Любовь, что между нами

После ухода Танджиро-куна и Незуко-чан, в поместье Гию-сан снова стало тихо. Он держал в руке недоеденный рисовый шарик, но аппетита не было. ​Проблема. Танджиро-кун сказал, что надо говорить с тем, кто вызывает проблему. ​Проблема заключалась в Шинадзугаве-сан. И в бревне. И в Шинобу-сан, которая назвала его бревном. Это был нелогичный клубок, который он не мог распутать. Гию-сан не знал, как говорить о бревне и тоске. ​Он знал только один способ взаимодействия с Санеми-сан — конфликт. И он знал, что, если не заставить Санеми-сан говорить, то вся эта странная, новая динамика, скорее всего, сведется к его очередному побегу. ​Гию-сан встал. Если он не понимает, то он сделает то, что заставит Шинадзугаву-сан объясниться. ​Он нашел Санеми-сан на тренировочной площадке. Столп Ветра выглядел дико, его волосы были взъерошены сильнее обычного, а он сам рубил тренировочный столб с такой яростью, что дерево трещало. Санеми-сан был в своей стихии — в гневе, который отпугивал всех. ​"Шинадзугава-сан," — позвал Гию-сан, подходя ближе. ​Санеми-сан резко остановился. Он даже не обернулся, его дыхание было тяжелым и рваным. ​"Опять ты, Томиока? Я думал, ты понял, что ты мне не нужен. Проваливай. Я не в настроении терпеть твою тупость," — прорычал Санеми-сан, держа меч наготове. ​"Мне нужно, чтобы ты объяснил," — сказал Гию-сан, подходя еще на шаг. ​"Что объяснить, Томиока?! Что ты меня бесишь?!" ​"Нет. Объясни, почему ты убежал с собрания?" — Гию-сан был прям, как удар мечом. Он не использовал никаких намеков, никаких социальных уловок. ​Санеми-сан наконец-то повернулся. Его глаза лихорадочно блестели. Он выглядел измученным и напуганным. ​"Я убежал, потому что Кочо несла чушь! Она говорила чушь о том, что я... что я смотрю на тебя! Это бред! Я тебя ненавижу!" ​"Ложь," — сказал Гию-сан. ​Санеми-сан отбросил меч в сторону, и клинок воткнулся в землю. Он бросился к Гию-сан. ​"Ты! Как ты смеешь, Томиока?!" ​Он схватил Гию-сан за воротник, как в прошлый раз, только сильнее, с большей отчаянностью. ​"Ты хочешь, чтобы я доказал?! Я докажу, что ненавижу тебя!" — прорычал Санеми-сан. ​И тут произошло то, чего не ждал никто, даже сам Гию-сан. Он действовал не потому, что понял намеки Шинобу-сан, а потому, что это был единственный способ остановить эту бурю и получить ответ. ​Гию-сан не стал говорить. Он не стал отталкивать. Вместо этого, он резко наклонился вперед и поцеловал Санеми-сан. ​Это был не нежный, не романтичный поцелуй. Он был жестким, требовательным, инициированным просто для того, чтобы заткнуть. Чтобы заставить Санеми-сан замолчать и почувствовать. ​Санеми-сан замер. Его руки, сжимавшие воротник, ослабли. Вся его ярость, вся его ненависть, все его отрицание рухнули в этот момент. Его мозг отказывался работать. ​Гию-сан отстранился так же резко, как начал. Он посмотрел на Санеми-сан. ​Санеми-сан был бледен, его губы слегка приоткрылись. Его глаза были расширены от абсолютного, неконтролируемого шока. ​"Что... что ты..." — выдохнул Санеми-сан. ​Гию-сан посмотрел ему прямо в глаза, все еще не понимая, что именно он сделал, но видя, что гнев ушел. ​"Ты больше не убежишь, Шинадзугава-сан," — сказал Гию-сан, его голос был тихим и абсолютно серьезным. — "Теперь ты должен объяснить."Санеми-сан был в состоянии, близком к клинической смерти. Он стоял на тренировочной площадке, чувствуя на губах привкус... воды. Томиока. Этот чертов Томиока! ​"Он... он что, сумасшедший?!" — Санеми-сан схватился за голову, его обычно бледное лицо покрылось лихорадочным румянцем. — "Он меня... поцеловал! Этот... этот ледяной ублюдок меня...!" ​Он не мог думать. Он не мог дышать. Все его тщательно выстроенное отрицание, вся его ненависть, рухнули за одну секунду. Это было так грубо, так неожиданно, так... томиоковски. ​Он бросился бежать. Бежать от площадки, от воспоминаний, от жуткого осознания, что он, черт возьми, не ударил его в ответ. ​Ему нужно было к кому-то, кто был бы достаточно ядовитым и бесцеремонным, чтобы дать ему настоящий шок, а не просто утешение. Ему нужен был холодный душ из едких слов. ​Он влетел в Поместье Бабочки, как торнадо. ​"КОЧО! ГДЕ ТЫ?!" — проорал Санеми-сан, пугая всех цугуко. ​Он нашел Шинобу-сан в лаборатории, где она перебирала травы. Она подняла на него глаза, и ее улыбка стала настороженной. ​"Ох, Шинадзугава-сан. Вы выглядите так, будто вас только что поймал демон и заставил танцевать балет. Что стряслось? Вы наконец-то подрались с Гию-сан?" ​"Хуже! Гораздо хуже!" — Санеми-сан схватился за край стола, сбивая пробирку, но Шинобу-сан успела ее поймать. — "Этот... этот Томиока! Он... он меня... он меня... поцеловал!" ​Шинобу-сан замерла. На ее лице, которое обычно было полно ехидства, промелькнуло чистое, неподдельное удивление. Затем она медленно поставила пробирку на место. ​"Ах вот как. Ясно," — сказала она, и в ее голосе пропала вся насмешка. ​"Что 'ясно', Кочо?! Он сошел с ума! Он мужчина! Я мужчина! Он, наверное, просто хотел меня спровоцировать! Да? Скажи, что он просто хотел меня взбесить!" — Санеми-сан отчаянно искал хоть какое-то логическое объяснение. ​Шинобу-сан подошла ближе, и ее взгляд стал серьезным. ​"Нет, Шинадзугава-сан. Я не думаю, что Гию-сан способен на такие тонкие психологические игры. Он действует прямо. Он сделал то, что, по его мнению, было единственным способом заставить вас перестать кричать," — она посмотрела ему прямо в глаза, и в ее тоне прозвучала неожиданная, пугающая