Комната для двоих | Room for two

Свеча догорела до последних дюймов, отбрасывая танцующие тени на каменные стены их круглой тюрьмы. Скарлетт лежала, прижавшись к боку Ретта, её голова на его груди, она слушала ровный ритм его сердцебиения под ухом. Его рука обнимала её, пальцы лениво выводили узоры на её обнажённом плече, и впервые за годы — возможно, впервые вообще — она почувствовала себя полностью спокойной. Буря, которая бушевала в ней так долго, наконец утихла. — Я слышу, как ты думаешь, — прошептал Ретт, его голос был хриплым от усталости и чего-то более глубокого. Его дыхание шевельнуло её волосы. — Слышишь? — Она наклонила голову, чтобы посмотреть на него, изучая знакомые черты его лица в мерцающем свете свечи. Вокруг его глаз появились новые морщинки, в тёмных волосах нити серебра, которых не было, когда он уехал из Атланты. — О чём я думаю? — Что это меняет всё. Или ничего. Или что ты не уверена, что пугает тебя больше. Ей следовало бы раздражиться от того, как легко он её читает — на самом деле, она всегда раздражалась от этого. Но сегодня его понимание ощущалось как дар, а не как вторжение. — Ты слишком хорошо меня знаешь. — Знаю ли? — Его пальцы нашли её лицо, прошлись по изгибу щеки с бесконечной нежностью. — Раньше я думал, что это так. Но всегда смотрел на ту, кем хотел, чтобы ты была, а не на ту, кем ты была на самом деле. — И кто я на самом деле? Ретт долго молчал, его тёмные глаза изучали её лицо. — Храбрая, — наконец сказал он. — Упрямая до невозможности. Красивая в способах, которые не имеют ничего общего с твоим лицом. Способная на большее любви, чем знаешь, что с ней делать, и так напуганная быть раненой, что предпочла бы ранить себя первой. Скарлетт почувствовала, как слёзы подступают к глазам: — Это не очень лестно. — Это честно. И я люблю тебя за всё это — даже за те части, которые сводят меня с ума. Слова повисли в воздухе между ними, простые и разрушительные. Конечно, он говорил их раньше, но никогда так. Никогда без отчаяния, злости или горького привкуса надвигающейся потери. Никогда, когда она могла наконец услышать их ясно. — Я тоже люблю тебя, — прошептала она, и почувствовала, как он застыл под ней. — Знаю, ты мне не веришь... — Скарлетт... — Нет, дай мне сказать. — Она приподнялась на локте, чтобы посмотреть на него как следует. — Знаю, я годами доказывала обратное. Знаю, заставила тебя чувствовать себя вторым выбором, утешительным призом. Но это не... Я не выбирала Эшли вместо тебя, Ретт. Я выбирала мечту вместо реальности, потому что реальность была гораздо сложнее. — Мечты ничего от тебя не требуют, — тихо сказал он. — Они не бросают тебе вызов, не меняют тебя, не просят стать лучше, чем ты думала, что можешь. — Нет. Не требуют. — Она наклонилась и мягко поцеловала его, ощущая вкус соли, вина и чего-то неописуемо его. — Эшли был безопасным, потому что был невозможным. Любить его значило никогда не рисковать быть любимой в ответ по-настоящему. Рука Ретта нашла её затылок, пальцы запутались в волосах. — А любить меня? — Любить тебя значило, что мне, возможно, придётся стать той, кого ты во мне видел. Той, кем я боялась не быть. — Она провела кончиком пальца по линии его челюсти. — Знаешь, что я осознала за эти две недели? — Скажи мне. — Что ты никогда не просил меня быть идеальной. Ты просил быть настоящей. И это пугало меня больше, чем что-либо, что мог бы потребовать Эшли. За окном рассвет начинал пробираться по небу, окрашивая каменные стены бледным светом. Их последняя ночь подходила к концу, и с ней — их приговор в этом странном убежище. Через несколько часов пастор Циммерманн поднимется по лестнице со своим древним ключом, и им придётся выбрать, что будет дальше. — Что теперь? — спросила Скарлетт, озвучивая вопрос, который нарастал в её груди, как буря. — Не знаю, — признался Ретт. — Хотел бы дать тебе уверенность, но у меня её нет. Всё, что знаю, — что-то