Любовь, что между нами

Шинадзугава Санеми пытается осмыслить свои смутные чувства к Томиоке Гию, но находит неожиданное утешение и откровенность в обществе самого сильного Столпа — Гёмэя Химеджимы. Однако откровенный разговор принимает неожиданный поворот. ​Солнце опускалось за горизонт, окрашивая небо в оранжевые и фиолетовые тона. В поместье Столпа Камня, Гёмэя Химеджимы, всегда царила особая атмосфера спокойствия, несмотря на постоянный плач и молитвы хозяина. ​Санеми, устроившись за низким деревянным столиком, нетерпеливо постукивал пальцами по чашке. Химеджима, сидя напротив, был сосредоточенно тих, его слепые глаза были обращены в вылеченном направлении. Перед ними стояли две чашки с горячим, крепко заваренным зеленым чаем и небольшая тарелка с охаги — любимым лакомством Столпа Ветра, которые, как знал Санеми, Гёмэй приготовил специально. ​"Ты сегодня необычно беспокоен, Шинадзугава," — мягко произнес Химеджима, делая медленный глоток. Его голос был глубоким и успокаивающим, как эхо в пещере. ​Санеми-сан вздрогнул, удивленный тем, как легко Химеджима-сан почувствовал его внутреннее напряжение, даже не видя его. ​"Чепуха, Химеджима-сан. Просто... недотёпа Томиока раздражает меня больше обычного," — проворчал Санеми-сан, откусывая кусочек охаги с такой силой, словно это он был его врагом. ​"Раздражает," — повторил Химеджима-сан. — "Именно так ты называешь то, что заставляет тебя искать его взглядом на общих собраниях и тренировках?" ​Санеми-сан чуть не подавился чаем. Он не мог понять, как этому великану, который, казалось, проводил всю свою жизнь в медитациях, удавалось замечать такие вещи. ​"С-само собой! Я должен следить за этим придурком, чтобы он не наделал глупостей и не погиб в первой же схватке," — соврал Санеми-сан, чувствуя, как его лицо начинает гореть. ​"Шинадзугава. Ты Столп Ветра. Ты знаешь, что Томиока один из самых сильных мечников в Корпусе. И ты прекрасно знаешь, что он бессмертен, если он не хочет говорить с людьми," — Химеджима-сан улыбнулся уголком рта. ​"Просто... он такой замкнутый. И... и он просто смотрит на тебя. Будто ты для него пустое место," — Санеми-сан не мог остановиться, слова вырывались сами. — "А потом он вдруг... он просто берет и проявляет заботу, когда я меньше всего этого жду. Как сегодня. Он заметил мои порезы. Обычные порезы от тренировки. И он прикоснулся к ним..." ​Санеми-сан сжал чашку. ​"И что ты почувствовал?" — спросил Химеджима-сан, на этот раз его тон стал серьёзным и вопрошающим. ​Санеми-сан закрыл глаза, вспоминая холодное прикосновение Гию-сана к его горячей коже. ​"Я... я почувствовал... тишину. И... покой. Как будто весь мой гнев, моя ярость, они просто... замолчали. Я этого не хочу! Я не должен этого чувствовать!" — он вскочил, ударив кулаками по столу, но тут же сел обратно. ​Химеджима-сан не осуждал. Он лишь вздохнул. ​"Ты много пережил, дитя. Ты привык использовать гнев как щит, чтобы защитить своё хрупкое сердце. Но этот 'покой'... это может быть тем, что тебе действительно нужно." ​Наступила долгая пауза, прерываемая лишь шелестом ветра за окном. ​"Скажи мне, Шинадзугава," — произнес Гёмэй-сан, его вопрос был внезапен, как удар в спину. — "Разве ты не любил Канаэ-сан?" ​Санеми-сан оцепенел. Он посмотрел на Химеджиму-сан с чистым шоком. ​"Что? Что ты несёшь, Химеджима-сан? Нет! Откуда такая мысль?!" ​"Многие в Корпусе так считали. Вы были близки. Она единственная, кто мог по-настоящему успокоить тебя. Ты всегда был рядом с ней и Кочо, всегда защищал их. Ты был невероятно расстроен её смертью. Это