Северьян — та история, о которой он хочет говорить

Я бежала по лестнице — ступенька за ступенькой, дыхание сбивалось, в ушах стучало. Всё же не хотела проиграть в нашем с Лерой споре. Мы поспорили, кто первым добежит до крыши. Не просто так — на желание. Я уже придумала, что попрошу: чтобы она целую неделю носила мою заколку, ту самую, с фиолетовым кристаллом, которую она вечно хвалила. Мы живём не в одном подъезде — в соседних. Но прикол в том, что у неё крыша на два этажа ниже, хотя я живу выше. Не совсем честно, конечно… Но я всё равно решила: не сдамся. Так вот, я бежала — даже, наверное, быстрее Северьяна, когда он слышал, что кто‑то упал в актовом зале. Помню тот день: я как раз шла мимо, когда раздался грохот и крик. Северьян тогда метнулся туда быстрее всех — даже учитель не успел отреагировать. Он помог поднять того парня, отряхнул его, сказал что‑то тихо — и тот сразу перестал плакать. Блин, тогда реально было больно… Я случайно споткнулась на той же лестнице и хорошо запомнила, как жёстко ударилась коленом. Подойдя к двери, я, не задумываясь, распахнула её. Тишина. Не услышала воя Леры — значит, я выиграла. Осмотрелась — и в тот же миг сердце забилось в тысячу раз быстрее, а ноги подкосились. — Северьян? Что он тут делает? Мы знакомы с первого класса. Тогда он был… другим. Не таким, как все. Не послушным отличником, не тихоней, не забиякой — просто *другим*. Помню, как он дрался со Степаном из‑за Вовы — просто потому, что тот обзывал слабого. Степан был старше, крупнее, но Северьян не отступил. Он стоял над Вовой, сжав кулаки, и говорил твёрдо: — Если ещё раз услышу, что ты его дразнишь, поговорим по‑другому. Тогда я видела в нём героя? Не знаю. Может, просто восхищалась тем, что он не боялся идти против большинства. С первого по третий класс мы почти не общались. В четвёртом я пыталась наладить контакт — к тому же мы сидели вместе, — но мама решила перевести меня в другую школу. У нас был очень буйный класс: постоянные ссоры, розыгрыши, даже драки. Мама сказала: «Тебе там не место». Два года мы не виделись. Однажды в пятом классе, когда я дремала на первой парте и думала, как скучно на уроках Левченко, я услышала, как классный руководитель говорит о новеньком. — Ребята, у нас новый ученик. Прошу любить и жаловать — Северьян. Я подняла голову — и сердце забилось сильнее от взгляда на его лицо. Немного нагло‑хитрое, но явно очень умное и доброе. Таким оно мне запомнилось. И в нём была грусть. Не тоска, не уныние — именно грусть. Как у человека, который знает что‑то, чего не знают другие. Он не был рад новому классу? Или что‑то ещё? Почти год мы не общались. Северьян как‑то изменился: говорил мало, явно не хотел вступать в разговоры, а я… как‑то не замечала его. Или делала вид, что не замечаю. Но всё изменилось, когда он попал в «Движение первых» — за два месяца до конца шестого класса. Я помогала со сборами после школы — мы организовывали помощь приютам. Собирали корм, игрушки, старые одеяла. И там я увидела его среди добровольцев. — Ты? — удивилась я. Он пожал плечами: — Услышал, что животные голодают. Не смог остаться в стороне. Я тогда реально удивилась. Северьян и… благотворительность? Он всегда казался мне человеком, который держится особняком. Но вот он стоял передо мной — в фартуке, с корзиной корма, и улыбался так, будто это самое естественное дело на свете. За эти два месяца столько всего произошло. Мы вместе работали над проектами про животных — придумывали плакаты, собирали подписи, устраивали акции. Помню, как мы украшали актовый зал к празднику: я стояла на стуле, пытаясь приклеить гирлянду, и вдруг оступилась. Упасть не успела — Северьян подхватил меня за талию, удержал. — Осторожно, — сказал он. — Без тебя эти звёзды не засияют. Я покраснела. Тогда я ещё не понимала, почему его слова так действуют на меня. Он был таким… заботливым. Но в то же время отстранённым. Северьян мало рассказывал о личной жизни. Я видела, что он ведёт себя так не только со мной, — но явно не хотел быть тем, кем был раньше. Или пытался надеть маску? Потом закончился шестой класс — и мы попали в один кадетский класс. Хоть другая девочка и попросилась быть заместителем, я пыталась сделать так, чтобы этим стал Северьян… Но нет. А летом он изменился. Стал более ответственным, более разговорчивым. Помню, как он составлял списки дежурных. Сначала я думала: «Ну бред». Но когда он объяснил мне свою систему — как чередовал ребят, чтобы никто не чувствовал себя обделённым, — я поняла: даже самые безответственные парни дежурили! Однако после первой недели дежурств он не остался тем самым «идеалом». Много чего произошло, но я всегда чувствовала: Северьян где‑то рядом. Помню соревнования по волейболу, где я участвовала. Из всего класса пришёл только он — ну и Хамазин, но, похоже, Северьян его притащил. Он стоял у сетки, хлопал громче всех, кричал: — Давай, ты можешь! Я тогда подала идеально — мяч влетел точно в зону соперника. Команда выиграла. После игры он подошёл ко мне и сказал: — Ты была хороша. Реально. Я улыбнулась. В тот момент мне казалось, что мир стал ярче. Перекрутив эти мысли ещё несколько раз, я снова поняла: у меня явно «поехала крыша» — и всё из‑за него. Я посмотрела на него и, заметив, что вся красная, начала оправдываться. Но и он… *(Аааа, какой милашка!)