Все вокруг танцуют, пьют и веселятся,
Ты самая красивая, но так не хочешь танцев.
Музыка ужасная, да и одной так скучно,
Нет-нет, мы не знакомы, но со мной будет получше.
Если хочешь плакать, то я буду плакать тоже,
Я надену платье, буду на тебя похожий,
Можешь не смотреть и называть меня как хочешь,
Всё вокруг тупое, поэтому я с тобою.
ssshhhiiittt!!! — «Танцы»
Федя
А вы знаете, чему первым делом учат только вылупившихся цыплят? Что клюв у них не для красоты, а чтобы выживать. (Ага-ага, я, если что, там свечку держал). Людям стоит у них поучиться, особенно нашим айс-буйволам.
Я Вале Поленову, нашему новенькому, практику которого доверили на мою грешную душу, так и сказал. Пиздюк, сразу, как услышал, тупо вылетел за пределы охуевания, аж перекосило, и начал махать кулаками. Хрен пойму, с чего это его так понесло, цыплята милые вообще-то. Не, ну а шо? Я реально не хотел его обидеть. Ну, может, ноль-ноль-ноль-один процентов и хотел, но не настолько. Но потом доходит: я ж добавил «как ты». Сказал: «особенно хоккеистам, как
ты». Я челу, видать, в уязвленное место попал.
Ну и похуй, на самом деле. Кристаллически, ювелирно, изумрудно поебать. Мне-то да, а вот команде не особо. Коллективное бешенство у «Кладбищенских псов».
— Он, блять, вообще того? Махаться со старшим игроком? — рычит Гриша, пока мы плетемся в раздевалку после тренировочного. — С лицом все ок, Федя?
Я бы сам с радостью помахался хоть с выебышем — который черный, мускулистый медведь — из «Маши и Медведя», вылупил бы, так сказать, всю накопившуюся тухлятину из головы, но доебываться до мелкого из-за собственных тараканов, ну как минимум, никудышно. Некрасиво. Не так меня мать воспитывала. Новенькому, собственно, спасибо; его удар, хоть и слабенький, но вернул мое улетевшее в Андромеду сознание обратно в тело.
— Да забей ты, — отмахиваюсь. — Как укус комара. Пизденышу еще учиться и учиться.
Гриша мотает головой так, будто Валя страну предал:
— Просто бесит, понимаешь?
— Ебать у него стальные яйца, однако, — хмыкает наш вратарь, Тимур.
— Чтоб псы между собой дрались… еп твою, как же у меня жопа горит! — Гриша издает какой-то животный звук.
— Да Гриш, как у тебя энергии еще хватает, чтобы жопу варить, — вздыхает Милан, хрустя шеей.
— Федя, будучи п-п-перваком, тоже ведь с лидером поц-ц-цапался в прошлом г-году, пом-помните? — ухмыляется Толик.
— У меня прям вьетнамские флэшбеки, — закатываю глаза я.
Я не чувствую ног, запястья жутко ноют. Скрежет лезвия конька о кафель коридора неприятно отдается в ушах. Lay’s, съеденный на голодный желудок, и пепси, которой запили, вероятно, устраивают в моем организме вписон, и, судя по всему, приглашены туда все мои органы. Они танцуют, перемешиваются. Наверное, поэтому там, где по идее должна находиться печень, я ощущаю биение сердца. А там, где должны приподниматься легкие, ощущаю скрученный желудок, потому и хриплю, как старикан, пробежавший километровый марафон.
Хоть бы не стошнило. Хоть бы не стошнило.
Мы вваливаемся в раздевалку, где воняет, ей-богу, будто тут проходят соревнования по «чей пот убьет быстрее». (Я никогда там не бывал, если подобное вообще существует, вы не подумайте). Но всем до пизды, лишь бы доползти до лавки и прилипнуть к ней, как ебаный ленивец.
Раздевалка у нас небольшая, свинарник, с тряпьем в углах и банками из-под колы на полу. На стенах надписи вроде: «бортик — не девочка, можно и въебать», «здесь был паша», «хоккеисты рулят», «хуй вам а не победа».