была любовь, Шинадзугава. Уважение, привязанность..." — Химеджима:-сан покачал головой. ​"Нет. Нет!" — Санеми-сан опустил голову на руки, тяжело дыша. Он почувствовал, что сейчас может сказать то, чего не говорил никому, то, что он тщательно прятал в самых темных уголках своей души. ​"Я... я видел в ней её," — прошептал он, едва слышно. ​Химеджима-сан нахмурился, не понимая. ​"Кого, Шинадзугава?" ​Санеми-сан поднял голову, его глаза были влажными и полными боли, которую Химеджима-сан не мог увидеть, но безошибочно чувствовал. ​"Мою мать," — ответил он, и слово прозвучало как разрыв. — "Она была добрая, она была мягкая. Она старалась помочь мне. Канаэ-сан... она была воплощением той матери, которую я потерял, когда она стала демоном и напала на нас. Я видел в Канаэ-сан искупление, Химеджима-сан. Я видел ту женщину, которую я убил, но которая осталась чистой и светлой в моей памяти. Я хотел защитить её, чтобы... чтобы спасти её. Я никогда не любил её как... как женщину, понимаешь? Она была моим якорем. Она была семьёй." ​В комнате воцарилось мёртвое молчание. ​Химеджима-сан, Столп Камня, невозмутимый Гёмэй-сан, впервые за долгое время ощутил настоящий шок. Он медленно отставил чашку, и его обычно спокойное лицо выразило глубокое сочувствие и невероятное удивление. ​"Шинадзугава..." — его голос был полон скорби. — "Моё бедное дитя..." ​"Поэтому... не говори мне о Канаэ-сан. Она была моим светом, но не моей любовью. А Томиока..." — Санеми-сан прищурился, в его голосе прозвучало нечто новое, пугающее. — "Томиока — это, чёрт возьми, совершенно другая проблема. Томиока... это что-то, что может меня уничтожить, если я не буду осторожен. Но он так... притягателен."После откровенного разговора с Химеджимой-сан Санеми-сан пытается уйти от мыслей о Томиоке-сан, но судьба, кажется, решила свести их снова. Случайное, но интимное столкновение в общественной душевой поместья Столпов заставляет Санеми-сан наконец признать всю силу своего "раздражения". ​Разговор с Химеджимой-сан оставил в Санеми-сан неприятное, но очищающее послевкусие. Признание о Канаэ: сан было похоже на вырывание давно гниющего зуба — больно, но принесло мгновенное облегчение. Теперь, когда с этой 'любовной' историей было покончено, ему оставалось разобраться только с одной проблемой: Гию Томиока. ​Притягателен. Это слово эхом отдавалось в голове. ​Санеми-сан был человеком действия, а не рефлексии. Чтобы избавиться от этого навязчивого тепла, он решил убить его физической усталостью. Он тренировался до изнеможения, его стиль Ветра был диким и хаотичным, как ураган. Спустя часы его тело требовало очищения и отдыха. ​Он направился в общую душевую, расположенную в самой дальней части поместья. Обычно Столпы использовали её в разное время, чтобы избежать лишних контактов. Санеми-сан надеялся, что сейчас там пусто. ​Он распахнул дверь и резко остановился. У стены, под струями горячего пара, стоял Томиока-сан. ​Гию-сан был спиной к нему, на его коже не было ничего, кроме воды и капли пара. Обычно скрытый под толстой одеждой, сейчас он был полностью открыт. Тонкие, но жилистые мышцы спины, V-образный переход к талии, шрамы от битв, которые рассказывали о долгой и опасной карьере. Чёрные, как ночь, волосы были мокрыми и прилипли к шее. ​Ох, он прекрасен... Мысль была предательской, но неотвратимой. ​Санеми-сан сглотнул, почувствовав, как напряжение, которое он пытался сбросить тренировкой, вернулось, но уже в совершенно другом, обжигающем виде. ​"Т-Томиока! Какого чёрта?!" — вырвалось у него. ​Гию-сан, как