Комната для двоих | Room for two

Послеполуденный свет косо падал через узкие окна Ehescheidungsraum, отбрасывая длинные тени на каменный пол, где сидел Ретт, читая книгу. За прошедшую неделю они втянулись в рутину — тщательную хореографию совместных трапез, вежливых бесед и стратегических пауз, которые позволяли им сосуществовать, не разрушая друг друга полностью. Скарлетт зашивала дыру в своём дорожном платье, когда ветер подхватил страницы книги Ретта, разбросав их по маленькой комнате. Пока она помогала собирать их, её пальцы сомкнулись на сложенном листе бумаги, который выпал из страниц — явно не часть опубликованного текста. — Что это? — спросила она, поднимая его. Лицо Ретта застыло: — Ничего. Просто... старая корреспонденция. Но бумага уже начала разворачиваться в её руках, открывая не печатный шрифт опубликованного письма, а собственный почерк Ретта — тот знакомый, элегантный почерк, который когда-то подписывал любовные записки, подсунутые под её дверь во время ухаживаний. — Скарлетт, не... Слишком поздно. Её глаза уже нашли посвящение: Моя дорогая Скарлетт, и дату: 15 марта 1878 года. Всего через несколько недель после того, как он уехал из Атланты. Всего через несколько недель после того, как их мир рухнул вокруг них. — Ты писал мне, — прошептала она. — Я писал многое, что никогда не отправлял. — Голос Ретта был тщательно нейтральным, но она видела напряжение в его плечах, то, как его руки замерли на разбросанных страницах книги. — Это было... терапевтично. Она посмотрела на него, затем обратно на письмо, её сердце колотилось о рёбра. — Можно мне? Долгий миг он молчал. Затем: — Полагаю, мы уже прошли стадию приватности. Её руки слегка дрожали, пока она полностью разворачивала письмо. Бумага была измята и потрёпана, словно её читали и перечитывали множество раз. Она устроилась на краю постели, подставив письмо под свет. Моя дорогая Скарлетт, Я пишу это из гостиничного номера в Чарльстоне, хотя сомневаюсь, что когда-нибудь отправлю. Я размышляю, чем ты занимаешься в этот миг — сидишь ли в гостиной у тёти Питтипэт, или, быть может, в Таре, окружённая красной землёй, которую любишь больше любой живой души. Интересно, думаешь ли ты обо мне вообще, или моё отсутствие принесло тебе только облегчение. Я думаю о той ночи, когда умерла Бонни. Не о самом несчастном случае — видит Бог, я достаточно истязал себя этим, — а о моменте после, когда я посмотрел на тебя поверх её неподвижного тела и увидел в твоих глазах ничего, кроме обвинения. Думаю, это был миг, когда я понял, что мы действительно кончены, не потому что ты винила меня, а потому что я уже винил себя так полностью, что не мог вынести видеть своё собственное чувство вины, отражающееся обратно. Ты однажды сказала, что я никогда не боролся за тебя, что сдался слишком легко. Возможно, ты была права. Но как я мог бороться за что-то, когда даже не был уверен, за что борюсь? За твою любовь? За твоё внимание? За фантазию о женщине, которой ты могла бы стать, если бы только позволила себе? Я провёл столько лет, веря, что если буду достаточно терпеливым, достаточно умным, достаточно незаменимым, ты в конце концов увидишь меня так же ясно, как я видел тебя. Но я никогда не останавливался, чтобы спросить, была ли женщина, которую я видел, действительно тобой, или просто моим собственным творением — Скарлетт О'Хара, построенная из равных частей желания и иллюзии. Правда в том, моя дорогая, что я не знаю, знал ли я тебя по-настоящему вообще. Я знал твоё упрямство, твою гордость, твой великолепный отказ ломаться под чем угодно, что бросала тебе жизнь. Я знал, как ты выглядела в зелёном бархате, как ты пахла магнолиями и решимостью, как ты могла заставить меня забыть все принципы, которые я когда-либо почитал, всего лишь трепетом ресниц. Но знал ли я твое сердце? Знал ли я твои страхи, твои мечты, те нежные места, где ты