Комната для двоих | Room for two

На третью ночь в Ehescheidungsraum сон ускользал от них обоих. Скарлетт лежала в узкой кровати, уставившись в потолок и прислушиваясь к беспокойным движениям Ретта на полу внизу. Он переворачивался каждые несколько минут уже в течение последнего часа, грубые одеяла шелестели о камень, и она знала, что его спина, должно быть, убивает его, несмотря на стоическое нежелание жаловаться. В темноте комната казалась меньше, стены надвигались ближе с каждым вздохом. Снаружи ноябрьский ветер завывал по деревне, словно живое существо, гремя в окнах и проникая сквозняками через каждую трещину в древней каменной кладке. Лампа горела тускло, отбрасывая танцующие тени, которые заставляли вырезанные на стенах надписи извиваться и двигаться. — Ретт? — тихо сказала она. — Да? — Ты не спишь? — Очевидно. — В его голосе не было раздражения, лишь усталая покорность. — Эти апартаменты несколько менее роскошны, чем те, к которым я привык. Скарлетт повернулась на бок, всматриваясь в него в тусклом свете. Он лежал на спине, заложив одну руку за голову, уставившись в никуда. Даже в тенях она видела напряжение в его плечах, осторожную манеру, в которой он держался. — У тебя болит спина, — сказала она. Это не было вопросом. — Моя спина в порядке. — Ты лжёшь. — Да, ну, это один из моих многих талантов. Она помолчала миг, борясь с импульсом, который казался опасным. Кровать была узкой, но не до невозможности, и мысль о том, что он мучается на каменном полу, пока она лежит в относительном комфорте, заставляла что-то скручиваться в её груди. — Ты мог бы... — начала она, а потом остановилась. — Мог бы что? — Ничего. Не важно. — Скарлетт. — Его голос был терпеливым, как когда-то, когда он выманивал из неё секреты. — Что ты собиралась сказать? Она вздохнула, собираясь с силами: — Мы могли бы разделить кровать. Здесь хватит места, если мы будем осторожны. Тишина, которая последовала, была такой полной, что она слышала своё собственное сердцебиение. Когда Ретт наконец заговорил, его голос был тщательно нейтральным. — Я не думаю, что это разумно. — Почему нет? Мы оба взрослые. Мы можем справиться со сном в одной кровати без... — Она беспомощно махнула рукой в темноте, не в силах закончить предложение. — Можем ли? — Вопрос был тихим, но весомым. — Потому что, насколько я помню, близость никогда не была нашей сильной стороной. Воспоминание ударило её без предупреждения — их брачная ночь, то, как он смотрел на неё через спальню дома в Атланте, та осторожная дистанция, которую они поддерживали даже в самых интимных моментах. Они делили кровать четыре года, но делили ли они когда-нибудь что-то по-настоящему? Или это всегда было переговорами, сделкой, полем битвы, где они сражались телами вместо слов? — Теперь это по-другому, — сказала она, хотя не была уверена, что верит в это. — По-другому? — Мы не... мы больше не женаты. Не по-настоящему. Мы просто двое людей, пытающихся пережить следующие две недели, не убив друг друга. — Скарлетт. — Ретт сел, и она теперь видела его лицо, затенённое, но серьёзное. — Если ты думаешь, что я могу лежать рядом с тобой следующие двенадцать ночей и ничего не чувствовать, то ты наивнее, чем я думал. Признание повисло в воздухе между ними, честное и сырое. Оно должно было напугать её, должно было заставить отступить за безопасность гнева или безразличия. Вместо этого оно пробудило что-то в её груди, что-то, что она считала мёртвым и похороненным вместе со всеми другими жертвами их брака. — Я не прошу тебя ничего не чувствовать, — тихо сказала она. — Я прошу помочь мне пережить ночь, не слушая, как ты ворочаешься на этом каменном полу. — А