступени. — Бежать, — тихо сказал Ретт. — Да, в этом ты всегда была на удивление хороша. Она развернулась так резко, что едва не потеряла равновесие. — Прошу прощения? Это не я сбежала в Европу в тот миг, когда дела стали тяжёлыми! — Тяжёлыми? — Смех Ретта был резким. — Моя дорогая Скарлетт, тяжёлым бывает разногласие по поводу обоев. То, что было у нас, — это катастрофа. Отто извиняюще кашлянул: — Прошу вас, мы почти на месте. Споры могут подождать, пока вы... устроитесь. Дверь в Ehescheidungsraum оказалась меньше, чем ожидала Скарлетт, — из толстого дуба, укрепленная железными полосами, которые говорили о веках упрямых пар, пытавшихся избежать своей судьбы. Над ней, в потрёпанном камне, была вырезана надпись на латыни, которая заставила Ретта остановиться. — «Quod Deus coniunxit, homo non separet», — прочёл он вслух. — Что Бог сочетал, того человек да не разлучает. — Как библейски, — едко заметила Скарлетт. — Уверена, это очень утешительно для людей, которых вы вот-вот заключите в тюрьму. Пастор Циммерманн поднялся за ними по лестнице, слегка запыхавшись, но всё так же излучая эту раздражающую безмятежность. — Комната подготовлена в соответствии с традицией, — объяснил он, извлекая из-под рясы огромный железный ключ. — Одна кровать, одна тарелка, одна чашка, одна ложка. Всё необходимое для жизни, ничего лишнего для роскоши. Вы найдёте это... поучительным. — Это по-прежнему безумие, — сказала Скарлетт, но в её голосе не хватало убеждённости. Часть её — та часть, которую она не была готова пристально рассмотреть, — почти любопытствовала, что случится, когда они с Реттом окажутся по-настоящему наедине, без возможности бежать и без зрителей, перед которыми нужно играть. Ключ повернулся в замке с звуком, похожим на приговор. Комната за дверью была круглой, её каменные стены прерывались тремя узкими окнами, которые открывали вид на деревню внизу и тёмные леса за ней. Она была больше, чем опасалась Скарлетт, но меньше любого пространства, которое она делила с другим человеком со времён детства. Одна кровать доминировала с одной стороны комнаты, покрытая грубыми шерстяными одеялами. На простом деревянном столе лежали обещанные тарелка, чашка и ложка. Умывальник стоял под одним из окон. Ночной горшок скромно прятался за ширмой в углу. — Две недели, — объявил пастор Циммерманн так, словно возвещал о празднике. — Еду будут приносить дважды в день и оставлять за дверью. Есть вино для причастия, хлеб для пропитания и время для размышлений. В конце двух недель вы либо возобновите свой брак, либо получите бумаги о расторжении. Выбор будет за вами. — А если мы решим выломать дверь и уйти? — вежливо поинтересовался Ретт. — Дверь довольно крепкая, — ответил пастор с лёгкой улыбкой. — И Отто с Клаусом серьёзно относятся к своим обязанностям. К тому же, я должен упомянуть — ближайший город с транспортом до больших городов находится в сорока километрах через леса, кишащие волками. В ноябре. Когда приближается зима. Скарлетт оглядела комнату с растущим ужасом и любопытством. Кровать была достаточно узкой, чтобы двое людей спали прижатыми друг к другу или не спали вовсе. Одна тарелка означала, что им придётся есть вместе, делить всё, договариваться о каждом приёме пищи. Здесь негде было спрятаться, негде отступить, негде в уединении лелеять уязвлённую гордость. — Это варварство, — слабо произнесла она. — Это эффективно, — мягко поправил пастор Циммерманн. — За триста лет только три пары ушли отсюда, твёрдо решив развестись. Остальные... — Он красноречиво пожал плечами. — Ну, остальные открыли, что их беды меньше, чем