мягкость. ​"Шинадзугава-сан... это любовь." ​Санеми-сан почувствовал, как мир вокруг него шатается. ​"Что? Что ты несешь? Нет! Я не... я ненавижу его! Ты не понимаешь!" ​Шинобу-сан скрестила руки на груди, и ее улыбка вернулась, но на этот раз она была холодной и осуждающей. ​"Понимаю. Я давно заметила ваше нездоровое 'раздражение', которое больше похоже на одержимость. И я видела, как Гию-сан смотрел на вас, как на... нечто очень ценное. А он смотрит так очень редко." ​Она покачала головой, и ее слова стали последним, добивающим ударом. ​"Но знаете, что самое удивительное, Шинадзугава-сан?" — Шинобу-сан прищурилась. — "Я никогда не думала, что Шинадзугава-сан... окама." ​Это слово — окама — было произнесено так легко, так буднично, что оно прожгло Санеми-сан насквозь. ​Он отшатнулся от стола, его лицо было мертвенно-бледным. ​"Я... я не..." — Он задыхался. — "Я не окама! Я... я просто его ненавижу!" ​Шинобу-сан пожала плечами. ​"Можете называть это ненавистью. Но когда мужчина целует мужчину, чтобы заставить его замолчать, и тот мужчина не убивает его сразу... что ж, это уже не ненависть, Санеми-сан. Это канон." ​Санеми-сан стоял в полной прострации. Окама. Он? Любить Томиоку? ​"Нет! Ты... ты просто сумасшедшая! И я его ненавижу! Слышишь, Кочо?! Ненавижу!" — прокричал он, и, развернувшись, он снова сбежал, его сердце было разбито не столько шоком от поцелуя, сколько этим ужасным, едким словом.​Санеми-сан бежал, пока не оказался в том месте, где чувствовал себя в безопасности, — у поместья Химеджимы-сан. Он не мог идти к другим Столпам: Обанай-сан бы издевался, Мицури-сан бы расплакалась, а Тенген-сан бы сделал из этого "фееричный" скандал. Ему нужен был покой и непоколебимая мудрость. ​Он нашел Химеджиму-сан во дворе, где тот, как обычно, медитировал, перебирая свои четки. Его огромная фигура, несмотря на слепоту, излучала невероятное спокойствие. ​Санеми-сан влетел на колени перед ним, тяжело дыша. Он был на грани нервного срыва. ​"Химеджима-сан!" — Его голос был сорванным, полным паники. — "Мне... мне нужна помощь! Я... я не знаю, что делать!" ​Химеджима-сан медленно опустил руки. Его глаза, хотя и не видели, были устремлены в небо. Он, конечно, уловил сильный запах паники, гневный шлейф Ветра и что-то... чужое. ​"Добро пожаловать, Шинадзугава-сан," — его глубокий, низкий голос был как бальзам. — "Твое сердце бьется слишком быстро, чтобы ты мог говорить. Успокойся. Сделай вдох. Я слушаю тебя." ​Санеми-сан попытался дышать, но его слова вырвались раньше. ​"Этот Томиока! Он... он сделал это! Он меня... поцеловал!" ​Химеджима-сан медленно, размеренно продолжил перебирать четки. В его лице не дрогнул ни один мускул. Он был единственным человеком, который мог выслушать такое без осуждения. ​"Я знаю, что ты говоришь, Шинадзугава-сан. Продолжай," — тихо сказал он. ​Санеми-сан чувствовал себя полным идиотом, рассказывая эту дикую историю. Он рассказал о стычке у столба, о взглядах, о Шинобу-сан и ее слове окама. ​"Я его ненавижу, Химеджима-сан! Но когда он... когда он это сделал... я не смог ударить его! И Кочо сказала, что это... что это любовь! И что я... я гей! Это неправда! Я не могу! Он, Томиока... он не..." ​Санеми-сан уткнулся лбом в землю. Его руки дрожали. ​"Я не хочу любить его! Я не могу любить парня, которого ненавижу! Я не могу быть окама! Моя жизнь... она не для этого!" ​Химеджима-сан сделал глубокий, медленный вдох и отложил четки. ​"Ты думаешь, любовь выбирает, когда и кого ей приходить, Шинадзугава-сан?" — мягко спросил Столп Камня. — "Любовь — это самое дикое и нелогичное, что есть в нашем мире. Ты — Столп Ветра, и ты всегда был самым нелогичным из нас." ​Он протянул свою огромную, узловатую руку и осторожно коснулся головы Санеми-сан. ​"Ты боишься не того, что ты 'окама', Санеми-сан. Ты боишься, что эта любовь сделает тебя уязвимым. Ты боишься, что, если ты привяжешься к Томиоке, ты можешь его потерять. И ты боишься, что это будет больнее, чем потеря всех, кого ты уже потерял." ​Санеми-сан поднял голову. Слезы, которых он не позволял себе годами, подступили к глазам. ​"Он... он невыносимый. Он меня бесит!" ​"Гнев и страсть очень похожи, Санеми-сан," — сказал Химеджима-сан. — "Они оба заставляют сердце гореть. Но Томиока-сан не виноват в твоем гневе. Он просто решил, что единственный способ достучаться до тебя — это действие, которое ты не сможешь проигнорировать. Он не пытался спровоцировать ненависть. Он пытался сломать твою стену." ​Он убрал руку. ​"И он ее сломал, Санеми-сан. Теперь выбор за тобой: бежать от себя и этой любви, как ты бежишь от всего, что ценно. Или впервые в жизни посмотреть ему в глаза и признать, что ты что-то чувствуешь. Это не сделает тебя слабым. Это сделает тебя честным." ​Санеми-сан сидел, его тело тряслось от осознания. Он больше не мог отрицать. Слова Химеджимы-сан попали точно в цель: страх потери. Он не хотел снова любить, чтобы не терять.