изменилось. В нас обоих. — Комната сработала, — сказала она с тихим смехом. — Боже помоги, но она сработала. — Сработала ли? Или мы наконец прекратили бежать достаточно долго, чтобы увидеть то, что уже было? Скарлетт обдумала это, наблюдая, как растущий свет ловится в его глазах: — Возможно, и то, и другое. Они полежали в молчании какое-то время, держа друг друга, пока свеча наконец не догорела, и дневной свет медленно заполнил круглую комнату. Скарлетт запоминала вес его руки вокруг себя, теплоту его кожи на своей, то, как его дыхание углублялось, пока он дремал. Она хотела сохранить этот миг, нести его с собой, что бы ни случилось дальше. — Ретт? — мягко сказала она. — Мм? — Это кончится? Или только начнётся? Он молчал так долго, что она подумала, он снова уснул. Когда он наконец заговорил, его голос был задумчивым, осторожным. — Не знаю, — снова сказал он. — Знаю, что желаю дать тебе уверенность, но не могу. Всё, что знаю, — что-то изменилось. В нас обоих. Её сердце сжалось от разочарования и чего-то, что могло быть паникой: — Значит, ничего не изменилось. — Всё изменилось, — мягко поправил он. — Но изменения не приходят с гарантиями, Скарлетт. Они приходят с выбором. — Каким выбором? — Доверять ли, что то, что мы нашли здесь, настоящее. Верить ли, что двое людей могут научиться любить друг друга лучше, чем раньше. Рискнуть ли сердцами ещё раз, даже зная, что можем разбить их снова. Скарлетт почувствовала, как слёзы скатываются по щекам. — Мне страшно. — Хорошо. Должно быть страшно. Я в ужасе. — Он повернулся к ней лицом полностью, его глаза были серьёзными и невероятно нежными. — Но я устал быть осторожным. Устал защищаться от тебя. — А если я раню тебя снова? — Ранишь, — сказал он с разрушительной уверенностью. — И я раню тебя. Это то, что делают люди, когда любят друг друга — они ранят друг друга тысячью мелких способов, а потом выбирают прощать и пытаться снова. Она потянулась за его рукой, переплетя их пальцы. На миг она подумала, он может отстраниться — старые привычки умирают тяжело. Но его хватка сжалась вокруг её, удерживая. — Я хочу попробовать, — прошептала она. — Я тоже. Снаружи она слышала звуки пробуждающейся деревни — шаги по булыжникам, голоса, зовущие доброе утро, лай собаки в отдалении. Обычные звуки обычного мира, который казался невероятно далёким от этой круглой комнаты, где время остановилось и всё изменилось. — Нам следует одеться, — сказал Ретт, хотя не сделал ни движения, чтобы отпустить её. — Не сейчас. — Она прижалась ближе к нему, запоминая ощущение его сердца, бьющегося у её щеки. — Просто... не сейчас. — Скарлетт. — Пожалуйста. Ещё пять минут. Прежде чем нам придётся снова столкнуться с миром. Он прижал поцелуй к макушке её головы: — Ещё пять минут. Но они оба знали, что никакое количество времени не будет достаточно, чтобы подготовить их к тому, что ждёт за дверью. Реальный мир, со всеми его сложностями, требованиями и весом их общей истории. Вопрос, сможет ли то, что они нашли в этом странном убежище, выжить в жёстком свете обыденной жизни. — Что бы ни случилось, — сказала Скарлетт, — я рада, что у нас было это. Эти две недели. Этот шанс... найти друг друга снова. — Даже если кончится плохо? — Даже тогда. — Она подняла голову, чтобы посмотреть на него ещё раз. — По крайней мере, мы будем знать, что пытались. Ретт улыбнулся тогда, и это была не его старая сардоническая ухмылка. Эта улыбка была мягкой, неуверенной, настоящей. — Да, — сказал он. — По крайней мере, мы будем знать это. Звук шагов на лестнице сказал им, что время вышло. Пастор Циммерманн шёл, со своим древним ключом, нежными вопросами и ужасным весом выбора того, что будет дальше. Но в этот миг они всё ещё были вместе в своей круглой комнате, всё ещё держали друг друга, пока утренний свет лился через узкие окна. Всё ещё подвешены между концом одной истории и началом другой. Всё ещё, вопреки всему, влюблёнными.