прятала своё настоящее «я»? Раньше я думал, что знал. Гордился тем, что вижу сквозь твои маски и позы к уязвимой девушке под ними. Теперь я спрашиваю себя, видел ли я просто то, что хотел видеть, так же как ты видела Эшли Уилкса романтическим героем, когда он был на самом деле всего лишь слабым, доброжелательным мужчиной, который не мог дать тебе то, в чём ты нуждалась. Я остановился в доме, где родился, сплю в комнате, где провёл детство. Всё меньше, чем я помнил, потрёпанное и выцветшее тем способом, который приходит только от лет благородной бедности. Портрет моей матери всё ещё висит в столовой, и я ловлю себя на том, что часами смотрю на него, размышляя, что она подумала бы о мужчине, которым я стал. Она не одобрила бы, как я с тобой обошёлся, думаю. Она воспитывала меня джентльменом, а джентльмены не бросают жён в час их величайшей нужды. Но она также воспитывала меня быть честным, и честная правда в том, что я не мог остаться в том доме с тобой, окружённый призраком нашей дочери и обломками нашего брака, не потеряв то немногое здравомыслие, что у меня оставалось. Мне иногда снится Бонни. Не несчастный случай, а хорошие времена — то, как она бежала ко мне, когда я приходил домой, её лицо загоралось, как рождественское утро. У неё были твои глаза, но мой подбородок, и та особая марка упрямой решимости, которая могла прийти только от ребёнка двух крайне своевольных людей. Она выросла бы великолепной, думаю. Она бы разбивала сердца и завоёвывала миры и никогда не позволяла никому говорить, чего она не может сделать. Интересно, винишь ли ты меня в её смерти. Интересно, должна ли? Я был тем, кто поощрял её бесстрашие, кто учил её, что она может сделать всё, что задумает. Я был тем, кто купил ей ту проклятую пони, кто сказал ей, что она достаточно храбрая, чтобы перепрыгнуть любой забор. Возможно, если бы я был более осторожнее, заботливее, осознаннее, насколько хрупки дети на самом деле, несмотря на их кажущуюся неуязвимость... Но я не могу изменить то, что произошло, верно? Не могу вернуть её, не могу отменить миг, когда пони шарахнулся, и она упала, не могу взять назад слова, которые мы сказали друг другу в нашем горе и ярости. Я могу только сидеть в этом гостиничном номере, в трёхстах милях от тебя, и писать письма, которые никогда не отправлю, женщине, которая, возможно, даже не помнит, что когда-то любила меня. Ты помнишь, Скарлетт? Помнишь ночь, когда мы впервые поцеловались, когда ты была так зла на меня за то, что я увидел сквозь твою ложь об Эшли? Помнишь, как сначала боролась со мной, а потом растаяла в моих объятиях, словно возвращалась домой? Помнишь, как выглядела в день нашей свадьбы, не красивой так, как в другие времена, а чем-то лучшим — сияющей от надежды и возможностей? Я помню всё. Каждое слово, которое ты когда-либо сказала мне, каждый взгляд, который ты когда-либо бросила на меня, каждый миг, когда ты опускала свою охрану достаточно, чтобы показать мне, кто ты на самом деле под всей этой бравадой и напыщенностью. Я помню, как ты выглядела, когда наконец сказала, что любишь меня, после всех этих лет ожидания. Помню, как подумал, что этого может быть достаточно, что, возможно, мы сможем построить что-то настоящее на фундаменте этого запоздалого признания. Конечно, я ошибался. Любовь, которая приходит слишком поздно, как дождь во время засухи — желанная, но недостаточная, чтобы спасти то, что уже умерло. К тому времени мы уже были слишком сломлены, слишком изранены годами недопонимания и неверно направленной преданности. Твоя любовь, когда она наконец пришла, ощущалась меньше как дар, чем как утешительный приз. Я не пишу это, чтобы ранить тебя, хотя знаю, что ранило бы, если бы ты когда-нибудь прочитала. Я пишу это, потому что мне нужно сказать эти вещи, поместить их куда-то вне моей собственной головы, где они могут существовать, не сводя меня с