Ну и куда же без классики: «Тот кто читает это — пидорас».
— Федя, с тобой точно все норм? — спрашивает Милан, открывая свой шкафчик.
Я падаю на скамейку, роняю шлем из рук и глажу щеку, выпятив нижнюю губу. Нарочито бормочу:
— Ми-и-иль, я щас умру, падуй мне на ранку, пажалуста, — часто-часто моргаю. И смеюсь, вовремя уворачиваясь, когда прилетает пара краг.
— Я серьезно, Федь, — он заглядывает усталыми голубыми глазами, но сосредоточенно. Видно, беспокоится. Он всегда, обо всех и обо всем беспокоится. — Ты сегодня какой-то… дерганый, что ли.
— Завтра матч, — сглатываю волну тошноты, пожимаю плечами, начиная стягивать с себя форму.
Все как на иголках, в воздухе нервяк. Середина сентября, нудные пары, хоккейный сезон вовсю кипит, все дела, а у нас уже выездная игра.
Мы как только выходим на лед, уверенности нам не занимать. А до этого состояние членов нашей стаи хреноватненько: Гриша раз за разом проверяет лезвия коньков и выглядит, как потерянный детеныш слона; Тима жует лейкопластырь на безымянном пальце; у Мила — черные круги под глазами, которые скоро засосут нас всех. Это заметит любой, кто сейчас войдет сюда.
Хоккей никого не щадит.
Завтра.
Завтра.
Завтра. Мы будем играть на их ледовой арене, с «Северными медведями».
Там, где обычно играет
он. Но его самого там
не будет.
От осознания
почему я чувствую горький привкус во рту, как от прокисшего молока, и воздух ощущается гвоздем, ржавым, что впивается в районе кадыка. Позвоночник трещит, трещит, трещит, слишком громко. Я провожу по ребрам. По шее. Под кожей начинает свербеть, там мокро и мерзко, неприятно и омерзительно, словно ползет какой-то слизняк по мышцам, и его никак не выковыряешь. Хоть чеши, расцарапайся до крови, режь, сжигай и вскрой — толку нихуя.
«Я тебе так же говнеца подолью, не волнуйся, братец», — все еще свистит на дне подсознания противным голосом сводного брата.
Как же хочется эти слова ему в глотку обратно затолкать.
Пусть этот паразит губит меня, но я не могу допустить того, чтобы он погубил
Висмута.
Однако этот матч я на хую вертел, если честно. Извиняй, Милка, впредь постараюсь врать тебе поменьше. Он правильно заметил: сегодня меня дергает все, что дергается, просто пиздец как. Но по другим причинам.
— И что же, ты волнуешься об этом? — Милан вздергивает брови. — Чтобы ты? О матче-то? Волноваться?
— Ну да.
— И ты помнишь, что он завтра, ого, — подозрительно оборачивается Тимур.
— Сука, отвалите, а, — показываю им средний палец, поднимаюсь и убегаю в душ под бурные аплодисменты этих джентльменов.
Под ледяной струей блевать уже вроде не тянет, но мерзкое ощущение слизняка делается только хуже. Будто там, под кожей, он все растет, становится больше и больше, растекаясь по мышцам. Нахальная блядь. Налоговую на него натравить, что ли, чтобы не выебывался.
Ладно-ладно, понелпонел, в хреновом состоянии — хреновые шутки.
«Я тебе так же говнеца подолью, не волнуйся, братец»
Не смей его трогать.
Не смей трогать мое.
Я стою, опершись лбом о кафель, стараясь выровнять тяжелое дыхание. Пытаюсь удержать себя в реальности, мелко подрагивающими руками черчу узоры на кафеле.
Вдох-выдох.
Вдох-выдох.