что насчёт завтрашней ночи? И следующей за ней? — Мы разберёмся по ходу дела. Мы всегда так делали раньше. — Раньше мы были влюблены друг в друга. Это значительно усложняет вещи. — Были ли? — Вопрос вырвался прежде, чем она смогла его остановить. — Влюблены, я имею в виду. По-настоящему влюблены или просто... пристрастились к драме всего этого? Ретт молчал так долго, что она подумала, будто он не ответит. Когда он наконец заговорил, его голос был едва громче шёпота. — Я был. Боже помоги мне, я был так влюблён в тебя, что едва мог видеть прямо. С того первого дня в Двенадцати Дубах, когда ты швырнула ту вазу, и вплоть до момента, когда я вышел из дома в Атланте. Даже тогда, даже когда я был так зол, что мог задушить тебя голыми руками, я всё ещё... Он не закончил, но и не нужно было. Слова осели между ними, как исповедь, тяжёлые от лет погребённой правды. — А теперь? — спросила Скарлетт. — Теперь я очень стараюсь не быть. Честность этого перехватила ей дыхание. Все эти месяцы, когда она преследовала его по Европе, все эти бессонные ночи, когда она гадала, заботит ли его ещё, — и вот её ответ. Не тот, которого она ожидала, но, возможно, тот, который ей был нужен. — Поднимайся сюда, — сказала она. — Скарлетт... — Просто чтобы поспать. Ничего больше. Я даю тебе слово. — Твоё слово. — Он рассмеялся, но в этом не было юмора. — То же слово, что ты дала мне на нашей свадьбе? То же слово, что ты давала мне каждый раз, когда клялась, что Эшли больше не имеет значения? Обвинение ужалило, но она заставила себя не реагировать: — Да. То слово. Единственное, которое у меня есть, чтобы дать. На миг она подумала, что он откажется. Затем он встал, собирая свои одеяла медленными, осторожными движениями мужчины, принимающего решение, которое он не уверен, что переживёт. Кровать действительно была узкой, едва ли достаточно широкой для двоих, если они лежат очень неподвижно и очень осторожно. Ретт устроился на дальнем краю, как можно ближе к тому, чтобы свалиться, не делая этого на самом деле. Между ними простиралось осторожное расстояние, ничейная земля, измеряемая дюймами, но ощущаемая как мили. — Лучше? — спросила Скарлетт. — Чуть. — Но она слышала облегчение в его голосе, то, как его дыхание уже начало выравниваться теперь, когда он не лежал на камне. Они лежали в молчании, остро осознавая присутствие друг друга. Скарлетт чувствовала тепло, исходящее от его тела, ощущала знакомый запах его кожи под изношенной дорожной одеждой. Это было пыткой и утешением одновременно, словно надавливание на синяк, чтобы убедиться, что он всё ещё болит. — Ретт? — сказала она спустя некоторое время. — Мм? — Ты помнишь ту ночь во время осады? Когда янки обстреливали город, и мы все прятались в подвале? — Какую ночь? Их было довольно много. — Ночь, когда у Мелани начались роды с Бо. Ты пришёл в дом, чтобы проверить нас, и мы в итоге сидели в темноте вместе, пока она... пока это происходило. Она почувствовала, как он слегка повернулся, хотя был осторожен, чтобы не коснуться её: — Я помню. — Ты рассказал мне о своём детстве в Чарльстоне. О розовом саде твоей матери и как она заставляла тебя помогать ей с обрезкой. — У тебя отличная память для человека, который в то время был полумёртв от усталости. — Я помню, потому что это был первый раз, когда ты рассказал мне что-то настоящее о себе. Не какую-то остроумную историю или очаровательный анекдот, а что-то правдивое. Что-то, что имело значение. Ретт молчал, и она задалась вопросом, не перешла ли она какую-то невидимую границу. Но затем он заговорил, его голос был тихим в темноте. — У неё были самые красивые розы в Чарльстоне. В основном белые, хотя