ума. Я пишу это, потому что всё ещё люблю тебя, несмотря на всё, и не могу, кажется, остановиться. Это самая жестокая шутка из всех, не так ли? После всего, что мы сделали друг другу, после всей боли, разочарования и предательства, я всё ещё просыпаюсь каждое утро, думая о тебе. Всё ещё тянусь к тебе во сне, всё ещё слушаю твой голос в каждой толпе, вижу твоё лицо в каждой темноволосой женщине, проходящей по улице. Я уехал из Атланты, потому что не мог вынести оставаться и смотреть, как ты оплакиваешь Эшли Уилкса, пока тело нашей дочери ещё тепло в земле. Я уехал, потому что знал: если останусь, скажу вещи, которые нельзя вернуть обратно, сделаю вещи, которые нельзя отменить. Я уехал, потому что был трусом, и потому что боялся, что если останусь, полностью уничтожу нас обоих. Но уход не заставил меня перестать любить тебя. Он только заставил любить тебя на расстоянии, что, возможно, ещё болезненнее, чем любить вблизи. По крайней мере, когда мы были вместе, когда ссорились и ранили друг друга, я мог говорить себе, что страсть всё ещё там, что мы всё ещё значим друг для друга достаточно, чтобы ранить так глубоко. Теперь у меня только тишина, воспоминания и ужасное знание, что я выбросил единственную вещь, которую когда-либо действительно хотел, потому что был слишком горд, чтобы бороться за неё как следует. Интересно, думаешь ли ты обо мне с добротой когда-нибудь? Интересно, помнишь ли ты хорошие времена так же, как плохие? Интересно, знаешь ли ты, что я вернулся бы к тебе завтра, если бы думал, что есть шанс быть счастливыми вместе, найти способ любить друг друга, не разрушая себя в процессе? Но я не могу вернуться к тебе, верно? Не после того, что сказал тебе в ту последнюю ночь. Не после того, как сказал, что мне плевать, что с тобой случится. Я никогда не говорил большей лжи в жизни, а я говорил некоторые впечатляющие. Я никогда не имел в виду ничего меньше, чем эти слова, и никогда не жалел о чём-то больше, чем о том, что сказал их. Мне было не плевать, Скарлетт. Мне было так не плевать, что я думал, это меня убьёт. Я заботился так сильно, что не мог дышать, думать, видеть ничего, кроме тебя и того, что мы потеряли. Я заботился так сильно, что вынужден был притворяться, будто мне всё равно, потому что альтернатива — полностью развалиться. Возможно, поэтому я пишу это письмо. Возможно, мне нужно сказать тебе, даже если ты никогда не прочитаешь, что я лгал. Я лгал, когда сказал, что мне всё равно, и лгал, когда сказал, что с тобой покончено, и лгал, когда сказал, что ты больше не можешь меня ранить. Ты могла бы уничтожить меня словом, даже сейчас. Ты могла бы поставить меня на колени одним взглядом, одним касанием, одним мигом настоящей нежности. Это твоя власть надо мной, и она пугает меня. Она пугает, потому что я знаю, ты даже не осознаёшь, что она у тебя есть, и знаю, что если бы осознала, могла бы использовать её способами, которые завершат то, что мы начали, — медленное, изысканное разрушение всего, чем я думал, что был. Мне следует закончить это письмо сейчас, прежде чем скажу что-то ещё глупее того, что уже написал. Мне следует разорвать его и бросить в огонь и притвориться, будто никогда не нуждался в том, чтобы писать его вообще. Но я не могу отпустить его, так же как не могу отпустить тебя. Так что я аккуратно сложу его и уберу, и, возможно, когда-нибудь буду достаточно смелым, чтобы отправить, или достаточно глупым, чтобы сжечь, или достаточно удачливым, чтобы забыть, что когда-либо писал его вообще. До тех пор я остаюсь, как всегда был, как всегда буду, Твой, Ретт Письмо закончилось здесь, но руки Скарлетт продолжали дрожать, пока она держала его. Она чувствовала, что Ретт смотрит на неё, ощущала напряжение, исходящее от него, как тепло от огня. Когда она наконец подняла взгляд, его лицо было тщательно бесстрастным, но в глазах таилась уязвимость, которой