их любовь. — А что, если их любовь меньше, чем беды? — тихо спросил Ретт. Выражение пастора стало бесконечно добрым: — Тогда они научились строить её больше. С этим загадочным изречением он удалился, уводя с собой Отто и Клауса. Дверь закрылась за ними с окончательностью, которая, казалось, высосала воздух из комнаты. Ключ повернулся в замке. Они остались одни. Долгое мгновение ни один из них не двигался. Скарлетт стояла у двери, её рука всё ещё лежала на ручке, словно она могла каким-то образом заставить её открыться. Ретт переместился к одному из окон, разглядывая деревню внизу с нарочитой небрежностью. — Ну что ж, — сказал он наконец. — Здесь уютно. — Это средневековая пытка, — огрызнулась Скарлетт, наконец отходя от двери. — Не могу поверить, что позволила себя в это втянуть. — У тебя не было особого выбора. У нас обоих не было. — Ретт отвернулся от окна, и в свете лампы его лицо выглядело уставшим. — Хотя должен признать, это довольно символично. Мы годами кружили друг вокруг друга, как звери в клетке. Теперь мы действительно в клетке. Скарлетт беспокойно прошлась по маленькому пространству, её дорожное платье шелестело о каменные стены: — Должен быть способ выбраться. Может, если мы оба потребуем, чтобы нас выпустили... — Скарлетт. — Голос Ретта был терпеливым, как когда-то, когда он объяснял что-то Бонни. — Мы в сорока километрах от цивилизации, заперты в башне людьми, которые считают это священным долгом. Борьба только истощит нас. — Так что ты предлагаешь? Просто... принять это? — Я предлагаю, — сказал Ретт, устраиваясь в единственном кресле комнаты с видом человека, готовящегося к долгому пребыванию, — что мы извлечём из этого максимум. Две недели — не вечность, хотя может так и показаться. Скарлетт уставилась на него. Он выглядел невероятно расслабленным, словно заточение с отчуждённой женой было всего лишь забавным развлечением. — Как ты можешь быть таким спокойным? — Потому что паника ничего не изменит. — Он кивнул в сторону кровати. — И поскольку мы будем здесь, хотим мы того или нет, стоит установить некоторые правила. — Правила? — Именно. Например, я займу пол. Ты можешь занять кровать. Скарлетт вздёрнула подбородок: — Мне не нужна твоя галантность, Ретт Батлер. — Это не галантность, это практичность. Кровать едва ли достаточно широка для одного человека, не говоря уже о двоих. И учитывая наш... текущий статус отношений, думаю, отдельные спальные места будут мудрым решением. Разумность этого заставила её захотеть закричать: — Ладно. Но я не приму милостыню. Мы будем чередоваться. Одну ночь ты на полу, одну ночь — я. — Ни в коем случае. — Почему нет? — Потому что ты ростом пять футов два дюйма и весишь примерно как воробей. Я ростом шесть футов и значительно менее хрупкий. Пол меня не убьёт, но может нанести тебе непоправимый вред. Небрежный способ, которым он оценивал её физические ограничения, заставил её захотеть что-нибудь швырнуть: — Я не хрупкая! — Скарлетт, ты однажды упала в обморок от голода, вместо того чтобы есть сухари, которые не были приготовлены по твоим стандартам. — То было другое! Я была измотана и... — Она остановилась, понимая, что защищать своё поведение во время этой войны — не лучшая стратегия. — Суть в том, что мне не нужна твоя защита. — Нет, — тихо согласился Ретт. — Тебе никогда не была нужна. Но это не значит, что я перестану пытаться. Слова повисли в воздухе между ними, отягощённые прошлым и болью. На миг Скарлетт почти забыла, почему злилась на него. Почти вспомнила, почему влюбилась в него изначально. Затем он всё испортил, добавив: — Считай это покаянием