всегда, не вздрогнул. Он медленно повернул голову, затем весь корпус. На его лице, мокром от воды, читалось легкое удивление. ​"Шинадзугава -сан," — тихо сказал Гию-сан. Он держал в руках кусок мыла и мочалку. ​Вид Гию-сан, мокрого и совершенно невозмутимого, подбросил в огонь ярости Санеми-сан ещё одно полено. ​"Разве ты не знаешь, что можно стучать?! Или подождать? Я думал, ты тут уже закончил!" — Санеми-сан был зол на себя за то, что его голос дрогнул, и зол на Гию-сан за то, что он такой... невозможный. ​Гию-сан опустил мочалку. ​"Это общая душевая. Я пришел первым. Но я могу помыться быстрее," — его тон был абсолютно нейтральным. ​"Нет! Стой, где стоишь! Я не собираюсь ждать, пока ты там час отмокаешь!" ​Санеми-сан подошел к свободному крану на противоположном конце и демонстративно включил воду, стараясь ни разу не посмотреть на Томиоку-сан. Он сорвал с себя хаори и принялся яростно намыливать себя. Его движения были резкими, его мысли — хаотичными. ​Почему он так выглядит? Почему он всегда такой спокойный, когда я готов взорваться? ​Санеми-сан нагнулся, чтобы ополоснуть голову. И именно в этот момент Гию-сан решил сделать движение. Томиок-сан подошел к общей полке, чтобы взять свой шампунь. ​Он был всего в полуметре. Вода с его тела брызнула на плечо Санеми-сан. ​Санеми-сан выпрямился, яростно вытирая глаза, чтобы убрать мыльную пену. Его сердце колотилось, словно пытаясь пробить ребра. Он был слишком близко. Слишком, слишком близко. ​"Ты что, специально, а, придурок?!" — прорычал Санеми-сан, поворачиваясь к нему. ​Вместо ответа Гию-сан просто протянул руку. Его мокрая, сильная кисть остановилась в сантиметре от щеки Санеми-сан. ​"Мыло попало тебе в глаз," — прошептал Гию-сан. ​Санеми-сан не мог двигаться. Он застыл, чувствуя жар от тела Гию-сан, запах чистой воды и легкий аромат мятного мыла. ​Случайное прикосновение. ​Вместо того чтобы ждать, пока Гию-сан вытрет его, Санеми-сан, словно под воздействием неконтролируемого импульса, сделал резкое движение. Он схватил запястье Гию-сана, его пальцы сжали холодную, мокрую кожу. Он не знал, хотел ли он оттолкнуть его или, наоборот, притянуть. ​Их глаза встретились. Вода продолжала шуметь, но для Санеми-сана мир сузился до этого единственного, напряженного момента. Гию-сан не сопротивлялся, он просто смотрел. В его глазах не было ни презрения, ни злости, только странная, пугающая ожидающая тишина. ​И тут Санеми-сан почувствовал это. Под своим большим пальцем он ощутил быстрый, сильный пульс Столпа Воды. Гию-сан тоже был взволнован. ​Санеми-сан резко отпустил его руку, отпрыгивая назад, как от удара. ​"Я... Я закончил! Я... ухожу!" — пробормотал он, его голос был сдавленным. Он схватил свое хаори и выскочил из душевой, не оглядываясь. ​Он бежал, не чувствуя пола под ногами. Он был взволнован. Эта мысль была опаснее любого демона. И что было еще хуже — Санеми-сан чувствовал то же самое.После столкновения в душевой Томиока Гию впервые позволяет себе надолго задуматься о Шинадзугаве Санеми. Его взгляд на Столпа Ветра полон неожиданной ясности и тяжелой вины. Гию-сан пытается понять, что именно вызывает в нем это редкое, тревожное чувство. ​Гию-сан сидел на краю своего футона, его влажные волосы были наскоро подсушены полотенцем, которое он держал в руках. Он смотрел в темный сад, но видел не бамбуковые рощи, а вспышку ярости в глазах Санеми-сан. ​Он не должен был так остро реагировать. ​Санеми-сан всегда был похож на острый осколок стекла — прекрасный, опасный, и всегда готовый порезать того, кто посмеет к нему