она никогда прежде не видела. — Почему ты не отправил его? — спросила она, её голос едва громче шёпота. — Потому что был трусом, — просто сказал он. — Потому что боялся, что ты можешь ответить. Или хуже — боялся, что ты вообще ничего не скажешь. Скарлетт аккуратно сложила письмо, её пальцы разглаживали складки: — Я бы ответила. — Правда? Или бы прочитала и почувствовала жалость ко мне, и написала бы что-то доброе и бессмысленное, как пишешь незамужним тётушкам и дальним кузинам? Точность его оценки кольнула, отчасти потому что, вероятно, была верной. Три месяца назад она могла бы сделать именно это. Но три месяца назад она не провела неделю, запертой в каменной башне с ним, не смотрела, как он спит, не видела, как он выглядит, когда думает, что никто не смотрит. — Не знаю, — честно сказала она. — Я была... другой тогда. Меньше, возможно. Больше боялась правды. — А теперь? Она посмотрела на него, на этого мужчину, который любил её так полностью, так разрушительно, столько лет. — Теперь я думаю, что хотела бы написать тебе своё собственное письмо. Что-то мелькнуло на его лице — удивление, возможно, или надежда. — Что бы ты сказала? — Не знаю. Но хотела бы выяснить. Он кивнул на маленький столик, где лежали их скудные письменные принадлежности: — Там бумага. И чернила. Скарлетт подошла к столу, усевшись в кресло, пока Ретт отступил к своему лежаку на полу. Она чувствовала, что он смотрит на неё, но старалась игнорировать это, сосредоточившись вместо того на чистом листе перед ней. Как начать такое письмо? Как найти слова для лет сожалений и недопонимания? Наконец она начала писать: Мой дорогой Ретт, Я пишу это в каменной башне в Трансильвании, из всех возможных мест, пока ты сидишь в шести футах от меня, притворяясь, что читаешь. Я знаю, что ты не читаешь по-настоящему, потому что не перевернул страницу уже десять минут, и я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы понять, что ты читаешь быстрее. Я только что закончила читать твое письмо — то, что ты написал год назад, но так и не отправил. Жаль, что ты не отправил его. Не потому что я знала бы, что сказать в ответ, а потому что знала бы, что ты всё ещё там, где-то под всей этой злостью и разочарованием. Знала бы, что ты всё ещё заботишься, даже когда притворялся, что нет. Ты написал, что размышляешь, думаю ли я о тебе с добротой. Ответ — да, хотя, вероятно, не так часто, как следовало бы. Я думала о тебе, когда куст камелий, который ты посадил для меня, расцвёл той первой весной после твоего ухода. Думала о тебе, когда нашла перчатки Бонни для верховой езды в кармане твоего старого пальто. Думала о тебе каждый раз, когда кто-то упоминал твоё имя, а это случалось чаще, чем ты мог бы подумать. Но я также думала о тебе с гневом, с обидой и с той яростной растерянностью, которая заставляла меня хотеть швырять вещи. Как ты мог меня оставить? Как ты мог уйти, когда я нуждалась в тебе больше всего? Как ты мог сказать, что тебе плевать, когда я видела в твоих глазах, что это не так? Теперь я знаю, что ты ушёл, потому что был в боли, и потому что думал, что оставаясь только всё ухудшишь. Теперь знаю, что ты, вероятно, был прав. Мы оба были так сломлены после смерти Бонни, так полны ярости, горя и вины, что едва могли выносить быть в одной комнате. Каждый разговор становился ссорой, каждый взгляд — обвинением, каждый миг молчания — напоминанием о том, что мы потеряли. Но я жалею, что ты не попытался поговорить со мной. По-настоящему поговорить, так, как говоришь в этом письме. Жалею, что ты не сказал мне, как чувствуешь, вместо того чтобы прятаться за своим раздражающим шармом, за тем способом, которым ты делал всё звучащим как шутку, даже когда это разбивало тебе сердце. Ты написал, что никогда не знал моего сердца, и, возможно, ты прав. Но знала ли я твое? Видела ли я тебя по-настоящему, или была слишком занята