за мои многие грехи. — Не надо, — резко сказала она. — Не надо чего? — Не притворяйся благородным, когда на самом деле ты просто упрямишься. — Она подошла к окну, уставившись в темнеющее небо. — И не веди себя так, словно ты один испытываешь вину. — А разве нет? — Вопрос был тихим, но прорезал её, как клинок. Она повернулась к нему лицом, сжимая руки в кулаки. — Думаешь, я не знаю, что натворила? Думаешь, я не лежу без сна по ночам, вспоминая каждую ошибку, каждое слово, которое стоило сказать иначе? — Я думаю, — осторожно сказал Ретт, — что ты очень хороша в чувстве вины, когда уже слишком поздно, чтобы это имело значение. Жестокость этого заставила её ахнуть. — Как ты смеешь... — Как я смею что? Говорить правду? Указывать, что все твои сожаления и озарения довольно удобны теперь, когда ущерб уже нанесён? — Я приехала сюда, чтобы всё исправить! — Слова вырвались из неё, сырые и отчаянные. — Я потратила три месяца, выслеживая тебя по всей Европе, потому что хотела всё исправить! — Или потому что не смогла вынести, что на этот раз оставили тебя. Обвинение попало в цель с разрушительной точностью. Скарлетт почувствовала, как щёки горят от смеси стыда и ярости. — Ублюдок. — Да, — любезно согласился Ретт. — Думаю, мы это установили. Вопрос в том, что мы с этим будем делать? Стук в дверь прервал любой ответ, который она могла дать. Голос Отто донёсся сквозь толстое дерево: — Еда здесь. Мы оставляем снаружи. Они прислушались к звуку удаляющихся шагов по лестнице. Спустя миг Ретт подошёл к двери и открыл маленькую щель внизу — видимо, предназначенную именно для этого. Он вытащил деревянный поднос с хлебом, сыром, сушёными фруктами и бутылкой вина. — Ужин, — объявил он, ставя его на маленький стол. — Такой, какой есть. Скарлетт посмотрела на одну тарелку, одну чашку, одну ложку. Интимные последствия совместных трапез из одной посуды ударили её, как физический удар. За все годы их брака они поддерживали фикцию цивилизованности — отдельные приборы, правильная сервировка, тщательная хореография светского общества, которая позволяла им избегать чрезмерной близости. — Я не голодна, — сказала она. — Не говори глупостей. Ты не ела с утра, и ты никогда не умела пропускать приёмы пищи. — Я сказала, что не голодна. Ретт вздохнул и начал делить еду, разрывая хлеб на две порции, разделяя сыр, расставляя всё с тщательной точностью. — Скарлетт, у нас впереди две недели. Если ты планируешь провести их, устраивая драматические протесты против базовых человеческих нужд, то эти две недели будут очень долгими. Вопреки своему желанию, в этот момент у неё громко заурчал живот. Губы Ретта дернулись, возможно, от веселья. — Ладно, — сказала она сквозь стиснутые зубы. — Но я ем первой. — Конечно. Дамы вперёд. Даже дамы в заключении. Она взяла тарелку и ложку, чувствуя на себе его взгляд, пока пыталась есть с подобием достоинства. Хлеб был грубым, но свежим, сыр — острым и хорошим. Вино, когда она попробовала, оказалось лучше, чем она ожидала. — Немецкое? — невольно спросила она. — Венгерское, думаю. Немцы не единственные, кто знает толк в виноградниках. — Он подождал, пока она не доела половину своей порции, прежде чем взять тарелку. — Неплохо для тюремной еды. — Это не смешно, Ретт. — Нет, — согласился он, и его голос внезапно стал серьёзным. — Не смешно. Но и не трагедия. Это просто... то, что есть. Когда снаружи за узкими окнами спустилась тьма, они двигались вокруг друг друга с осторожной вежливостью, по очереди пользуясь умывальником, расставляя свои вещи в маленьком пространстве. Ретт достал одеяла из сундука под окном