Санеми-сан ушел от Химеджимы-сан не исцеленным, но шокирующе спокойным. Отрицание, которое было его топливом, испарилось. На его месте осталась жгучая, отравляющая правда: он чувствует что-то к Томиоке. И этот факт делал его окама. ​Он не мог просто пойти к Гию-сан. Это было слишком прямо. Это было бы признанием. ​Ему нужна была информация. Ему нужно было понять, что, черт возьми, творится в голове у Гию-сан. Почему он поцеловал его? Было ли это просто "экспериментом"? ​Санеми-сан решил, что лучший способ получить информацию о Томиоке-сан — это поговорить с тем, кто проводит с ним больше всего времени, наблюдая за ним. ​Первой его целью стала Шинобу-сан. Он нашел ее за перевязкой раненых мечников. ​Он подошел к ней, избегая прямого зрительного контакта, и говорил неестественно ровным голосом. ​"Кочо-сан," — начал Санеми-сан, стараясь звучать так, будто обсуждает погоду. — "Мы с тобой говорили о... раздражении." ​Шинобу-сан улыбнулась, не отрываясь от работы. ​"Ах, вы о той буре, которая внезапно покинула собрание? Что ж, она была феерична, Шинадзугава-сан." ​"Заткнись," — шикнул Санеми-сан. — "Я о Томиоке. Ты говорила, что он... смотрит на меня. Как? Ты уверена, что это не ненависть?" ​Шинобу-сан перевязала руку раненому, затем выпрямилась. ​"Шинадзугава-сан, ненависть — это открытая, ясная эмоция. Гию-сан не способен на такую трату энергии. Он смотрит на вас, как на... единственную вещь, которая не боится его одиночества. Понимаете? Он видит, как вы горите, и хочет, чтобы вы согрели его. А он вас утопил в своем спокойствии. Если бы он вас ненавидел, он бы просто игнорировал вас." ​Санеми-сан сглотнул. Утопил... ​Он не выдержал ее ехидного взгляда и поспешил уйти. ​Его следующей целью стал Танджиро-кун. Он подкараулил его на дороге. ​"Эй, Танджиро! У меня вопрос. Об этом... Томиоке," — Санеми-сан постарался выглядеть угрожающе, чтобы скрыть свою панику. ​Танджиро-кун не испугался. Он просто посмотрел с беспокойством. ​"О Томиоке-сан? Что случилось, Шинадзугава-сан?" ​"Этот... бревно. Он что, вообще не разговаривает? Он не может объяснить, почему он делает тупые вещи? Он всегда был таким... странным?" ​Танджиро-кун наклонил голову, его глаза были полны невинности. ​"Томиока-сан не странный. Он просто... он не умеет выражать чувства словами. Он действует. Когда он спас меня, он не сказал, что верит в Незуко-чан, он показал это. Когда он заботится, он не говорит о заботе, он дает еду или тренировочный совет. Если Томиока-сан что-то делает, это всегда абсолютная правда его намерений," — объяснил Танджиро-кун. ​Слова Танджиро-куна пронзили Санеми-сан холодным потом. Абсолютная правда его намерений... Значит, поцелуй был... правдой? ​"Черт..." — пробормотал Санеми-сан, отступая. Он получил слишком много правды за один день. ​Поздно вечером, Санеми-сан сидел на крыше. Он обдумывал всю информацию. ​Шинобу-сан сказала: Тоска, хочет согреться. Танджиро-кун сказал: Действие Гию-сан — всегда абсолютная правда. ​Вывод был один, и он был ужасен: Гию-сан хотел его. И Гию-сан показал это самым прямым и недвусмысленным образом. ​Санеми-сан закрыл лицо руками. Он чувствовал не отвращение, а шок и... ответное желание. ​"Я не могу быть... этим," — прошептал он в ночное небо. ​Вдруг он почувствовал легкое движение. Он резко поднял голову. ​На соседней крыше сидел Гию-сан. Он не смотрел. Он просто сидел, лицом к луне, и выглядел как самая одинокая фигура в мире. ​Санеми-сан почувствовал, как его сердце сжимается. Ему не нужно было, чтобы Гию-сан его искал. Ему не нужна была любовь. Ему нужно было... запретить ей существовать.​Санеми-сан не стал прыгать по крышам. У него просто не осталось на это сил. Всё то время, что он потратил на «расследование», выпило его досуха. Он медленно поднялся, его шаги по черепице были тяжелыми, совсем не похожими на полет ветра. ​Он перепрыгнул на соседнюю крышу и приземлился в паре метров от Гию-сан. Тот даже не вздрогнул. Столп Воды продолжал смотреть на луну, и в этом его спокойствии было что-то по-настоящему пугающее. ​— Томиока, — позвал Санеми-сан. Голос его был хриплым, тихим, лишенным привычного металлического звона. ​Гию-сан медленно повернул голову. Его глаза в лунном свете казались двумя глубокими колодцами, в которых не было дна. ​— Шинадзугава-сан, — отозвался он. Никаких оправданий. Никаких объяснений. Просто признание присутствия. ​Санеми-сан сел рядом. Не так, как садятся друзья, а так, словно он рухнул от усталости. Он долго молчал, глядя на свои шрамы на руках, прежде чем заговорить снова. ​— Зачем ты это сделал? — спросил он, и в этом вопросе не было злости. Только тихая, изматывающая боль. — Зачем ты всё испортил, а? Мы могли бы и дальше... я бы ненавидел тебя, ты бы игнорировал меня. Всё было бы понятно. Просто. Какого черта ты решил всё сломать? ​Гию-сан молчал. Он смотрел на свои ладони, словно пытался найти там ответ. ​— Я не игнорировал тебя, — наконец произнес Гию-сан. — Я просто не знал, как подойти. Ты всегда... слишком громко горел. ​— И ты решил меня потушить?! — Санеми-сан резко повернулся к нему, его глаза заблестели от подступивших слез, которые он отчаянно пытался подавить. — Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Кочо-сан... она назвала меня этим словом. Окама. Ты сделал меня таким же, как ты. Ты заставил меня чувствовать... это. ​Он ткнул пальцем себе в грудь, туда, где сердце билось неровно и тяжело. ​— Верни всё назад, Томиока. Сделай что угодно. Ударь меня. Скажи, что это была шутка. Скажи, что ты просто хотел поиздеваться над Столпом Ветра. Верни мне мою ненависть. С ней... с ней мне было легче жить. ​Санеми-сан выглядел так, будто он просил о милосердии. Вся его гордость, вся его свирепость — всё это отступило перед простым человеческим страхом перед чем-то новым и запретным. ​Гию-сан медленно протянул руку. В этот раз Санеми-сан не дернулся. Он замер, глядя на то, как пальцы Гию-сан осторожно касаются его щеки, прямо там, где проходит один из самых длинных шрамов. ​— Я не могу вернуть то, чего не было, Шинадзугава-сан, — тихо сказал Гию-сан. — Ты не ненавидел меня. Ты просто боялся перестать ненавидеть. Как и я. ​Прикосновение было прохладным и невыносимо нежным. Санеми-сан закрыл глаза, чувствуя, как по щеке всё-таки скатилась одна-единственная слеза. Он почувствовал себя проигравшим. Он действительно стал «этим». Он стал человеком, который нашел покой в руках того, кого обещал презирать вечно. ​— Ты... ты такой идиот, — прошептал Санеми-сан, прижимаясь лицом к ладони Гию-сан. Это было его окончательное, тихое признание поражения.