тем, чтобы видеть то, что хотела видеть, то, что мне нужно было видеть, чтобы заметить мужчину, которым ты на самом деле был? Думаю, сначала я влюбилась в твою силу — в то, как ты казался таким уверенным в себе, таким неприкасаемым, таким отличающимся от всех других мужчин, которые вяли под давлением или разваливались, когда дела шли плохо. Ты был как скала в бурю, устойчивый, надёжный и, казалось, непоколебимый. Мне нужна была эта сила, особенно во время войны, особенно когда всё остальное в моём мире рушилось. Но думаю, я забыла, что даже скалы могут быть разрушены от достаточного ветра и дождя. Думаю, я забыла, что сила может быть разновидностью брони, и что люди, которые кажутся самыми неприкасаемыми, часто те, кто больше всего нуждается в прикосновении. Ты написал, что не знаешь, знал ли ты меня по-настоящему. Я хочу сказать тебе, что, думаю, ты знал, что видел во мне то, чего я не могла видеть в себе: Ты знал, что я боюсь. Не только бедности, голода или потери Тары, но быть обычной, быть забытой, не иметь значения. Ты знал, что все мои интриги, борьба и упорство на самом деле были просто способом доказать, что я чего-то стою, что заслуживаю существовать в мире. Ты знал, что я одинока. Не только потому что Эшли не любил меня так, как я хотела, но потому что никогда не училась подпускать людей близко к себе. Никогда не училась быть уязвимой, признавать слабость, просить о помощи, не чувствуя, будто сдаю что-то существенное. Ты знал, что я способна на любовь, даже когда сама этого не знала. Ты видел это в том, как я боролась за Тару, в том, как защищала Мелани, в том, как заботилась о Бонни. Ты видел это даже когда я была слишком упрямой или слишком напуганной, чтобы показать это тебе. И ты знал, что я стою того, чтобы за меня бороться, даже когда сама в это не верила. Даже когда я была в худшем своём проявлении, самой эгоистичной, самой невыносимой, ты всё равно видел во мне что-то, стоящее спасения. Думаю, я никогда не благодарила тебя за это. Думаю, никогда не говорила тебе, как много это значило для меня, особенно в те тёмные дни, когда я едва помнила, зачем хочу продолжать бороться вообще. Ты написал, что размышляешь, виню ли я тебя в смерти Бонни. Да, какое-то время. Это было проще, чем винить себя, проще, чем признать, что я была так поглощена своей собственной драмой, своими обиженными чувствами, своим упрямым отказом видеть то, что прямо передо мной, что пропустила признаки, что наш брак разваливается. Но я больше не виню тебя. Как я могла бы? Ты любил её так безгранично, так радостно, так открыто. Ты дал ей всё, что я была слишком напугана дать — всё своё сердце, своё неразделённое внимание, свою абсолютную преданность. Если уж на то пошло, я ревновала к тому, что у вас было, к тому, как ты мог любить её без оговорок или страха. Она была лучшим из нас обоих, не так ли? Твой шарм и моя решимость, твой интеллект и моё упрямство, твоя способность к радости и моё нежелание сдаваться. Она бы стала великолепной, как ты сказал. Она бы завоевала мир и никогда не оглянулась. Я думаю о ней иногда, о том, что она подумала бы о нас сейчас. Думаю, она была бы в ярости от нас обоих за то, что тратим столько времени на то, чтобы быть несчастными. Она сказала бы нам прекратить быть такими глупыми, прекратить ранить друг друга, прекратить позволять гордости и страху держать нас порознь. Конечно, она была бы права. Она всегда была права в важных вещах. Ты написал, что всё ещё любишь меня, несмотря на всё. Мне нужно, чтобы ты знал, что я тоже люблю тебя. Не так, как любила Эшли, с той отчаянной, поглощающей страстью, которая на самом деле была больше о том, чего я нуждалась, чем о том, что чувствовала. Я люблю тебя так, как должна была любить с самого начала — с благодарностью, с уважением, с той глубокой, тихой уверенностью, которая приходит от настоящего знания кого-то