Комната для двоих | Room for two

К пятому дню единственная ложка стала предметом абсурдного спора. Не потому, что кому-то из них она была особенно нужна — хлеб можно было рвать руками, сыр резать маленьким ножом, который Отто неохотно предоставил после вежливого, но настойчивого вопроса Ретта о том, как им следует делить еду. Нет, ложка представляла собой нечто совершенно иное: контроль, вежливость, тщательный танец доминирования, который они исполняли с тех пор, как дверь впервые заперлась за ними. — Ты брал её последним, — сказала Скарлетт, разглядывая оловянный инструмент так, словно в нём таились секреты вселенной. — Правда? — Ретт откинулся в единственном кресле комнаты, выглядя раздражающе расслабленно. — Кажется, ты использовала её для мёда за завтраком. — Это было вчера. — Неужели? Время в раю течёт странно. Ей хотелось швырнуть в него чем-нибудь — желательно чем-то потяжелее той самой ложки. Вместо этого она взяла злополучный столовый прибор и держала его, как оружие. — Ладно. Но у меня есть условие. — О, хорошо. Я гадал, когда мы начнём заключать договоры по поводу столовых приборов. — Я серьёзна, Ретт. — Она повертела ложку в руках, изучая её потрёпанную поверхность. Кто-то вырезал крошечные инициалы на ручке — «М.К. + Х.Б.» — за ними следовала дата 1847 года. Другие пары сидели в этой комнате, делили эту ложку, сталкивались с тем же невозможным выбором между разводом и примирением. — Если мы собираемся вести себя цивилизованно, нам нужны правила. — Я слушаю. — Каждый раз, когда мы передаём ложку, мы должны ответить на вопрос. Честно. Тёмные брови Ретта взметнулись: — На любой вопрос? — На любой вопрос, который задаст другой. Без уклонений, без хитрых отговорок, без смены темы. — Это звучит опасно. — Всё в этой ситуации опасно. — Скарлетт протянула ложку ручкой вперёд. — Вопрос в том, хватит ли тебе смелости, чтобы сыграть. На миг она подумала, что он откажется. Ретт всегда был мастером словесных перепалок, умел говорить всё и ничего с равным мастерством. Но что-то в выражении его лица изменилось, и он потянулся, чтобы взять ложку. — Хорошо. Но я начну первым. — Он обмакнул ложку в маленький горшочек с мёдом, который Отто принёс с утренним хлебом, делая это размеренно. — Расскажи мне о той ночи, когда умерла Бонни. Вопрос ударил её, как физический удар. Рука Скарлетт инстинктивно метнулась к горлу, где она всё ещё чувствовала призрак того ужасного крика, эхом разносящегося по Персиковой улице. — Это несправедливо. — Ты сказала: любой вопрос. Честно. — Я имела в виду... Я думала, ты спросишь о любимых цветах или домашних питомцах в детстве, или... — Скарлетт. — Его голос был мягким, но неумолимым. — Ложка. Она посмотрела на мёд, капающий с оловянной чашечки, золотистый и густой в свете лампы. Снаружи начался дождь, барабаня по узким окнам с настойчивостью воспоминаний, которые отказывались оставаться погребёнными. — Я была в гостиной, — наконец сказала она. — Просматривала счета с мельницы. Ты и Бонни всю неделю спорили о пони, и я... я устала об этом слышать. Устала быть той, кто говорит «нет», когда ты не хотел. Ретт ничего не сказал, но его хватка на ложке усилилась. — Я услышала цокот копыт на подъездной дороге. Слишком быстро, слишком сильно. А потом Порк закричал, и я знала... — Она тяжело сглотнула. — Я знала ещё до того, как добежала до двери. То, как ты нёс её, как её голова запрокинулась. Я видела смерть раньше, Ретт. Я знала, как она выглядит. — О чём ты подумала? — Я подумала, что это моя вина. — Слова вырвались потоком, словно если сказать их быстро, они станут легче. — За то, что позволила тебе её баловать, за то, что не поставила ногу твёрдо