Самый лучший день Дазая Осаму

У Акутагавы с самого утра ныло в груди. Это был не привычный хрип в больных легких и не последствия недавней стычки с вражеской организацией. Это было липкое, холодное предчувствие, словно «Расёмон» внутри него скулил, чувствуя приближение катастрофы. В Портовой Мафии день шел своим чередом. Хигучи принесла кофе, отчеты о контрабанде лежали на столе, Гин бесшумно чистила кинжалы в углу. Но Рюноскэ не мог сосредоточиться. Воздух в Йокогаме стал другим. Слишком разреженным. Слишком пустым. В обед он не выдержал и вышел на патруль, хотя приказа от Мори не поступало. Ноги сами принесли его к району, где располагалось Вооруженное Детективное Агентство. Он презирал себя за это, называл это «стратегической разведкой», но в глубине души знал: он ищет Того человека. И он нашел его. Дазай-сан сидел в уличном кафе. Он не был похож на того ледяного демона из прошлого, которого знал Акутагава. Он не был похож и на того раздражающего шута, которым стал в Агентстве. Дазай смеялся. Он что-то рассказывал Тигру, и Ацуши смотрел на него с благоговением. Акутагава сжал кулаки в карманах плаща так, что ногти впились в ладони. Ревность, острая и горячая, пронзила его. Но за ревностью пришло что-то более страшное. Улыбка Дазая. Она была… прощальной. Так улыбаются не друзьям за обедом. Так улыбаются, когда закрывают последнюю страницу скучной книги. — Почему ты так счастлив? — прошептал Акутагава, скрываясь в тени переулка. — Что ты задумал? Он решил проследить. Акутагава двигался как призрак, скользя по крышам и темным углам. Он видел, как Дазай гуляет по улицам, как он касается стен домов, как смотрит на небо. В каждом его движении была пугающая легкость. Он словно сбрасывал с себя невидимые цепи. Чем ниже опускалось солнце, тем сильнее колотилось сердце Рюноскэ. Он видел, как Дазай свернул к окраине, туда, где старый мост нависал над темной водой. Людей там почти не было. «Куда ты идешь? Там нет ничего. Там только…» Осознание ударило его, как пуля снайпера. Там только смерть. Акутагава сорвался с места. Конспирация была отброшена. Он бежал, задыхаясь, чувствуя, как горят легкие. Плащ хлопал за спиной, словно крылья подбитой птицы. — Нет… Нет! Ты не посмеешь! — хрипел он. — Ты не уйдешь, пока не признаешь меня! Пока не посмотришь на меня! Он вылетел на набережную. Заходящее солнце слепило глаза, заливая мир кроваво-красным светом. Вдали, на самом краю перил, стоял тонкий силуэт в бежевом плаще. Он казался бумажной фигуркой, которую вот-вот сдует ветер. Дазай стоял спиной к городу. Спиной к жизни. Спиной к Акутагаве. — ДАЗАЙ-САН! Рюноскэ вложил в этот бег все силы, которые у него были. Он использовал «Расёмон», чтобы оттолкнуться от асфальта, сокращая дистанцию. Он должен успеть. Схватить ткань плаща. Дернуть назад. Ударить, заставить говорить, заставить быть. Оставалось всего десять метров. Ноги предали его. Истощенное бегом тело дало сбой. Акутагава споткнулся о выступ тротуара. Мир перевернулся. Он с размаху ударился об асфальт, ободрав ладони и колени. Боль была резкой, унизительной. Сквозь пелену перед глазами он увидел, как Дазай покачнулся. — ДАЗАЙ! — закричал Акутагава, пытаясь подняться. Голос сорвался на визг, полный животного ужаса. Он увидел профиль своего учителя. Дазай на долю секунды замер. Акутагава знал, что тот услышал. Он знал этот поворот головы. Он знает, что кто-то здесь. «Посмотри на меня! Остановись! Скажи, что я слаб, скажи, что я жалок, но не смей…» Дазай не обернулся. Он лишь едва заметно улыбнулся — улыбкой человека, который наконец-то свободен от всего, включая своего надоедливого ученика. Его губы шевельнулись, произнося слово, которое ветер не донес до Акутагавы. А потом он просто шагнул вперед. Не было никакой борьбы, никакого пафоса. Он просто позволил гравитации забрать то, что ей причиталось. — НЕТ! Акутагава, игнорируя боль, рванулся к перилам. Он подбежал к краю, перегнулся через ограждение, судорожно хватая пустоту «Расёмоном». Черные ленты метнулись вниз, в темную бездну. Но хватать было нечего. Внизу, на черной глади воды, расходились круги. Бежевое пятно плаща на секунду мелькнуло в темноте и исчезло, поглощенное глубиной. Акутагава рухнул на колени, вцепившись побелевшими пальцами в холодный металл перил. Его трясло. Из горла вырвался кашель — сухой, раздирающий, смешанный с рыданием. Он опоздал.