И вот передо мной снова всплывают
его — бля, держите меня — глаза: черные-черные, как если бы заглянул в бездонный колодец; глубокие, упадешь туда и поломаешь себе все две сотни шесть костей; обрамленные длинными, густыми ресницами. Его взгляд исподлобья — он скользит по мне всего на миллисекунду, но вызывает какое-то такое желание странное. Тебе вроде хочется влететь к нему, забрать глазницы и любоваться ими только самому, а вроде и вырвать себе ребро и тыкнуть прямо в свое сердце — всяко лучше, чем ощущение в том самом сердце причудливой боли.
Эти глаза чаруют. Завораживают, гипнотизируют, сводят, суки такие, с ума.
Подчиняют.
Понятия не имею, как остальные все еще держатся.
Растрепанные волосы цвета темного шоколада, влажные после разогрева. Щеки в румянце. Медовая кожа, блестящая от пота, и, сосредоточенная на игре, уебически красивая мордашка. В смысле… так красиво, хоть в гроб ляг — он будет преследовать тебя до конца.
Блять. Не могу думать ни о чем, кроме Висмута. Просто нахуй не выходит. Никак. Я чувствую себя Титаником, медленно, но верно уходящим ко дну. Воздуха все меньше и меньше, а шанс на спасение равен нулю.
Эта хуйня у меня с того момента, как в прошлом году мы с ним познакомились на совместной тусовке для приветствия первогодок, устроенной нашими универами, и там же впервые поговорили.
— У тебя чуднóе имя, Висмут, — отозвался я, склоня голову.
Мы были в туалете какого-то клуба, и пахло там ссаниной, в память врезался аж насмерть. В хлам пьяный, я оторвался от него и облокотился о желтую от грязи раковину, мне тогда нужно было смыть с лица кровь после встречи с отчимом. Красивый до потери пульса, он заглянул мне в глаза. (Клянусь, именно в тот момент он и провернул свои чары). Сразу же в бреду у меня в голове всплыло несуществующее, но идеально его описывающее слово: красивышибательно.
Настолько красивый, что аж с ног сшибает.
Аж до потери пульса.
Безразличным выражением лица он ответил:
— Чýдное имя.
— Ты, полвучайт… получается, у нас химик.
— Чистый гуманитарий, — говорит, а я рассмеялся в голос и даже перехватил то, как уголки его пухленьких губ слегка дернулись. Не дотянулись до ямочек, я в тот момент о них и не знал, но ничего. Хватило той малости, чтобы мое сердечко оживилось, сделало ёк-ёк.
Я был пьян просто в стельку, но отчетлив каждый кадр, проведенный тогда с ним, в моей карте памяти.
И кто же знал, что мы встретимся еще раз, но уже как соперники на льду.
А он, небось, даже и не помнит меня. По крайней мере наш разговор.
Как это называется? Что это вообще?
Я сталкер?
Я болен?
— Висмут Елецкий, изыди из моей башки, пока я сам себе череп не вскрою, слышь, — бурчу я. — Блять, удобно ты устроился, да? Ты там уже мебель расставил, я смотрю.
Выселение! Але?!
Бесполезно.
Бесполезно.
Его руки прекрасны. Длинные пальцы, аккуратные ногти, хер его знает, как он за ними ухаживает. Но звание лучшего центрального форварда среди универских команд определенно оправдывает. Наверняка костяшки этих самых рук сейчас разбиты. И сейчас они, наверное, дрожат, не разжимаются от злости, что завтра он не выйдет на лед. Его нет — значит, нет идеальной игры.
Все пошло по пизде из-за меня.
Из-за меня.
Из-за меня.
Из-за меня.
Стоп, Хайницкий.
Хватит о нем думать.
Хочу знатьИнтересно, как искажает его лицо злоба? А боль? Та самая, которую причинил я. Эта мысль снова липнет к вискам, как смола, стекает вниз по позвоночнику, зудит. Вертится, давит в череп, хуярит по мозгам мокрой тряпкой с запахом хлорки, прямо как в школьном туалете. И все же не отрывается, дрянь.
Остановись.