Санеми-сан сидел, прижавшись щекой к ладони Гию-сан, и ждал... ждал признания, ждал слов о любви, ждал чего угодно, что подтвердило бы слова Шинобу-сан. Но вместо этого он почувствовал, как рука Гию-сан слегка дрогнула от недоумения. ​— Шинадзугава-сан, — голос Гию-сан прозвучал максимально плоско. — О чём ты говоришь? ​Санеми-сан замер. Он медленно открыл глаза и отстранился от его руки, глядя на Гию-сан так, будто у того выросла вторая голова. ​— В смысле «о чём»? Ты издеваешься?! — голос Санеми-сан снова начал набирать обороты, хотя он всё еще пытался сдерживаться. — О том, что произошло на тренировочной площадке! О том, что Кочо-сан теперь считает меня... этим! О поцелуе, черт бы тебя побрал! ​Гию-сан слегка наклонил голову набок. В его глазах не было ни капли смущения, только искреннее, чистое непонимание. ​— А... ты об этом, — спокойно ответил он. — Я не понимаю, при чём тут слова Кочо-сан. ​Санеми-сан почувствовал, как у него начинает дергаться глаз. ​— При чём?! Томиока, ты меня поцеловал! Мужчины не целуют других мужчин просто так, если они не... если они не любят их! Зачем ты это сделал, если не ради этого?! ​Гию-сан моргнул. Он смотрел на Санеми-сан так, словно тот задал очень странный вопрос по математике. ​— Ты не переставал кричать, — просто объяснил Гию-сан. — Я хотел что-то сказать, но ты перебивал меня и злился. Я вспомнил, что в книгах или когда люди хотят кого-то резко заткнуть, они используют этот метод. Это... эффективный способ закрыть человеку рот. Я просто хотел, чтобы ты замолчал, и я мог договорить. ​На крыше повисла мертвая тишина. Слышно было только, как где-то вдалеке стрекочут цикады. ​Санеми-сан чувствовал, как его лицо из бледного становится пунцовым, а потом — почти фиолетовым от ярости и унижения. Весь его драматизм, все его душевные терзания, всё то, что он надумал себе после слов Шинобу-сан и Химеджимы-сан... всё это разбилось о непробиваемую тупость Столпа Воды. ​— Ты... ты хочешь сказать... — прошипел Санеми-сан, и его руки начали мелко дрожать. — Что ты это сделал просто чтобы я заткнулся?! ​— Да, — подтвердил Гию-сан, совершенно не чувствуя опасности. — Это сработало. Ты сразу замолчал. ​— ТЫ... ТЫ ТУПОЙ ИДИОТ, ТОМИОКА! — заорал Санеми-сан, вскакивая на ноги. Его крик, вероятно, разбудил всё поместье. — Ты хоть понимаешь, что люди так не делают?! Ты не можешь просто лезть к кому-то с губами, потому что тебе «хочется поговорить»! Ты... ты... чертово бревно! Кочо-сан была права, ты абсолютно безнадежен! ​Гию-сан тоже встал, выглядя слегка обиженным. ​— Но я наконец-то смог сказать то, что хотел, — возразил он. — Почему ты снова кричишь? ​— ПОТОМУ ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ ИЗ МЕНЯ ДУРАКА! — Санеми-сан схватил его за хаори и начал трясти. — Я тут места себе не находил, я к Химеджиме-сан ходил, я думал, что я... что я влюбился в тебя, придурок! А ты просто хотел «поговорить»?! ​Гию-сан замер, переваривая услышанное. Его глаза чуть расширились. ​— Ты... влюбился в меня? — переспросил он шепотом.На крыше воцарилась такая тишина, что было слышно, как в соседнем саду падает лист. Гию-сан стоял неподвижно, его хаори всё еще было зажато в кулаках Санеми-сан. Слова «я влюбился в тебя» повисли в воздухе, как тяжелый грозовой фронт. ​До Гию-сан медленно — очень медленно, шестеренка за шестеренкой — начало доходить. Он вспомнил слова Шинобу-сан про «одинокое бревно». Вспомнил странные взгляды Санеми-сан. И, наконец, осознал, что его «эффективный метод заткнуть человека» в обычном мире означает нечто совершенно иное. ​— Ты... — голос Гию-сан дрогнул. — Значит, когда люди так делают... это всегда значит это? ​Санеми-сан замер. Осознание того, что он только что выкрикнул, ударило его в грудь сильнее, чем копыто лошади. Он резко разжал кулаки и отшатнулся. Его лицо, только что пунцовое от злости, мгновенно стало белым. ​— Забудь, — выдохнул Санеми-сан. Его голос больше не гремел. Он звучал надтреснуто. — Просто... забудь, что я сказал. Я был в ярости. Я нес чушь. ​Он начал медленно отступать к краю крыши. Весь его запал исчез, оставив после себя только жгучее желание оказаться как можно дальше отсюда. На другой стороне страны. На другой планете. ​— Подожди, Шинадзугава-сан, — Гию-сан сделал шаг вперед, протягивая руку. Его лицо больше не было каменным. На нем отразилась странная, болезненная работа мысли. — Если ты... если это правда... значит, я всё сделал неправильно. Я не хотел тебя обидеть. Я просто... ​— Заткнись, Томиока, — почти шепотом перебил его Санеми-сан. Он уже стоял на самом краю, его хаори развевалось на ночном ветру. — Не надо. Не пытайся «починить» это своей тупой логикой. Ты победил, ясно? Ты выставил меня идиотом. Доволен? ​— Нет, — Гию-сан смотрел на него с какой-то пугающей прямотой. — Я не доволен. Если ты чувствуешь это... то я должен был сделать это по-другому. Не чтобы ты замолчал. А