прикоснуться. И все же... ​Гию-сан не мог перестать думать о том мгновении в душевой. О том, как пальцы Санеми-сан сжались на его запястье, когда Гию-сан просто пытался помочь ему, стереть мыло с глаза. Этот захват был недружелюбным, но не агрессивным. В нём было что-то... отчаянное. ​Гию-сан всегда считал Санеми-сан шумным и неконтролируемым. Но в том захвате он почувствовал, как колотится пульс Санеми-сан. Он почувствовал дрожь, которая никак не соответствовала образу безжалостного Столпа Ветра. ​Я взволновал его. ​И эта мысль вызвала в Гию-сан не обычное равнодушие, а тяжелый, неприятный комок под ребрами. Точно такой же комок, который он чувствовал, когда другие Столпы смотрели на него с жалостью или раздражением. ​Гию-сан всегда держал дистанцию. Это было легче, потому что он знал, что не принадлежит им, что он недостаточно хорош, чтобы стоять рядом с ними. Он был не таким, как они. И эта истина была щитом, который защищал его от боли, когда они не хотели с ним общаться. ​Но Санеми-сан... Санеми-сан не смотрел на него с жалостью. Санеми-сан смотрел на него с чистой, незамутненной ненавистью. И странным образом, Гию-сану это нравилось. Ненависть была честной. Ненависть была сильной. ​До сегодняшнего дня. ​В душевой Санеми-сан был застигнут врасплох. И в этом неконтролируемом моменте, когда его рука схватила Гию-сана, Столп Воды увидел не ненависть, а смятение. ​Гию-сан медленно перевел взгляд на свои пальцы. Ох, он прекрасен... — он вспомнил, как Санеми-сан в гневе прошептал что-то похожее на эти слова, когда думал, что Гию-сан его не слышит. Это было до того, как Санеми-сан убежал. ​Гию-сан не знал, что делать с этой информацией. Он не был хорош в эмоциях, особенно в чужих. Он умел только сражаться и уходить. ​И вдруг его осенило, почему он чувствовал это странное внутреннее волнение. ​Я виноват. ​Его всегда преследовала вина за гибель Сабито-куна. И чувство вины теперь распространилось на Токо, Рую и других. Но Санеми-сан? ​Когда Санеми-сан схватил его руку, Гию-сан почувствовал себя так, будто он сломал что-то внутри этого человека. Он был настолько сосредоточен на своей миссии — быть одиночкой, быть невидимым, — что не заметил, как его безразличие, его отчужденность, его странное спокойствие стали топливом для чужого огня. ​Санеми-сан горел яростью, а он, Гию-сан, спокойно стоял в стороне, как холодный пруд, наблюдая, как пожар усиливается. И это было несправедливо. ​Я должен ответить ему. Я должен дать ему что-то, кроме молчания. ​Гию-сан поднялся. Ему нужно было встретиться с Санеми-саном, пока он не наворотил глупостей. ​Он вышел из своей комнаты, его лицо было как всегда спокойным, но в его глазах появилось необычное, решительное пламя. Он шел по коридору, думая о том, что скажет, когда найдет Столпа Ветра. ​Он найдет его и скажет то, что не сказал бы ни одному живому человеку. ​Он нашел Санеми-сан у тренировочного столба, яростно наносящего удары по дереву. ​"Шинадзугава -сан," — позвал Гию-сан, и его голос был тихим, но наполненным силой. ​Санеми-сан резко обернулся, тяжело дыша. На его лице читалась смесь удивления и ярости. ​"Что тебе ещё, Томиока?! Хочешь похвастаться тем, как ты выгнал меня из душевой, а, идиот?!" — крикнул Санеми-сан, вытирая пот с лица тыльной стороной ладони. ​Гию-сан сделал два шага вперед, сокращая расстояние. И, наконец, сказал то, что никогда не говорил. ​"Ты... не можешь так просто уйти, Шинадзугава-сан." ​Санеми-сан замер. Ярость застыла на его лице. Это был не вопрос, не констатация факта, это было... требование.