Когда Висмут улыбается, у него появляются ямочки. Такие очаровательные, такие, блять,
нежные, что даже на расстоянии три метра видно, как они тонут в его щеках. Два — смехотворно мало, жалкое количество раз, когда я их видел — но это пока, — а они отпечатались так, будто я их ножом выцарапал на внутренней стороне век. Грех жаловаться, конечно, но.
ХВАТИТ О НЕМ ДУМАТЬ.
Хва-тит.
Хватит.
ХВАТИТ.
Я перекрываю воду, делаю глубокий вдох, хотя хуй тебе, а не помощь, и в полотенце, как можно скорее, вылетаю из душа. Дрожащими руками, натягиваю джинсы и водолазку — ебучая хрень после душа. Не до конца застегнув молнию рюкзака, хватаю его и, парой слов попрощавшись с пацанами, выбираюсь в коридор. А затем и в фойе.
Там ждет меня Крестная, трет переносицу указательным и большим пальцем. Светлые волосы врассыпную падают на плечи, зеленое аккуратное платье — она выглядит превосходно. Точно подсолнух в растрепанной грядке нашего обезьянника.
Внутри становится спокойнее, будто не все так плохо.
Но, как многим известно, внешний вид бывает обманчив. Можно сказать, она тому живое доказательство. Наш тренер по физподготовке, метр пятьдесят семь чистой ярости, держит в страхе весь комплекс. Выведете ее из себя — пиши пропало. Мать, короче.
Кстати, почему ее звать Крестной, до сих пор не знаю. Да и не пытался выяснять, мне просто так нравится. Гриша подкатывает к ней шары вот уже второй год, но наша подсолнушка остается неприступной. Ну шо сказать, мальчику желаем удачи.
Она замечает меня, подбегает. Женские духи — кажись, с цитрусом — сразу бьют по ноздрям. Она улыбается ярко, но с каким-то сожалением.
— Насчет Поленова… — начинает она, теребя какие-то документы в руках. Как я и думал, эта ситуация больше всего волнует нашу Крестную. Она выглядит виноватой, хотя не должна никоим образом.
Вообще, тренеры должны бы бить меня за то, что допускаю такие эмоциональные провалы перед матчем, но — я, естественное дело, не хвастаюсь — мое очарование стоит передо мной щитом. И как бы я не пытался его убрать — увы.
— Все нормально, Крестная! — лыблюсь во все зубы. Мой приступ отчаливает, руки уже не дрожат, а мне на данный момент большего и не надо, чтобы успешно завершить наш диалог. — Смарите, функционируем. Живее всех живых.
— Нет, — качает головой, упрямо закусывая нижнюю губу. — Конфликты конфликтами, но прощения просить надо. Ты прости его, Федь…
— Да четко все…
— Да хорош уже перебивать! — она шипит и шлепает меня по предплечью. Я ойкаю и искусственно дуюсь, прижимая его к груди. — Дай закончить, ну ради бога!
Я киваю. Крестная откашливается и смотрит мне в глаза совершенно серьезно.
— Валенька сам уже все понял, искренне сожалеет и сейчас должен притопать попросить прощения. Мы с Богданом Анатольевичем с ним поговорили и обсудили, что да как внутри нашей команды. Помимо этого, я знаю, что ты не даешь просто так себя… ну… бить. Поэтому спасибо, что… сдержался, — улыбается тепло, точно по-маминому и тянется рукой, чтобы похлопать меня по плечу. — Молоток, Федька! Вот прям молодец.
Я усмехаюсь, однако заметка в сторону моей агрессии, заставляет меня слегка напрячься. Конечно, я отвечаю насилием на насилие, но безбашенным фанатом рукоприкладства я никогда не был. Факт того, что я — старший защитник хоккейной команды, заставляет многих автоматически думать, что я могу ебашить и только ебашить. Но насилие никогда и никому не приносило пользы, в мою жизнь тем более.
Что я тут делаю? Да хуй его знает.
— Ну вы чего, все же свои! Он мне как сынок-сынишка, — заявляю я.
Тренер фыркает, выражение лица смягчается в облегчении.