чтобы... ​— Хватит! — Санеми-сан вскинул руку, запрещая ему продолжать. Он не мог вынести еще одного честного слова из этих уст. — Я ухожу. У меня завтра миссия на рассвете. Не смей ходить за мной. Не смей смотреть на меня. И, ради всего святого, Томиока, больше никогда и никого не целуй, чтобы они «замолчали». Это... это просто по-идиотски. ​С этими словами Санеми-сан развернулся и спрыгнул с крыши. В этот раз он не бежал с криками. Он двигался бесшумно, как настоящая тень, быстро исчезая в темноте поместья. В его движениях не было ярости — только тяжелое, глухое спокойствие человека, который решил похоронить свою правду поглубже. ​Гию-сан остался на крыше один. Он посмотрел на свои пальцы, которыми только что касался щеки Санеми-сан. ​— Влюбился... — тихо повторил он. ​В его голове что-то щелкнуло. Он вспомнил, как его сердце предательски пропустило удар, когда Санеми-сан прижался к его ладони секунду назад. Он вспомнил, что, несмотря на свою «логику», ему совсем не хотелось отстраняться. ​Гию-сан сел на черепицу. Он всё еще был «бревном» в плане эмоций, но теперь это бревно начало медленно тлеть. И он знал, что просто так этот пожар не потушить.Гию-сан не мог тренироваться. Он стоял перед деревянным манекеном, но вместо того чтобы наносить удары, просто смотрел в одну точку. В его голове, как заевшая пластинка, звучал голос Санеми-сан: «Я влюбился в тебя, придурок!» ​Он понял, что сам не справится. Ему нужен был кто-то, кто понимает в «сердцах» больше, чем он. Поэтому он снова пришел к Танджиро-куну. ​Танджиро-кун как раз чистил свою форму, когда увидел Гию-сан. Он сразу почувствовал запах... полной растерянности. ​— Томиока-сан? Что-то случилось? — Танджиро-кун обеспокоенно подошел ближе. ​— Танджиро, — Гию-сан заговорил тише обычного. — Если ты сделал что-то... странное, чтобы человек замолчал, а он после этого сказал, что влюбился... это значит, что я виноват? ​Танджиро-кун замер с тряпкой в руках. Его нос дернулся. Запах ветра от Гию-сан стал просто оглушительным. ​— Вы... вы про Шинадзугаву-сан? — осторожно спросил мальчик. — Томиока-сан, поцелуй — это не просто способ заставить замолчать. Это признак очень сильной привязанности. Если вы это сделали, Шинадзугава-сан решил, что вы чувствуете то же самое. ​— Но я не знал, — выдохнул Гию-сан. — А теперь... я постоянно думаю о том, как его щека касалась моей руки. Это плохо? ​Танджиро-кун улыбнулся так тепло, что Гию-сан зажмурился. ​— Это не плохо, Томиока-сан. Это значит, что ваше сердце тоже начало говорить. Вам нельзя просто убегать. Вам нужно быть рядом с ним и показать, что он вам не безразличен. ​Спустя два дня пришел ворон. ​— КАР-Р! СОВМЕСТНАЯ МИССИЯ! ТОМИОКА ГИЮ! ШИНАДЗУГАВА САНЕМИ! НА СЕВЕРО-ЗАПАД! В ГОРОД В ГОРАХ! КАР-Р! ​Санеми-сан, услышав приказ, чуть не сломал свой клинок. Он надеялся не видеть это «бревно» хотя бы месяц! Но приказы Оякаты-сама не обсуждались. ​Они встретились у ворот. Санеми-сан выглядел так, будто не спал всё это время. Он даже не посмотрел на Гию-сан, просто зашагал вперед, бросив через плечо: ​— Только попробуй подойти ближе чем на три метра — пришибу. И ни слова о том, что было. Идем молча. ​Гию-сан кивнул. Он помнил совет Танджиро-куна: быть рядом. ​Дорога в горы была долгой. К вечеру пошел ледяной дождь, переходящий в снег. Они нашли заброшенную хижину охотников. Внутри было тесно и холодно. ​Санеми-сан возился с костром, его руки дрожали то ли от холода, то ли от нервов. Гию-сан сел напротив, наблюдая за игрой теней на шрамах Санеми-сан.В хижине воняло старой сыростью и дымом от паршивых веток, которые Санеми-сан пытался разжечь. Он сидел на корточках, злой как черт, и демонстративно не замечал Столпа Воды. ​Гию-сан сидел в углу. Он честно пытался вспомнить, что там ему наговорил Танджиро-кун, но в голове было пусто. Только одна мысль крутилась: надо что-то сделать, а то Шинадзугава-сан сейчас просто взорвется от злости. ​— Слышь, — Санеми-сан наконец подал голос, не оборачиваясь. — Ты чего там затих? Опять свою ауру «я не такой как вы» включил? Бесишь. ​Гию-сан посмотрел на его спину. Шрамы под хаори, напряженные плечи... Санеми-сан весь дрожал, и явно не от холода. ​— Я не включал, — тихо буркнул Гию-сан. — Я просто думаю. ​— О чем ты там можешь думать, дерево?! — Санеми-сан резко развернулся, искры от костра полетели в разные стороны. — О том, как еще раз меня опозорить? ​Гию-сан помедлил. Ему было сложно подбирать слова, они вечно застревали где-то в горле. Но сейчас, глядя на то, как Санеми-сан дышит — часто и рвано — он понял, что если сейчас промолчит, то всё. Конец. ​— О том, что... — Гию-сан запнулся, глядя в пол. — Ну, тот поцелуй. Короче, это было не специально. В плане... я не знал, что это значит. ​Санеми-сан скрипнул зубами так, что звук разнесся по всей хижине. — Я уже понял, Томиока. Ты тупой. Мог бы и не повторять. ​— Нет, дослушай, — Гию-сан поднял на него взгляд. Его лицо было как обычно кирпичом, но пальцы судорожно сжимали край хаори. — Я сначала думал, что это просто способ тебя заткнуть. Но сейчас... когда мы шли сюда... я смотрел на тебя и понял, что мне вообще-то не хочется, чтобы ты молчал. ​Санеми-сан застыл. — Чего? ​— Ну... мне нравится, когда ты кричишь, — выдал Гию-сан. — Это значит, что ты живой. И когда я тебя... ну, тогда... мне было нормально. Даже хорошо. Наверное. ​Санеми-сан смотрел на него минуту. Две. Пять. Его лицо меняло цвета от белого к пунцовому. — «Нормально»?! Тебе было «нормально», ублюдок?! Я