Северьян — та история, о которой он хочет говорить

Всё по новой. Каждый мой сраный день начинается с того, что я проигрываю войну собственному будильнику, этой мелкой, визжащей дьявольской машинке, которая орет в 5:30 утра. В это время даже ебаные клопы еще спят, забившись под плинтус и видя свои тараканьи сны, а я уже должен отскребать себя от кровати, как засохшую жвачку от подошвы. Кому, сука, это выгодно? Зачем мне вставать в такую рань, если уроки начинаются в 8:30? Ах, да, построение. Кадетская дичь. Это ж, блять, смысл жизни! Надо стоять на плацу в 8:00 утра, когда солнце еще только лениво выползает из-за горизонта, и делать вид, что ты безумно рад видеть эти рожи, которые ты мечтаешь стереть из реальности настолько, чтобы о них даже в Википедии не осталось упоминаний. Полчаса моей жизни, которые я мог бы потратить на сон, на чтение чего-то стоящего, на изучение квантовой физики или, блять, на медитацию, чтобы хоть как-то проветрить этот чертов дурдом из головы, просто смываются в унитаз. Смываются, как будто их никогда и не было, ради того, чтобы какой-то майор в отставке, у которого, очевидно, кроме этой парадной херни, нихуя больше в жизни не осталось, почувствовал свою важность. Блядь, как же это бесит. Это ж просто кусок метала в жопе, который никуда, сука, не ведёт. Просто ржавая цепь, привязывающая тебя к этой ебучей системе. Я вышел из дома в семь часов сорок три минуты, на ходу застегивая куртку. Ветер тут же попытался пробраться под неё, но я крепко сжал зубы. В наушниках старый добрый рок, такой плотный, что он заглушает не только шум города, но и отголоски моих собственных мыслей, которые постоянно норовят вырваться наружу и устроить локальный апокалипсис в моей черепной коробке. Потом было построение. Я стоял где-то в середине строя, чувствуя, как мороз пробирает до костей, проламывая мои ребра и заполняя легкие ледяным воздухом. Делал вид, что слушаю очередную порцию бредней про дисциплину, про патриотизм, про честь – про всю ту хуйню, которую они сами давно уже забыли, если вообще когда-то знали. Пустые слова, звучащие в унисон с завыванием ветра. Как только нас отпустили, я резко, почти бегом, рванул в сторону заднего двора. Нужно было перекурить. Это мой ритуал, ебать его в душу. Не просто ритуал, это, сука, священнодействие. Огонек зажигалки, который на секунду освещает этот серый, унылый мир, первая затяжка – и мозг наконец-то начинает подавать признаки жизни. Это как перезагрузка системы, маленький чит-код, чтобы не сойти с ума окончательно. — Ну что, Северьян, готов к новому кругу ада? – пробормотал я сам себе, выдыхая дым. Он вился призрачной змейкой в холодном воздухе. – Главное – не подать виду, что ты единственный зрячий в этой комнате с манекенами. Единственный, кто, сука, видит всю эту ебучую постановку. Когда я возвращался, почти опаздывая, меня притормозила Ева. Она стояла у турникета, листала что-то в телефоне, как будто её жизнь зависела от следующего поста в инстаграме. Её лицо было таким же безжизненным, как и экран её смартфона. — Север, ты опять где-то шляется? Опоздаешь на историю. – Её голос был таким же плоским, как и экран её телефона. И точно так же не задевал ни одной струны моей души. Я усмехнулся. Криво, наверное, усмехнулся. Моя обычная маска похуизма. — А что, если опоздаю? Что-то изменится? Небо упадет на землю? Майор лично выйдет меня расстреливать? – Я ждал хоть какой-то реакции, но её глаза даже не оторвались от монитора. Она просто пожала плечами и вернулась к телефону, утыкаясь в него, как будто он был пупом вселенной, сакральным источником всех знаний. Пустышка. Да, Ева – пустой персонаж, картонка, на которой нарисована какая-то хуйня. Она даже не понимает, насколько «недописана». Она просто ходит, говорит, ест, но внутри – ничего. Ноль. Я прошел мимо, кивнул охраннице. Она, как обычно, скользнула по мне взглядом, полным домыслов. Она думает, что я «спортс мен», потому что я частенько отбиваюсь от строя ради перекура – и она видит это как мою «пробежку». Удобный миф. Я его поддерживаю, пусть думает, мне-то какая разница. Лишние