насчёт пони, за то, что не была лучшей матерью. Я подумала... подумала, что Бог наказывает меня за все мои ошибки. Ретт аккуратно положил ложку: — И что ты подумала обо мне? — Это не было частью вопроса. — Это часть ответа. Скарлетт закрыла глаза, вспоминая ту ужасную ночь — то, как Ретт смотрел на неё поверх неподвижного тела Бонни, обвинение в его глазах, то, как они превратились в чужих в промежутке между одним ударом сердца и следующим. — Я подумала, что ты винишь меня, — прошептала она. — И подумала, что ты прав. Тишина растянулась между ними, тяжёлая от веса горя, которым они никогда не делились по-настоящему. Когда Скарлетт открыла глаза, Ретт уставился в горшочек с мёдом, словно тот содержал все ответы на вопросы, которые он никогда не научился задавать. — Моя очередь, — сказала она, протягивая руку за ложкой. Он передал её, не поднимая глаз. Олово было тёплым от его прикосновения. — Почему ты не возвращался домой три дня после похорон? — Я был пьян. — Это не ответ, это оправдание. — Ты хочешь честности? Хорошо. — Ретт наконец встретил её взгляд, и она была поражена сырой болью, которую увидела там. — Я не мог смотреть на тебя. — Потому что винил меня? — Потому что винил себя, и видеть тебя делало хуже. — Он провёл рукой по тёмным волосам. — Каждый раз, когда я смотрел на тебя, я видел каждую нашу ссору, каждое жестокое слово, каждую ночь, когда я выбирал виски и карты вместо того, чтобы возвращаться домой к семье. Я провёл столько времени, наказывая тебя за то, что ты не любишь меня так, как я хотел, что забыл любить свою дочь так, как она заслуживала. Горло Скарлетт сжалось: — Ты был замечательным отцом для Бонни. — Так ли это? Или я просто пытался доказать, что кто-то в том доме может любить меня без оговорок? — Его смех был горьким. — Знаешь, что она спросила меня за день до смерти? — Что? — Она хотела знать, почему мы с тобой больше не спим в одной комнате. Почему мы всегда злимся друг на друга. Почему я провожу столько ночей вне дома. — Голос Ретта слегка дрогнул. — Я сказал ей, что это сложно, что взрослые иногда имеют проблемы, которые дети не могут понять. А она сказала: «Но папа, разве ты больше не любишь маму?» — Что ты ей сказал? — Я сказал ей «да». Сказал, что всегда буду любить тебя, что бы ни случилось между нами. И я осознал, стоя там в конюшне, что это было первое полностью честное, что я сказал кому-либо за месяцы. Скарлетт почувствовала, как слёзы подступают, но заставила их отступить. Плач не вернёт Бонни, не отменит годы боли, которую они причинили друг другу, пока их дочь смотрела и беспокоилась. — Твоя очередь, — сказала она, передавая ложку обратно ему. Ретт взял её, но не сразу задал вопрос. Вместо этого он встал и подошёл к окну, глядя на пропитанную дождём деревню внизу: — Ты когда-нибудь любила меня? — Да. — Ответ пришёл без колебаний, удивив их обоих. — Когда? — В ту ночь, когда ты вернулся из Лондона. Когда принёс мне зелёный чепчик. — Она всё ещё помнила, как он смотрел на неё, словно она была чем-то драгоценным и хрупким. — Я осознала тогда, что никто другой никогда не видел меня так, как ты. Эшли видел меня такой, какой я хотела бы быть, но ты видел меня такой, какая я есть на самом деле, и всё равно остался со мной. — Прошедшее время. — Что? — Ты сказала «видел». Прошедшее время. Словно я больше не вижу. Скарлетт взяла ложку обратно, вертя её в руках. Инициалы, вырезанные на ручке, поймали свет лампы — М.К. + Х.