у задних ворот росли некоторые жёлтые вьющиеся. Она говорила, что розы похожи на людей — им нужна правильная комбинация заботы и пренебрежения, чтобы процветать. Слишком много внимания — и они слабеют, слишком мало — и они погибают. — Что случилось с садом? — Мой отец велел его выкорчевать после её смерти. Сказал, что это пустая трата хорошей земли. Вместо этого посадил хлопок. То, как он сказал это буднично, заставило грудь Скарлетт сжаться. Она никогда не знала родителей Ретта, никогда не слышала, чтобы он говорил о них, кроме как в самых общих чертах. Этот проблеск в его прошлое, в мальчика, который любил розы своей матери, казался подарком. — Мне жаль, — сказала она. — Это было давно. — От этого не меньше болит. — Нет, — тихо согласился он. — Не меньше. Они снова погрузились в молчание, но теперь оно казалось другим — менее осторожным, более дружеским. Снаружи ветер начал стихать, и Скарлетт слышала далёкий звук церковных колоколов, отмечающих поздний час. — Скарлетт? — Голос Ретта теперь был сонным, наконец расслабляясь в обещании настоящего сна. — Да? — В ту ночь в подвале... Я почти поцеловал тебя. Прямо там, перед Мелани, Присси и всеми. Ты знала это? Её дыхание перехватило: — Нет. — Я хотел этого месяцами, но в ту ночь... ты выглядела такой свирепой, такой абсолютно решительной, чтобы провести нас всех сквозь это. Я подумал, что ты самое величественное создание, какое я когда-либо видел. — Почему ты не сделал? — Потому что ты бы отхлестала меня до потери сознания, и потому что это было бы несправедливо по отношению к нам обоим. Мы оба были слишком изранены, слишком отчаянны. Это была бы катастрофа. — В отличие от нашего настоящего ухаживания, которое было образцом рационального принятия решений? Она почувствовала, как он рассмеялся, мягкая вибрация прошла по матрасу. — Точка зрения принята. Хотя я утверждаю, что ждать до окончания войны было правильным выбором. У нас было достаточно хаоса, чтобы не добавлять романтические запутанности в смесь. — Ты когда-нибудь гадал, что бы случилось, если бы ты поцеловал меня в ту ночь? — Каждый день на протяжении последних шести лет. Признание повисло между ними, честное и сокрушительное. Скарлетт закрыла глаза, пытаясь представить другую историю — ту, где Ретт последовал своим импульсам в ту ночь в подвале, где они нашли друг друга посреди войны и разрушений вместо того, чтобы после, когда оба были слишком повреждены, чтобы знать, как любить правильно. — Я думаю, — осторожно сказала она, — я бы поцеловала тебя в ответ. — Даже если Эшли всё ещё рядом? — Эшли никогда по-настоящему не был частью моей жизни. Не так, как ты. Я просто была слишком упрямой и слишком испуганной, чтобы признать это. — Испуганной чего? — Тебя. Того, как ты заставлял меня чувствовать. Того, как сильно я хотела вещей, которых, как думала, не заслуживаю. Ретт полностью повернулся к ней тогда, и в тусклом свете лампы она видела его лицо, серьёзное и вдумчивое. — Каких вещей? — Любви, — просто сказала она. — Настоящей любви. Не той красивой, поэтичной, которую представлял Эшли, а той запутанной, сложной, неудобной. Той, которая меняет тебя, хочешь ты того или нет. — А теперь? — Теперь я больше не боюсь. Я потеряла всё, что можно потерять. Что такое ещё один риск? Они посмотрели друг на друга через маленькое пространство между ними, и Скарлетт почувствовала вес всей их общей истории — битв, сражённых и проигранных, ран, нанесённых и пережитых, любви, которая как-то выжила сквозь всё это, несмотря на их лучшие усилия уничтожить её. — Спи, — наконец сказал Ретт, и его голос был нежным. — Завтра и так будет достаточно тяжёлым, без того