вопросы мне не нужны. Меньше знаешь – крепче спишь. Или, в моём случае, меньше знаешь – меньше пиздишь. На истории был тот же цирк, только теперь под куполом этой арены был наш учитель. Этот урод у доски, вальяжно, почти царственно, выдает: «Кадетского движения в Российской империи не существовало, оно появилось только в нулевых годах нашего века». Блядь, да он что, совсем ебанулся? Голова у меня загудела от возмущения. Я не выдержал. Воздух вокруг меня стал плотнее, чувствовал, как энергия собирается в кулак, готовая взорваться. — Простите, – голос мой был спокойным, но холодным, как лезвие штыка, приставленное к горлу. – Вы не правы. Вы абсолютно, катастрофически не правы. Кадетское движение в Российской империи – это фундамент армии! Это не просто какие-то мальчики в форме, это система, это культура! Первый корпус открыт в 1732 году при Анне Иоанновне, а не, блять, в 2000-х! К началу 20-го века их было около тридцати, только официальных, а сколько было неофициальных, вы даже не представляете! Вы вообще учебник открывали, прежде чем сюда прийти и нести такую, мягко говоря, недостоверную информацию? Вы по факту сейчас транслируете сведения, которые не соответствуют даже минимальным стандартам, принятым в вашем предмете. Я разносил его по фактам пять минут, давил на него, как асфальтовый каток на муху, пока он не заткнулся. Его лицо было, как у грузомонтажника, уронившего пианино на палец – одновременно шок, боль и полное непонимание, что, блять, только что произошло. Заслуженно. Витя на моей парте вжался в стул, пытаясь стать невидимым. Недописанный NPC, что с него взять. Он даже не способен среагировать адекватно, просто сливается с фоном. Алгебра прошла как в тумане, но с одной новой деталью, которая врезалась в память, как клеймо: гиперфиксация на Краснолобовой. Её рыже-оранжевые, тусклые волосы, вытянутое лицо, которое почему-то притягивало мой взгляд больше, чем должно было... Я ловил себя на мысли, что пялюсь на неё, пытаюсь уловить каждую деталь, понять, что за мысли бродят в этой голове. Что-то в ней было. Что-то, что выбивалось из общего ряда этих, как я их называю, манекенов. Она не была картонкой. Кажется. А на физре я чуть не деинтегрировал реальность. Теннисная ракетка для пинг-понга в руке ощущалась как продолжение моей воли, как часть меня, продолжение моей нервной системы, готовое подчиниться любому импульсу. Мы со Стёпой играли. Краснолобова и Наташа сидели неподалёку, просто сидели, наблюдали. Но потом Краснолобова подошла и взяла ракетку. Мы играли: я, Стёпа и Краснолобова. Между нами было что-то неосязаемое, какой-то беззвучный код, эта невербальная информация, которая передавалась без слов. Я чувствовал к ней странное тепло. Не бабочки в животе, не та херня, которую описывают в романтических соплях, а какое-то родственное, что ли, ощущение. Я видел, что ей нравится наш пассивный ритм, без ора и суеты этих экстравертов-дебилов, которые постоянно пытаются доказать что-то друг другу. Я замахнулся и нанес удар. Сила, блядь, вырвалась из меня, как дикий зверь. Ракетка вылетела из рук, сорвалась, как будто гравитация на секунду сказала: «К хуям!». Она неслась к окну не просто быстро, а с какой-то бешеной, нечеловеческой скоростью. Нано-звук! Вжжжж-ух! Свист разрушения! Мне казалось, за ней тянется инверсионный след, как за ракетой, которая несется к цели на скорости 300? 400? 500 километров в час! Это был меменосный момент, полный чистой, ядерной энергии, которая могла бы разорвать пространство и время. Бронированное стекло выдержало, сука, выдержало, но звук был такой, будто я выстрелил из крупнокалиберного орудия, как будто я запустил противотанковую гранату. Я просто стоял, охуевший от силы, которая выплеснулась в этот ебучий пинг-понг, от осознания того, что во мне, оказывается, таится что-то настолько мощное. Мне самому, блять, стало немного страшно. К среде меня накрыла апатия. Полное выгорание, словно внутренний реактор начинал остывать. Скрывать это, притворяясь, что всё ок – тот еще аттракцион, такой себе цирк уродов, где главный урод – это ты сам, постоянно