тут жизнь свою пересмотрел, я к Химеджиме-сан ходил, я чуть харакири себе не сделал от позора, а тебе «НОРМАЛЬНО»?! ​Он вскочил и в два шага преодолел расстояние до Гию-сан, хватая его за грудки и встряхивая. ​— Ты хоть понимаешь, что ты несешь?! Ты сломал меня, Томиока! Я теперь спать не могу, мне везде твоя рожа мерещится! И ты сейчас сидишь тут и говоришь «нормально»?! ​Гию-сан не сопротивлялся. Он просто смотрел в бешеные глаза Столпа Ветра. ​— А что я должен сказать? — спросил он почти шепотом. — Я не умею как Кочо-сан. Я просто... я хочу, чтобы ты перестал на меня так смотреть. Как будто я умер. ​Санеми-сан замахнулся для удара, его кулак дрожал прямо перед носом Гию-сан. Но ударить не смог. Опять. ​— Ненавижу тебя... — выдохнул Санеми-сан, и его лоб уперся в плечо Гию-сан. Он просто обмяк, продолжая крепко сжимать его форму. — Ненавижу, что ты такой дебил. Ненавижу, что я... что мне на самом деле тоже было «нормально». ​Гию-сан осторожно, почти боясь спугнуть момент, поднял руки и неловко обнял его в ответ. — Значит... мы оба окама? — спросил он в макушку Санеми-сан. ​Санеми-сан издал какой-то задушенный звук, то ли смешок, то ли всхлип. — Заткнись, Томиока. Просто заткнись. А то я тебя реально пришибу.Они так и остались сидеть в этом углу. Костер догорал, противно потрескивая, а снаружи снег уже вовсю лупил по крыше. Санеми-сан уткнулся лбом в плечо Гию-сан, и по его дыханию было понятно, что его всё еще трясет, но уже не от желания кого-то убить, а от какой-то дикой безнадеги. ​Гию-сан сидел неподвижно. Его руки, которыми он обнимал Столпа Ветра, одеревенели. Он смотрел в пустоту и пытался провести «внутренний аудит». ​Так. Мое сердце стучит быстро. Мне тепло. Мне не хочется, чтобы Шинадзугава-сан уходил. Это... любовь? Или я просто заболел из-за дождя? — думал Гию-сан. ​Он вспомнил всё, что слышал о любви. Это когда хочется дарить цветы? Нет, Санеми-сан ими его изобьет. Это когда хочется всегда быть вместе? Ну, они и так на миссии. Ничего не понятно. ​— Шинадзугава-сан, — тихо позвал Гию-сан. ​— Чего тебе еще, горе луковое? — донеслось откуда-то из района его плеча. Голос у Санеми-сан был приглушенный и ужасно уставший. ​— А как понять, что это любовь? — спросил Гию-сан с абсолютно серьезным лицом. — Вот ты сказал, что влюбился. А откуда ты знаешь? Может, ты просто переутомился на тренировках? ​Санеми-сан резко поднял голову. Он посмотрел на Гию-сан таким взглядом, будто тот только что спросил, зачем людям дышать. ​— Ты... ты серьезно сейчас? Ты реально настолько тугой? — Санеми-сан даже руки от него убрал, отсаживаясь чуть подальше. — Я неделю спать не мог! У меня из головы не выходило, как ты меня... тогда. Я жрать не мог, я всех своих цугуко чуть до истерики не довел! Это не «переутомление», идиот! Это когда тебя тянет к человеку так, что ты готов его либо прирезать, либо... — он осекся и густо покраснел. — Короче, это оно! ​Гию-сан нахмурился, переваривая информацию. — Но я сплю хорошо, — заметил он. — И ем тоже нормально. Значит, я тебя не люблю? ​Санеми-сан издал звук, похожий на стон раненого зверя. Он схватился за свои белые волосы и начал их дергать. — Господи, за что мне это... Почему из всех Столпов мне досталось именно это бревно?! ​— Но мне нравится, когда ты рядом, — добавил Гию-сан, глядя на него своими честными глазами. — И когда ты на меня кричал на крыше, мне хотелось, чтобы ты не уходил. И сейчас... мне хочется снова тебя обнять. Это считается за половину любви? ​Санеми-сан замер. Он посмотрел на Гию-сан — тот сидел такой спокойный, такой искренний в своей тупости, что вся злость куда-то испарилась. Осталась только какая-то странная нежность, от которой хотелось выть. ​— Это считается за то, что ты законченный придурок, Томиока, — выдохнул Санеми-сан. Он снова подсел ближе и, помедлив, положил голову на плечо Гию-сан. — Просто сиди молча. Не думай своим недоразвитым мозгом. Дай мне просто досидеть до утра, пока я снова не начал сомневаться в своей адекватности. ​— Хорошо, — послушно согласился Гию-сан. ​Он снова обнял его, решив, что разгадывать загадку любви он будет завтра. А сейчас ему было просто очень... «нормально».​В хижине стало совсем тихо. Костер превратился в кучку едва светящихся углей. Санеми-сан уже почти провалился в тяжелый сон на плече Гию-сан, как вдруг почувствовал, что тот зашевелился. ​Гию-сан всё это время напряженно думал. Он вспомнил, как Шинобу-сан однажды подкалывала Мицури-сан, говоря, что влюбленные «готовы съесть друг друга». И ещё он видел, как люди иногда... кусают тех, кто им дорог (правда, это были кошки, но в голове Гию-сан разницы не было). ​— Шинадзугава-сан, — позвал он. ​— Чего еще... — пробурчал Санеми-сан, не открывая глаз. ​— Если я тебя сейчас укушу, это будет любовь? ​Санеми-сан не сразу понял, что услышал. Он медленно открыл глаза, моргнул и поднял голову. — Что ты несешь, Томиока? Какой еще укус? ​— Ну, я слышал, что когда чувства сильные, люди хотят... — Гию-сан замялся, подбирая слово. — Попробовать друг друга на вкус? В общем, я хочу проверить. Если я тебя укушу, и мне это понравится, значит, я тоже в тебя влюбился. Логично же. ​Санеми-сан смотрел на него как на сумасшедшего. — Ты... ты реально больной. Какая, к черту, логика?! Ты не собака, а я не кусок лосося под сливочным соусом! ​Но Гию-сан уже настроился. Он подался вперед, сокращая расстояние. — Давай просто проверим. Один раз. ​Санеми-сан хотел его оттолкнуть, хотел наорать, но