и выбора его несмотря ни на что. Я люблю твоё остроумие, даже когда оно используется против меня. Люблю твою силу, даже когда она заставляет меня чувствовать себя маленькой. Люблю твою доброту, даже когда не заслуживаю её. Люблю то, как ты видишь сквозь мою глупость и всё равно любишь меня. Люблю то, как ты заставляешь меня хотеть быть лучше, чем я есть. И люблю тебя за вещи, о которых ты, вероятно, даже не знаешь сам — за то, как ты напеваешь под нос, когда сосредоточен, за то, как всегда даёшь деньги нищим, даже когда притворяешься циником по поводу человеческой природы, за то, как раньше наблюдал, как я сплю, когда думал, что я не замечаю. Я люблю тебя за то, что оставил меня, когда остаться уничтожило бы нас обоих. Люблю тебя за то, что написал это письмо, хотя и не отправил. Люблю тебя за то, что был достаточно смелым, чтобы изложить своё сердце на бумаге, даже если не был достаточно смелым, чтобы отправить его по почте. Больше всего люблю тебя за то, что ты всё ещё здесь, в этой нелепой каменной башне, давая нам шанс разобраться, что мы значим друг для друга. Люблю тебя за то, что не сдался по поводу нас полностью, даже когда имел все причины. Ты спросил, вернулась бы я к тебе, если бы думал, что есть шанс быть счастливыми вместе. Хочу, чтобы ты знал: я последовала за тобой в Европу не потому что было скучно или одиноко, а потому что не могла вынести мысль, что наша история закончится так, как закончилась. Не могла вынести мысль, что ты веришь, будто не имел для меня значения, будто никогда не был важен. Ты значил для меня больше всего, Ретт. Всё ещё значишь. Всегда будешь. Я не знаю, что случится, когда мы покинем эту комнату. Не знаю, сможем ли построить что-то новое на руинах того, что у нас было раньше. Не знаю, сможем ли научиться любить друг друга, не раня, найти способ быть счастливыми вместе, а не просто страстными вместе. Но знаю, что хочу попробовать. Знаю, что не хочу провести остаток жизни, размышляя, что могло бы случиться, если бы мы были достаточно смелыми, чтобы бороться за друг друга, а не просто друг с другом. Знаю, что не хочу больше писать письма, которые так и не будут отправлены. Так что я закончу это письмо, дам его тебе и буду надеяться, что ты прочитаешь его и поймёшь, что я не та же женщина, которая позволила тебе уйти год назад. Не та же женщина, которая выбрала гордость вместо любви, страх вместо надежды, прошлое вместо будущего. Я всё ещё упряма, всё ещё своевольна, всё ещё, вероятно, невозможна для жизни с ней. Но я также, наконец, готова позволить тебе любить меня так, как ты хочешь любить. Готова любить тебя так, как ты заслуживаешь быть любимым. Я готова прекратить бежать. Надеюсь, ты тоже. Вся моя любовь, Скарлетт Она отложила перо и посмотрела на то, что написала. Оно было длиннее, чем она намеревалась, честнее, чем планировала, но ощущалось правильным. Ощущалось как правда, наконец, после стольких лет лжи, полуправд и тщательных умолчаний. Она сложила письмо и повернулась лицом к Ретту. Он смотрел на неё пристально, его книга забыта на полу рядом. — Закончила? — спросил он. — Да. — Она протянула ему сложенную бумагу. — Хотя не уверена, что достаточно смела, чтобы позволить тебе прочитать. — После того, что ты только что прочитала из моего? Думаю, мы уже прошли стадию трусости. Она прошла через маленькую комнату и опустилась на колени рядом с его лежаком, предлагая сложенную бумагу. Их пальцы коснулись, когда он взял её, и она почувствовала знакомый электрический удар от контакта, то, как её кожа всегда, казалось, узнавала его раньше, чем разум успевал нагнать. — Прочитать сейчас? — спросил он. — Если хочешь. Или можешь подождать, пока я усну, чтобы не беспокоиться, что я смотрю на твоё лицо. — Я не боюсь, что ты смотришь на моё лицо, Скарлетт. Боюсь того, что ты можешь там увидеть. Она устроилась рядом с ним на