натягивающий фальшивую улыбку. Я начал понимать, что значит смотреть в пустоту даже когда вокруг шум и гам, когда голоса этих манекенов пытаются пробить твою броню равнодушия. Четверг был еще хуже, серый, унылый, каждый шаг давался с трудом, как будто я тащил на себе тонну кирпичей, а под ногами был густой кисель. Но к вечеру я взял гитару. Это была моя последняя надежда, моя таблетка от всемирной тоски, мой якорь в этой штормящей реальности. Сначала пальцы не ставились на аккорды, сука. Они были деревянными, непослушными, как будто никогда раньше не держали гриф. Гриф был как чужой, холодный и отталкивающий. Я лажал, матерился сквозь зубы, орал сам себе: «Давай, блять! Заебал!». Ломал ногти, кожу срывал, но не бросал. Играл одни и те же риффы, пока пальцы не начинали кровоточить, пока боль не становилась частью мелодии. Мышцы рук горели, словно в огне, каждое движение отдавалось тупой болью, но я продолжал, стиснув зубы. Крошечные мозоли, уже натёртые до волдырей, лопались, оставляя на грифе красные следы. Но я не мог остановиться. Это было единственное, что пробивало этот нарастающий кокон апатии. И вот, к середине второй песни прорвало. Словно плотина рухнула, и поток энергии вырвался наружу. Руки начали двигаться сами, выплескивая весь этот пиздец, всю эту накопленную ярость, всю эту апатию в жесткие риффы, в сокрушительные аккорды. Это был хард-рок, который сжигал мою апатию, словно огнемет выжигал сорняки. От каждого аккорда дрожали стекла в окнах, стены вибрировали, а в моем мозгу что-то щелкало, вставало на свои места. Это была моя терапия, мой персональный психолог, мой крик в пустоту, который наконец-то долетел до кого-то... до самого себя. В пятницу я уже был на коне, хоть и ебаном, но на коне. Бальные танцы – это, конечно, лютый ад, еще одна часть этого кадетского цирка, но я отбарабанил их с одной мыслью: вечером будет свобода. Свобода от этого ебучего распорядка, от этих лиц, от этих правил, от этой удушающей повседневности. Два часа в спортзале, до боли в мышцах, до такого состояния, когда ты уже не чувствуешь своих конечностей, только чистое, первобытное выгорание и расслабление. Потом рюкзак набит пончиками и горячим, сука, чаем в термосе. Музыка в уши и вперед – к 25-этажке. Лифт, 25-й этаж, потом лестница, ведущая в неизвестность, чердак – и я на крыше. 27 уровней над землей, между мной и этой ебучей реальностью. Ветер обжигал лицо, но мне было в кайф, это был живой, настоящий ветер, не такой, как этот мертвый воздух в классах. Он выдувал всю шелуху из головы. Я сел на пристройку, открыл термос, вдыхая пар от чая, смешанный с запахом сырости и бетона. Дым сигареты смешивался с паром от чая, создавая свои собственные маленькие облака, которые тут же растворялись в ночном воздухе, унося с собой частички моего внутреннего дерьма. Пять дней до Нового года. Тишина была идеальной, такой плотной, что ее можно было потрогать, пока я не увидел движение. На соседнем доме, на один этаж ниже, кто-то бегал. Фигура с длинным хвостом, то ли коса, то ли какая-то другая херня развевалась на ветру. Женская? Я быстро нацепил очки. Линзы забыл в зале, и теперь мир через очки был болезненно четким, до мельчайших деталей, до каждой ебучей трещины на бетоне, до каждой пылинки в воздухе. Фигура мелькнула и исчезла, как будто ее и не было, оставив после себя лишь легкое недоумение. Какое-то ебаное привидение. — Хуета какая-то, – прошептал я себе, выдыхая дым. Он растворился в ночной прохладе. – Или я уже ебанулся окончательно? Руки замерзли, пальцы онемели от холода. Я спрыгнул с выступа и направился к выходу, как вдруг... *Щелк-щелк*. Ощущение, что кто-то что-то открыл. Обе двери на крышу открылись почти одновременно. С разных сторон. Металл заскрежетал, нарушая тишину, словно ножом по стеклу. Я замер. Кто это? Психолог? Охрана? Или... кто-то еще? Может, это та херня с хвостом? Или эти долбаные манекены добрались до меня и на крыше, чтобы тащить обратно в свой цирк? Сердце заколотилось, как бешеный мотор, готовый выпрыгнуть из груди. Я готов был к любой хуйне. И будь эта хуйня, блять, интересной.