Б., 1847. Она задумалась, пережили ли те давние влюблённые своё время в этой комнате, закончилась ли их история примирением или расставанием. — Ты помнишь, — произнесла она медленно, — ту ночь перед падением Атланты? Когда ты пришёл сказать мне, что уходишь? — Помню. — Ты поцеловал меня. В холле, когда янки были практически у ворот, а мир рушился вокруг нас. И на миг я забыла обо всём остальном. Об Эшли, о войне, о страхе. Были только ты и я, и тот поцелуй, и я подумала... подумала, что если мы умрём той ночью, по крайней мере, я буду знать, каково это — быть совершенно счастливой. Ретт застыл, словно окаменел: — Ты никогда не говорила мне об этом. — Я была в ужасе от того, что ты заставлял меня чувствовать. Ты был так уверен в себе, так спокойно относился к своим желаниям. Я всю жизнь притворялась, что мне никто не нужен, а ты заставил меня перестать притворяться. — И ты вышла за меня замуж. — И я бежала от тебя. А когда уже не могла бежать, когда Эшли женился, мир изменился, а я устала от одиночества, тогда я вышла за тебя. Не потому, что не любила тебя, а потому, что любила, и не знала, что с этим делать. Признание повисло в воздухе между ними, сырое и честное в той мере, в какой их разговоры не были уже годами. Ретт вернулся в своё кресло, поставив ложку на стол между ними. — Моя очередь? — спросил он. — Твоя очередь. — Если бы ты могла вернуться — в ту ночь перед падением Атланты, в день нашей свадьбы, в утро, когда родилась Бонни, — что бы ты изменила? Это был опасный вопрос, полный намёков и возможностей для новой боли. Скарлетт подумывала солгать, дать ему ответ, который он хотел услышать. Вместо этого она решила сказать правду. — Я бы сказала тебе, что мне страшно. Не янки, не потеря Тары или чего-то из того, в чём я признавалась. Я бы сказала тебе, что мне страшно от того, как сильно я в тебе нуждаюсь, как полностью ты можешь меня уничтожить, если когда-нибудь перестанешь любить. И я бы попросила тебя быть терпеливым, пока я учусь любить тебя в ответ. — А теперь? Она встретила его взгляд через небольшой столик: — Теперь я знаю, что слишком поздно для терпения. Мы причинили друг другу слишком много боли, сломали слишком много того, что нельзя починить. Лучшее, на что мы можем надеяться, — это... это. Честность. Даже если она приходит слишком поздно, чтобы что-то изменить. Ретт снова взял ложку, но вместо того, чтобы задать очередной вопрос, начал выводить узоры в мёде, который накапал на стол. Круги и спирали, бессмысленные рисунки, которые занимали его руки, пока разум работал. — Знаешь ли ты, — сказал он в конце концов, — о чём я думал в те три дня после похорон Бонни? — Ты сказал, что был пьян. — Я был. Но я также думал. О всех шансах, которые я упустил, о всех случаях, когда выбирал гордость вместо честности. О том, как ты смотрела на меня во время похорон, словно я был незнакомцем, которого ты никогда прежде не видела. — Ты смотрел на меня так же. — Смотрел ли? Возможно, к тому моменту мы оба были незнакомцами. Возможно, мы всегда были незнакомцами, просто двумя людьми, играющими в брак, пока пытались понять, кто мы на самом деле. Дождь продолжал барабанить по окнам, создавая кокон из звука, который делал мир за их каменными стенами невероятно далёким. В свете лампы лицо Ретта выглядело как-то моложе, менее настороженным, чем она видела его годами. — Твоя очередь, — сказал он, протягивая ей ложку. — У меня нет вопроса. — У всех есть вопросы, Скарлетт. Секрет в том, чтобы быть достаточно храбрым и задать их. Она взяла ложку, взвешивая её на ладони. Такая маленькая вещь, чтобы нести столько значения, чтобы стать ключом к разговорам, которых они избегали годами. — Ты жалеешь, что женился на мне? — Да, — ответил Ретт без колебаний. — И нет. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть. Я жалею о боли, которую мы причинили друг другу, жалею о том, как мы подвели Бонни, жалею обо всех потерянных годах, когда мы могли бы быть счастливы, если бы были смелее. Но я не жалею о том, что любил тебя, даже плохо. Не жалею о моментах, когда мы делали всё правильно, когда мы были теми людьми, которыми могли бы быть всегда. — Когда мы были теми людьми, которыми могли бы быть? — В ту ночь, когда Уэйд болел пневмонией. Помнишь? Ты была так напугана, и я сидел с тобой, пока мы ждали, когда спадёт жар. Ты заснула, опустившись на моё плечо, и я подумал... подумал, что именно так и должно чувствоваться брак. Не великая страсть или драматические ссоры, а просто двое людей, заботящихся друг о друге, когда это важно. Скарлетт всё помнила. Уэйд горел в лихорадке, она сама была измотана днями ухода за ним, Ретт появился у её бока без просьбы и просто остался. Они не много говорили той ночью, да и не нужно было. Его присутствия было достаточно. — Я была удивлена, что ты остался, — призналась она. — Я был удивлён, что ты позволила. — Уэйд не был твоим сыном. — Он был твоим. Это делало его моим тоже, в том смысле, в котором это имело значение. Это простое утверждение ударило её сильнее любого страстного признания. Ретт никогда не пытался заменить отца Уэйду, никогда не требовал от мальчика привязанности или преданности. Но он был там — на школьных спектаклях, при ссадинах на коленках и ночных кошмарах, во всех мелких кризисах, из которых состоит детство. — Он скучает по тебе, — сказала она тихо. — Я знаю. Я тоже скучаю по нему. — Он всё спрашивает, когда ты вернёшься домой. — Что ты ему говоришь? — Я не знаю, что ему сказать. Я не знаю, вернёшься ли ты домой. Ретт потянулся через стол и мягко взял ложку из её рук: — Моя очередь. Что ты хочешь, чтобы я сказал? — Я хочу, чтобы ты сказал, что попробуешь. Что мы найдём способ быть... чем-то. Может, не тем, чем были, но чем-то лучшим. Чем-то настоящим. — А если я не могу этого пообещать? — Тогда я хочу, чтобы ты попрощался как следует на этот раз. Не просто исчез в середине ночи, словно вор. Уэйд заслуживает лучшего. И я тоже. Честность этого, казалось, удивила их обоих. Скарлетт ожидала почувствовать уязвимость, обнажённость, но вместо этого ощутила странное облегчение. Правда, даже когда она болела, была легче нести, чем вес невысказанных ожиданий. — Справедливо, — сказал Ретт. Он поставил ложку точно посередине стола, на равном расстоянии от них обоих. — Может, назовём это ничьей на сегодня? — Что будет с игрой завтра? — Завтра придумаем что-то ещё. Ещё один способ скоротать время, ещё один повод разговаривать друг с другом как с людьми, а не как с бывшими возлюбленными, сводящими счёты. — Это то, чем мы занимаемся? Сводим счёты? — Я не знаю, чем мы занимаемся, — признался Ретт. — Но впервые с тех пор, как я уехал из Атланты, я не совсем уверен, что хочу это выяснять. Снаружи дождь начал стихать, оставляя только звук капель, падающих с карнизов, и далёкие крики ночных птиц. Лампа горела всё слабее, отбрасывая длинные тени на каменные стены. Через несколько часов они устроятся на ночь — Ретт на своём лежаке из одеял, Скарлетт в узкой постели — и постараются не думать о том, сколько ночей осталось, прежде чем им придётся выбирать между навсегда и прощанием. Но сейчас они сидели в мерцающем свете, с ложкой между ними, словно мостом, который они построили из вопросов и ответов, из истин, слишком долго остававшихся невысказанными. Это не было любовью, пока нет. Не было прощением, не полностью. Но это было что-то — начало, возможно, или конец, который стоил того, чтобы случиться. В любом случае, это было больше, чем у них было, когда дверь впервые заперлась за ними. Скарлетт осознала, что игра только начиналась.