почему-то просто замер. Вид серьезного Гию-сан, который с максимально аналитическим лицом приближался к его плечу, выбил из него все возражения. ​Гию-сан осторожно, почти не дыша, придвинулся к шее Санеми-сан, прямо там, где пульсировала вена, и... легонько прихватил кожу зубами. Совсем не больно, скорее странно и щекотно. ​Санеми-сан вздрогнул. По позвоночнику пробежал такой разряд тока, что у него подкосились ноги, хотя он и так сидел. Внутри всё сжалось, а дыхание перехватило. ​Гию-сан отстранился через секунду и задумчиво облизнул губы. — Ну как? — шепотом спросил Санеми-сан, его голос сорвался. ​— У тебя кожа соленая, — констатировал Гию-сан. — Но... внутри как-то странно закололо. В животе. Наверное, это оно. ​— Идиот... — выдохнул Санеми-сан, закрывая лицо ладонью. — Ты полный, законченный идиот. Но... ладно. Будем считать, эксперимент удался. ​Наступил рассвет. Серое небо начало светлеть, снег на улице прекратился, оставив после себя чистые белые сугробы. Пора было выходить — ворон уже вовсю орал на крыше, напоминая о демоне. ​Они стояли у порога хижины, поправляя мечи и затягивая ремни. Санеми-сан уже вернул себе свой обычный суровый вид, но его уши всё еще были подозрительно красными. ​Перед тем как выйти на мороз, Санеми-сан вдруг схватил Гию-сан за руку. Грубо, по-своему, но держал крепко. ​— Слушай сюда, Томиока, — он посмотрел ему прямо в глаза, и в этом взгляде была вся его каноничная ярость, смешанная с новой, пугающей заботой. — Демон там, говорят, сильный. Если ты там начнешь опять в облаках витать или решишь, что твоя жизнь ничего не стоит, я тебя сам добью. Понял? Ты не имеешь права сдохнуть. Только не теперь, когда я... когда всё это. Пообещай мне. ​Гию-сан посмотрел на его руку, потом на него самого. Он почувствовал, что «бревно» внутри него окончательно сгорело, оставив после себя что-то очень теплое. ​— Обещаю, — просто сказал он. — Я не умру, Шинадзугава-сан. Нам еще надо обсудить... другие способы проверки чувств. ​— Только попробуй! — буркнул Санеми-сан, выходя на снег. — Идем уже, Столп Воды. Покажи, на что ты способен.Они вошли в поместье Убуяшики, когда солнце уже начало клониться к закату. Санеми-сан шел впереди, изо всех сил стараясь выглядеть максимально сурово и неприступно, но внутри у него всё сжималось. Он то и дело поправлял воротник своей формы, чувствуя, как место «экспериментального укуса» Гию-сан предательски жжет. ​Гию-сан шел следом, как тень. Его лицо было привычно пустым, но в глазах появилось что-то новое — какая-то тихая уверенность. Он больше не чувствовал себя «лишним» рядом со Столпом Ветра. ​Ояката-сама ждал их на веранде. Рядом с ним, как всегда, были его дочери. Когда Столпы подошли и преклонили колена, Кагая Убуяшики мягко улыбнулся. Его незрячие глаза, казалось, видели гораздо больше, чем обычные. ​— С возвращением, мои дети, — его голос, похожий на шелест листвы, мгновенно успокоил даже бушующего внутри Санеми-сан. — Я получил весть от ворона. Вы справились блестяще. ​— Это было несложно, Ояката-сама, — ответил Санеми-сан, склонив голову еще ниже. — Демоны были слабыми. ​— Дело не только в силе врага, Санеми, — мягко перебил его Кагая. — Я чувствую... перемену в вашем дыхании. Ваша совместная аура больше не похожа на столкновение двух стихий. Теперь она напоминает гармонию. Я очень рад, что вы смогли найти путь друг к другу. ​Санеми-сан почувствовал, как по спине пробежал холодок. Неужели Ояката-сама знает? Нет, он не может знать всё. Но от этой мягкой улыбки становилось не по себе. ​— Я всегда верил, что ваше противостояние — это лишь обратная сторона глубокой связи, — продолжал Ояката-сама. — Гию, ты кажешься более спокойным. Санеми, твой гнев перестал быть разрушительным. Это делает Корпус сильнее. ​Гию-сан поднял взгляд. — Ояката-сама, я... я долго не понимал. Но Шинадзугава-сан помог мне осознать некоторые вещи. ​Санеми-сан в душе взвыл: «Заткнись, придурок, не взболтни лишнего!» — но Ояката-сама лишь тихо рассмеялся, словно услышал добрую шутку. ​— Это замечательно. Поддерживайте друг друга. В эти темные времена любовь и преданность товарищу — наш самый яркий свет. Идите, отдыхайте. Вы заслужили покой. ​Когда они встали и начали отходить, Ояката-сама добавил, уже совсем тихо, но так, что оба услышали: — И не бойтесь своей природы. Сердце Столпа — это не только сталь, но и тепло, которое он защищает. ​Санеми-сан буквально вылетел из поместья, таща Гию-сан за рукав подальше от лишних ушей. ​— Ты слышал?! — прошипел он, когда они оказались в тени деревьев. — Он всё понял! Он... он нас благословил! ​Гию-сан посмотрел на него, моргая. — Он сказал, что это свет. Значит, я всё сделал правильно? ​Санеми-сан посмотрел на это «бревно» и понял, что злиться больше не может. Он просто прислонился лбом к плечу Гию-сан и тяжело выдохнул. — Да, ты всё сделал правильно, идиот. Пошли уже... в Поместье Бабочки. Надо, чтобы Кочо посмотрела твои царапины, пока она нас сама не выследила.