чтобы мы оба были измотаны. — Расскажешь мне другую историю? О Чарльстоне, или о своей матери, или о чём-нибудь? — Какую историю? — Счастливую. Что-то, что заставляет тебя улыбаться, когда вспоминаешь. Ретт помолчал миг, размышляя. Когда он заговорил, его голос приобрёл ритм старого воспоминания, тёплый и ностальгический. — Когда мне было семь, моя мать решила, что мне нужно научиться танцевать как следует. Она наняла учителя танцев — маленького французика по имени мсье Дюбуа, который принимал себя очень серьёзно. Каждый вторник и четверг после обеда он приходил в дом и пытался научить меня тонкостям вальса и кадрили. — Я пытаюсь представить семилетнего Ретта Батлера на уроках танцев. — Я был ужасным учеником. Нетерпеливым, неуклюжим, слишком заинтересованным в том, чтобы увидеть, сколько правил я могу нарушить, прежде чем мсье Дюбуа полностью сломается. Моя мать сидела в углу, вышивала и притворялась, что не замечает, когда я нарочно наступал на ноги своей партнёрше или вёл её совершенно в неправильном направлении. — Твоя партнёрша? — Дочь соседей, милая девчушка по имени Кэролайн, которая, к несчастью, была наделена идеальными манерами и неспособностью видеть, что я всё делал неправильно нарочно. Она просто улыбалась и следовала за мной, независимо от того, насколько это становилось абсурдным. — Это звучит знакомо, — пробормотала Скарлетт. — После трёх месяцев этой пытки мы должны были продемонстрировать наш прогресс на маленьком собрании родителей и друзей. Я был полон решимости устроить из себя полное зрелище — финальный бунт против лета вынужденной вежливости. — Что случилось? — Я посмотрел через комнату и увидел, как мать смотрит на меня. Она не была смущена или зла, просто... горда. Так горда своим трудным сыном, который наконец учится вести себя как джентльмен. И я осознал, что весь мой бунт, всё моё решительное плохое поведение не ранило мсье Дюбуа, или Кэролайн, или кого-то ещё. Оно ранило её. — Так ты танцевал правильно? — Я танцевал прекрасно. Кэролайн и я скользили по тому полу, словно были партнёрами годами. Моя мать плакала, мсье Дюбуа приписал себе всю заслугу, и я узнал, что иногда самое бунтарское, что ты можешь сделать, — это именно то, чего от тебя ожидают. Скарлетт улыбнулась в темноте: — Я бы хотела увидеть это. — Ты бы нашла это невыносимо правильным. Семилетний Ретт был куда более цивилизованным, чем его взрослый аналог. — Не знаю. У тебя были моменты удивительной учтивости. — Например? — Например, прямо сейчас. Делишь кровать со своей отчуждённой женой и рассказываешь ей сказки на ночь вместо того, чтобы пытаться соблазнить её или задушить. — Ночь ещё молода, — сухо сказал Ретт, но она слышала улыбку в его голосе. Они устроились в комфортном молчании, в знакомом ритме общего дыхания и общего тепла. Скарлетт почувствовала, как уплывает ко сну, но боролась с этим, желая удержать этот момент мира между ними. Он казался хрупким, драгоценным, словно нечто, что может исчезнуть, если она не будет осторожна. — Ретт? — прошептала она. — Мм? — Спасибо. За то, что поделился историей. За то, что поделился кроватью. За то, что не делаешь это сложнее, чем нужно. — Засыпай, Скарлетт. Но его голос был мягким, и когда она наконец уплыла, она подумала, что почувствовала, как его рука коснулась её в темноте — прикосновение такое лёгкое, что могло быть воображением, но достаточно тёплое, чтобы унести её в сны. Снаружи ветер стих до шёпота, и церковные колокола отмечали проходящие часы с терпеливой регулярностью. В узкой кровати в каменной башне двое раненых людей спали бок о бок, не совсем касаясь, но больше не в одиночестве. Осталось одиннадцать дней.