и устроил себе лежанку на полу с эффективностью человека, привыкшего к менее чем идеальным условиям для сна. — Я могла бы... — начала Скарлетт, а потом остановилась. — Могла бы что? — Ничего. Просто... ты уверен, что тебе будет удобно там внизу? — Я спал и в худших местах. — Он устроился на своей импровизированной постели с видом полного довольства. — Хотя должен признать, компания обычно была лучше. Небрежное оскорбление ужалило сильнее, чем следовало. — Я тоже не просила быть здесь. — Нет, но ты последовала за мной сюда. Вопрос в том, зачем. Скарлетт забралась в узкую кровать полностью одетой, подтягивая грубые одеяла к подбородку. С её позиции она могла только разглядеть профиль Ретта в свете лампы. Он выглядел расслабленным, комфортным, словно ему действительно было всё равно провести следующие две недели запертым в каменной башне с женщиной, которая сделала его жизнь невыносимой. — Я тебе сказала, — произнесла она наконец. — Нам нужно поговорить. — О чём? — Обо всём. О Бонни, об Эшли, о том, почему всё пошло так наперекосяк между нами. — И ты думаешь, две недели, запертые в комнате вместе, решат проблемы, которые мы не смогли решить за четыре года брака? — Я думаю, — осторожно сказала Скарлетт, — что мы никогда по-настоящему не пытались. Не честно. Мы были слишком заняты тем, чтобы ранить друг друга, чтобы думать об исцелении. Ретт молчал так долго, что она подумала, будто он уснул. Когда он наконец заговорил, его голос был тихим в темноте. — Знаешь, о чём я думал, когда уезжал из Атланты? — О чём? — Я думал о той ночи в Двенадцати Дубах, перед началом войны. Ты была такой красивой в том белом платье и так полностью убеждена, что Эшли Уилкс — твоя судьба. Я знал даже тогда, что ты никогда не увидишь никого другого, пока он на горизонте. — Ретт... — Я знал это и всё равно преследовал тебя. Я говорил себе, что могу изменить твоё мнение, что в конце концов ты поймёшь, что прямо перед тобой. Я провёл годы в вере, что если буду достаточно терпеливым, достаточно умным, достаточно настойчивым, ты наконец выберешь меня вместо мечты. Горло Скарлетт сжалось: — Ты изменил моё мнение. В конце концов. — Нет, — тихо сказал Ретт. — Я подождал, пока Эшли не женился и стал недоступен, а потом поймал тебя в твоём самом уязвимом моменте. Это не то же самое, что завоевать твоё сердце. — Это неправда... — Разве? Скажи мне, Скарлетт — если бы Эшли был свободен, когда я сделал предложение, если бы он стоял прямо там, прося тебя сбежать с ним, что бы ты выбрала? Вопрос повис в темноте между ними, ужасный в своей честности. Скарлетт хотела солгать, дать ему ответ, которого он заслуживал, ответ, который мог бы исцелить рану, которую она годами раздирала. Но они были заперты в комнате вместе, без места, чтобы спрятаться, и ложь внезапно показалась слишком тяжёлой ношей. — Я не знаю, — прошептала она. — Спасибо, — сказал Ретт спустя миг. — За честность. — Мне жаль. — Я знаю. Но извинения ничего не изменят, верно? Снаружи ветер усилился, загремел в окнах и пронёс сквозняки через каменные стены. Где-то вдали завыл волк — одинокий звук, который, казалось, эхом отражал пустоту в груди Скарлетт. — Ретт? — тихо сказала она. — Да? — Мне правда жаль. За всё. — Я знаю, — сказал он снова. А потом, так тихо, что она почти пропустила: — Мне тоже. Лампа мигнула и погасла, погружая комнату в полную темноту. В чёрной тишине Скарлетт слышала дыхание Ретта, ровное и размеренное, и своё собственное сердцебиение, эхом отдающееся в ушах, как обратный отсчёт к чему-то, чему она не могла дать имя. Осталось тринадцать дней и двадцать три часа.