​Вместо того чтобы идти в Поместье Бабочки к ехидной Шинобу-сан, Санеми-сан молча свернул на тропинку, ведущую к его собственному дому. Он всё еще крепко держал Гию-сан за рукав, словно боялся, что тот передумает или снова скажет какую-нибудь глупость. ​— Мы не идем к Кочо? — подал голос Гию-сан, покорно следуя за ним. ​— Обойдется, — бросил Санеми-сан. — Сами справимся. Не хочу видеть её рожу и слушать эти шуточки про «окама». ​Они дошли до поместья Шинадзугавы. Внутри было пусто и тихо. Санеми-сан завел Гию-сан в комнату, задвинул перегородки и только тогда отпустил его руку. В полумраке его глаза блестели как-то по-особому. ​— Сядь, — приказал он. ​Гию-сан послушно сел на татами. Он наблюдал, как Санеми-сан нервно ходит из угла в угол, хрустя пальцами. ​— Послушай, Томиока, — Санеми-сан остановился прямо перед ним. — Ты вчера... со своими укусами... это было тупо. Очень тупо. Ты проводил «эксперименты», как маленький ребенок. ​Гию-сан открыл было рот, чтобы возразить, но Санеми-сан резко сел напротив него, почти вплотную. ​— Теперь моя очередь, — выдохнул он. — Я не буду кусаться. И я не буду спрашивать разрешения. Я просто... я хочу, чтобы ты понял, как это делают нормальные люди, когда им не плевать друг на друга. ​Санеми-сан протянул руки и обхватил лицо Гию-сан. Его ладони были мозолистыми и жесткими, но прикасались они с такой осторожностью, будто Гию-сан был сделан из тончайшего фарфора. ​Гию-сан замер, перестав даже дышать. Он видел, как лицо Санеми-сан приближается, видел его шрамы, его взъерошенные ресницы и этот дикий, но теперь уже теплый взгляд. ​Это был поцелуй. Настоящий. Не такой, как на тренировочной площадке, когда Гию-сан просто хотел заткнуть ему рот. Этот поцелуй был долгим, тягучим и полным всего того, что Санеми-сан копил в себе годами: боли, одиночества и этой новой, странной нежности. ​Санеми-сан целовал его так, будто в этом был весь смысл его выживания в бесконечных битвах. Он немного прикусил нижнюю губу Гию-сан, но тут же смягчил это, слизывая мимолетную боль. ​Когда Санеми-сан наконец отстранился, он тяжело дышал, а его лоб упирался в лоб Гию-сан. ​— Ну как? — прошептал Санеми-сан, не открывая глаз. — Это тоже был «эксперимент»? ​Гию-сан молчал несколько секунд. Его сердце колотилось так сильно, что казалось, его слышно на всю комнату. Он медленно поднял руку и коснулся своих губ. ​— Нет, — тихо ответил Гию-сан. Его голос звучал немного надтреснуто. — Это не эксперимент. В животе уже не просто «закололо». Там... как будто шторм. Твой шторм, Шинадзугава-сан. ​Санеми-сан слабо усмехнулся и наконец-то расслабился, просто обнимая это нелепое «бревно» и зарываясь лицом в его темные волосы. ​— Вот и отлично, — пробурчал он. — Значит, ты наконец-то всё понял.​В комнате пахло старым деревом и сухими травами. Санеми-сан так и не отпустил Гию-сан. Они перебрались на веранду, подальше от духоты помещения. Ночь была удивительно ясной, и небо над поместьем Столпа Ветра буквально усыпали звёзды. ​Они сидели на деревянном настиле, плечом к плечу. Санеми-сан вытянул ноги и смотрел вверх, сложив руки на груди. Он выглядел непривычно умиротворенным, хотя его пальцы всё еще нервно постукивали по локтю. ​Гию-сан сидел ровно, как и всегда, но его взгляд был прикован не к звёздам, а к профилю Санеми-сан. Он всё еще прокручивал в голове тот поцелуй. Он пытался сопоставить свои ощущения с тем, что знал о мире. ​— О чем ты опять там думаешь? — не выдержал Санеми-сан, не поворачивая головы. — Опять свою «базу данных» в голове перебираешь? ​— Я думаю о том, что ты сказал, — тихо ответил Гию-сан. — Про «нормальных людей». ​— И что? Пришел к какому-то выводу, умник? ​Гию-сан кивнул сам себе. — Да. Я понял, что ты был прав. Мои эксперименты с укусами были глупыми. Потому что они были попыткой найти доказательство. А сейчас мне не нужны доказательства. ​Санеми-сан хмыкнул, но в этом звуке не было издевки. — Ого. Бревно начинает эволюционировать. И что же ты теперь чувствуешь, а? ​Гию-сан глубоко вдохнул прохладный ночной воздух. Он знал, что Санеми-сан сейчас ждет от него чего-то резкого или очередного тупняка, но Гию-сан решил быть предельно честным. Как Танджиро. Или как Санеми, когда тот злится. ​— Я люблю тебя, Шинадзугава-сан, — произнес Гию-сан. ​Голос его был ровным, без тени сомнения. Это не было вопросом. Это не было проверкой. Это был факт, такой же неоспоримый, как то, что солнце встает на востоке. ​Санеми-сан замер. Он ожидал чего угодно: жалоб на холод, вопросов про тренировки, даже очередного «мне нормально». Но не этого. Не так просто. ​Он медленно повернул голову к Гию-сан. Тот смотрел на него своими прозрачными синими глазами, и в них не было ни капли страха или неловкости. Только тихая, бездонная преданность. ​— Ты... ты что сейчас вякнул? — прошептал Санеми-сан, чувствуя, как в горле встает ком. ​— Я сказал, что люблю тебя, — повторил Гию-сан. — Без укусов. Без условий. Просто потому, что это ты. Даже когда ты на меня орешь. Наверное, особенно тогда. ​Санеми-сан несколько секунд просто смотрел на него, а потом резко отвернулся, натягивая воротник хаори почти до самых глаз. Его плечи начали мелко подрагивать. ​— Ты... ты реально невозможный, Томиока... — выдавил он. — Нельзя же так просто... посреди ночи... такие вещи вываливать. Ты хоть понимаешь, как мне сейчас... ​— Как? — искренне не понял Гию-сан. ​— Бесишь! — выкрикнул Санеми-сан, но тут же накрыл ладонь Гию-сан своей рукой, крепко переплетая их пальцы. — Невыносимо бесишь. Но... я тебя тоже. Наверное. Короче, заткнись уже. ​Гию-сан слегка улыбнулся. Самой кончиками губ. — Я понял. «Я тебя тоже» на языке Столпа Ветра означает то же самое. ​— Еще одно слово — и полетишь с веранды, — буркнул Санеми-сан, но руку не отпустил. ​Они сидели так долго, слушая звуки ночного леса. Впереди было еще много дней, много битв и, конечно, много издевок от других Столпов, но сейчас, под этим небом, им обоим казалось, что они наконец-то нашли свое место.