* Мы стояли друг напротив друга, еле выговаривая слова. Воздух между нами будто наэлектризовался. Я чувствовала, как дрожат мои пальцы, как жарко становится щекам. *(Ааа, ааа…)* Вдруг я заметила Леру, которая взбегала по лестнице на нашу часть крыши. Я собралась с мыслями. Северьян тоже. — Так что вы тут делаете? — спросил он. — Ну как сказать… — начала я, но Лера перебила: — Мы соревновались! А вот что *ты* тут делаешь? — Я… ну… — он начал заикаться. — Я вообще пришёл чай пить. — Ой, да ладно, вот так я тебе и поверила! — сказала Лера. Я шикнула на неё. Лера, кажется, не удержалась и начала терять равновесие. Но в четверть секунды Северьян уже держал её в руках. — Вот летать тут не надо, — сказал он и помог ей спуститься на ту часть крыши, где была я. Через полчаса мы с Северьяном смотрели на первые звёзды — Лера ушла: её, кажется, позвали домой. Он показывал мне созвездия. В свете города их было плохо видно, но всё же они проступали — тусклые, далёкие, но настоящие. — Вот Большая Медведица, — говорил он, указывая пальцем. — А там — Полярная звезда. Она всегда на месте, даже когда всё вокруг меняется. Если смотреть с точки зрения науки то это две звезды и что я еще не подтвердил ни теоретически она уже не существует а точнее превратилась в карликовую звезду, хотя не думаю что сложно доказать и если кто и докажет то точно не наше поколение да Василиса? Я бежала по лестнице — ступенька за ступенькой, дыхание сбивалось, в ушах стучало. Всё же не хотела проиграть в нашем с Лерой споре. Мы поспорили, кто первым добежит до крыши. Не просто так — на желание. Я уже придумала, что попрошу: чтобы она целую неделю носила мою заколку, ту самую, с фиолетовым кристаллом, которую она вечно хвалила. Мы живём не в одном подъезде — в соседних. Но прикол в том, что у неё крыша на два этажа ниже, хотя я живу выше. Не совсем честно, конечно… Но я всё равно решила: не сдамся. Так вот, я бежала — даже, наверное, быстрее Северьяна, когда он слышал, что кто-то упал в актовом зале. Помню тот день: я как раз шла мимо, когда раздался грохот и крик. Северьян тогда метнулся туда быстрее всех — даже учитель не успел отреагировать. Он помог поднять того парня, отряхнул его, сказал что-то тихо — и тот сразу перестал плакать. Блин, тогда реально было больно… Я случайно споткнулась на той же лестнице и хорошо запомнила, как жёстко ударилась коленом. Подойдя к двери, я, не задумываясь, распахнула её. Тишина. Не услышала воя Леры — значит, я выиграла. Осмотрелась — и в тот же миг сердце забилось в тысячу раз быстрее, а ноги подкосились. — Северьян? Что он тут делает? Мы знакомы с первого класса. Тогда он был… другим. Не таким, как все. Не послушным отличником, не тихоней, не забиякой — просто *другим*. Помню, как он дрался со Степаном из‑за Вовы — просто потому, что тот обзывал слабого. Степан был старше, крупнее, но Северьян не отступил. Он стоял над Вовой, сжав кулаки, и говорил твёрдо: — Если ещё раз услышу, что ты его дразнишь, поговорим по‑другому. Тогда я видела в нём героя? Не знаю. Может, просто восхищалась тем, что он не боялся идти против большинства. С первого по третий класс мы почти не общались. В четвёртом я пыталась наладить контакт — к тому же мы сидели вместе, — но мама решила перевести меня в другую школу. У нас был очень буйный класс: постоянные ссоры, розыгрыши, даже драки. Мама сказала: «Тебе там не место». Два года мы не виделись. Однажды в пятом классе, когда я дремала на первой парте и думала, как скучно на уроках Левченко, я услышала, как классный руководитель говорит о новеньком. — Ребята, у нас новый ученик. Прошу любить и жаловать — Северьян. Я подняла голову — и сердце забилось сильнее от взгляда на его лицо. Немного нагло‑хитрое, но явно очень умное и доброе. Таким оно мне запомнилось. И в нём была грусть. Не тоска, не уныние — именно грусть. Как у человека, который знает что‑то, чего не знают другие. Он не был рад новому классу? Или что‑то ещё? Почти год мы не общались. Северьян как‑то изменился: говорил мало, явно не хотел вступать в разговоры, а я… как‑то не замечала его. Или делала вид, что не замечаю. Но всё изменилось, когда он попал в «Движение первых» — за два месяца до конца шестого класса. Я помогала со сборами после школы — мы организовывали помощь приютам. Собирали корм, игрушки, старые одеяла. И там я увидела его среди добровольцев. — Ты? — удивилась я. Он пожал плечами: — Услышал, что животные голодают. Не смог остаться в стороне. Я тогда реально удивилась. Северьян и… благотворительность? Он всегда казался мне человеком, который держится особняком. Но вот он стоял передо мной — в фартуке, с корзиной корма, и улыбался так, будто это самое естественное дело на свете. За эти два месяца столько всего произошло. Мы вместе работали над проектами про животных — придумывали плакаты, собирали подписи, устраивали акции. Помню, как мы украшали актовый зал к празднику: я стояла на стуле, пытаясь приклеить гирлянду, и вдруг оступилась. Упасть не успела — Северьян подхватил меня за талию, удержал. — Осторожно, — сказал он. — Без тебя эти звёзды не засияют. Я покраснела. Тогда я ещё не понимала, почему его слова так действуют на меня. Он был таким… заботливым. Но в то же время отстранённым. Северьян мало рассказывал о личной жизни. Я видела, что он ведёт себя так не только со мной, — но явно не хотел быть тем, кем был раньше. Или пытался надеть маску? Потом закончился шестой класс — и мы попали в один кадетский класс. Хоть другая девочка и попросилась быть заместителем, я пыталась сделать так, чтобы этим стал Северьян… Но нет. А летом он изменился. Стал более ответственным, более разговорчивым. Помню, как он составлял списки дежурных. Сначала я думала: «Ну бред». Но когда он объяснил мне свою систему — как чередовал ребят, чтобы никто не чувствовал себя обделённым, — я поняла: даже самые безответственные парни дежурили! Однако после первой недели дежурств он не остался тем самым «идеалом». Много чего произошло, но я всегда чувствовала: Северьян где-то рядом. Помню соревнования по волейболу, где я участвовала. Из всего класса пришёл только он — ну и Хамазин, но, похоже, Северьян его притащил. Он стоял у сетки, хлопал громче всех, кричал: — Давай, ты можешь! Я тогда подала идеально — мяч влетел точно в зону соперника. Команда выиграла. После игры он подошёл ко мне и сказал: — Ты была хороша. Реально. Я улыбнулась. В тот момент мне казалось, что мир стал ярче. Перекрутив эти мысли ещё несколько раз, я снова поняла: у меня явно «поехала крыша» — и всё из-за него. Я посмотрела на него и, заметив, что вся красная, начала оправдываться. Но и он… *(Аааа, какой милашка!)* Мы стояли друг напротив друга, еле выговаривая слова. Воздух между нами будто наэлектризовался. Я чувствовала, как дрожат мои пальцы, как жарко становится щекам. *(Ааа, ааа…)* Вдруг я заметила Леру, которая взбегала по лестнице на нашу часть крыши. Я собралась с мыслями. Северьян тоже. — Так что вы тут делаете? — спросил он. — Ну как сказать… — начала я, но Лера перебила: — Мы соревновались! А вот что *ты* тут делаешь? — Я… ну… — он начал заикаться. — Я вообще пришёл чай пить. — Ой, да ладно, вот так я тебе и поверила! — сказала Лера. Я шикнула на неё. Лера, кажется, не удержалась и начала терять равновесие. Но в четверть секунды Северьян уже держал её в руках. Вот летать тут не надо, — сказал он и помог ей спуститься на ту часть крыши, где была я. Через полчаса мы с Северьяном смотрели на первые звёзды — Лера ушла: её, кажется, позвали домой. Он показывал мне созвездия. В свете города их было плохо видно, но всё же они проступали — тусклые, далёкие, но настоящие. Вот Большая Медведица, — говорил он, указывая пальцем. — А там — Полярная звезда. Она всегда на месте, даже когда всё вокруг меняется. Если смотреть с точки зрения науки, то это две звезды, и что я еще не подтвердил ни теоретически, она уже не существует, а точнее, превратилась в карликовую звезду, хотя не думаю, что сложно доказать, и если кто и докажет, то точно не наше поколение, да, Василиса? Я кивала, но смотрела не на звёзды. Немного румяное лицо Северьяна казалось ярче солнца. В его глазах отражался закат — оранжевый, мягкий, тёплый. Я думала: «Как так вышло, что я не замечала этого раньше?» Он повернулся ко мне и улыбнулся. Просто улыбнулся — и мир вокруг будто замер. Я… Кажись… Влюбилась Я кивала, но смотрела не на звёзды. Немного румяное лицо Северьяна казалось ярче солнца. В его глазах отражался закат — оранжевый, мягкий, тёплый. Я думала: «Как так вышло, что я не замечала этого раньше?» Он повернулся ко мне и улыбнулся. Просто улыбнулся — и мир вокруг будто замер. Я… Кажись… Влюбилась...