полу, достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его тела, запах знакомого одеколона, смешанного с мылом, которое им предоставили. — Я не боюсь того, что могу увидеть. Больше нет. Он аккуратно развернул письмо, его глаза пробежали по первым строкам. Она смотрела на его лицо, пока он читал, видела, как его выражение менялось от настороженности к удивлению и к чему-то более глубокому, более сложному. Когда он закончил, он долго молчал, глядя на бумагу в руках. — Ну? — наконец спросила она. — Ты пишешь чертовски хорошее письмо, — тихо сказал он. — Лучше моего, на самом деле. Честнее. — Ты так думаешь? — Я думаю, — сказал он, поднимая взгляд на неё, — что ты можешь быть первым человеком, который по-настоящему увидел меня. Не чарльстонского джентльмена, не плутоватого негодяя, не преданного отца или неверного мужа. Просто... меня. Скарлетт почувствовала, как слёзы подступают к глазам: — Это то, чего ты хотел? Быть увиденным? — Думаю, это то, чего хочет каждый. Быть понятым, полностью и честно, и быть любимым несмотря ни на что. — И ты думаешь... мог бы ты любить меня? Настоящую меня, не женщину, которой ты хотел, чтобы я была? Ретт потянулся и коснулся её лица, его большой палец смахнул слезу, которую она не осознала, что пролила. — Скарлетт, я любил настоящую тебя с момента, как встретил. Это никогда не было проблемой. — Тогда что было проблемой? — Проблема, — мягко сказал он, — была в том, что ты не была готова любить настоящего меня. Ты была слишком занята любовью к мечте. Она прислонилась к его касанию, закрыв глаза: — Теперь я готова. — Правда? По-настоящему? — Да. — Она открыла глаза и посмотрела прямо в его. — Я готова прекратить мечтать и начать жить. Миг они просто смотрели друг на друга, вес лет, слов, боли и надежды повис между ними. Затем рука Ретта скользнула с её щеки на затылок, притягивая ближе. — Тогда давай начнём жить, — прошептал он и поцеловал её. Это было иначе, чем их первый поцелуй, иначе, чем свадебный поцелуй, иначе, чем все поцелуи, что были раньше. Это было нежно, уверенно и полно обещания, поцелуй двух людей, которые нашли дорогу обратно друг к другу после того, как были потеряны так долго. Когда они оторвались, Скарлетт опустила лоб на его. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Я тоже люблю тебя, — сказал он, и впервые за годы она полностью поверила ему. Они занимались любовью медленно, осторожно, как люди, заново открывающие что-то драгоценное, что думали потерянным навсегда. Не было отчаяния, злости, нужды что-то доказывать, претендовать или завоёвывать. Была только тихая радость быть вместе, быть известными, любимыми и принятыми полностью. После они лежали, свернувшись вместе в узкой постели, тихо разговаривая, пока луна поднималась за их окном. Они говорили о Бонни, о своих ошибках, о будущем, которое могли бы построить вместе. Говорили обо всём и ни о чём, как влюблённые, когда у них есть всё время в мире и никуда больше не нужно. — Ещё шесть дней, — сонно сказала Скарлетт, её голова на плече Ретта. — Ещё шесть дней, — согласился он, его рука гладила её волосы. — А потом что? — Потом мы поедем домой, — сказала она. — Вместе. — Вместе, — повторил он, и она слышала улыбку в его голосе. — Мне нравится, как это звучит. Засыпая, Скарлетт думала о письмах — о его, которое никогда не было отправлено, о её, которое было дано свободно. Иногда, размышляла она, самые важные разговоры — те, что длятся дольше всего. Иногда любовь не о первых словах, которые вы говорите друг другу, а о последних, которые достаточно смелы, чтобы поделиться. Завтра будут ещё слова, ещё исцеление, ещё шаги к тому будущему, которое они собираются построить вместе. Но сегодня вечером, впервые за годы, она была точно там, где ей полагалось быть. В объятиях Ретта, где нет больше писем, которые нужно написать, нет больше слов, которые остались невысказанными.