— Ничего себе, у тебя сынишка здоровенький. А воспитание-то хромает, — щурится она.
Не успеваю я рот открыть, как со стороны доносится голос:
— Эй, а вот это обидно было, — Валентин стоит чуть сутулый, сжимая лямку рюкзака.
Неловко пиздюку, отругали его в тренерской. Выглядит так, будто его в угол поставили. И спасибо всем высшим силам, что появляется Богдан Анатольевич в самый нужный момент.
— Ишь, какой обидчивый! Ты че, собираешься обратно в мой кабинет? — гремит.
И спасибо всем высшим силам версия вторая, все дружно смеются полу-удачной шутке. Я делаю вид, что смеюсь тоже, а я устал, блять, нужно мне отсюда съебаться и позвонить Висмуту. (Ага-ага, это безумное решение пришло ко мне в башку абсолютно рандомно, и я это сделаю, потому что я не ебаное ссыкло.)
Нахуй все — хотя бы спрошу, как он.
— Ой, а че это в сбор не зовете? — орет неизвестно откуда возникший Гриша, видимо, привлеченный общим хором нашего смеха. Он замечает Валю, замечает Крестную, взгляд бегает между ними как-то подозрительно прищурено. — Лена, я вас всюду ищу!
— Ты с каких пор ко мне именем обращаешься? — вздергивает подбородок мать. — Я тебе подружка или кто?
— Не чужие люди, Лена, вы чего, — воет.
— Ниче не знаю, либо так, либо никак! — отрезает.
— Ладно, Крестная, — сдается.
И так каждый день. Бесплатный ромком для типа людей: ну пздц делать нихрена.
Никому не в обиду, если что.
— Что ж, май френдс, я, пожалуй, отлучусь…
— Стой, где стоишь, — бросает Крестная. — А ты, Валенька, ничего сказать не забыл?
Ну вот, цирку быть! Давайте быстро-быстро порешаем, послушаем никому не сдавшиеся извинения, поиграем в хорошего братана и давайте, блять, уже шуровать слушать Висмута голос. Отпустите человека.
Валя сглатывает, и мечущиеся по сторонам глаза направляются на меня. Он чуть хмурит брови и моргает, моргает, моргает, все еще моргает. Я, как миролюбивый челик, но пиздец усталый, к тому же у которого времени не целый вагон, решаю его поторопить.
— Ну, Валя, я слушаю?
— Ага.
— Че «ага»? — рычит Гриша, за что получает подзатыльник от тренера.
— Заткнись, Гриш, — пихаю его локтем.
— Да, я… — пиздюк откашливается. — Простите, что ударил вас. Это было неправильно с моей стороны.
Все, расходимся, ребят. Классный цирк был, охуеть-выхуеть, все, чао-какао!
— Все нормально, Валя, — улыбаюсь, массируя левой рукой свое правое плечо. Ноет, что хоть убейся. — Не кипишуй.
— Такого больше не повторится? — вклинивается Гриша.
— Нет! — решительно заявляет.
— Пидора ответ, — фыркаю я и уворачиваясь от подзатыльника Богдана Анатольевича, оставляя позади хохочущих Гришу и Крестную, дую в сторону выхода.
— Завтра не опаздывать! — орут мне в спину.
Кристаллически, ювелирно, изумрудно поебать.
***
Когда я, наконец, добираюсь до общаги, на часах восемь без пятнадцати. Смешиваются ржущие голоса, звук пищащей микроволновки и вроде мяч бьется о дохлый линолеум. По коридору шастают пацаны, а пахнет он куревом, чем-то жареным и хлоркой. Не лучшая смесь, на мой взгляд.
Я всю дорогу тянул момент звонка, потому что боялся. Но если не сделать этого, я попросту не усну.
Влетаю в комнату, а там Милан уже доедает вареную гречку и доглядывает документалку про животных, обычно мы смотрим ее вместе, комментируя, кто из зверушек на кого в группе похож. То есть комментирую частенько я, а Милан не устает напоминать, что это не есть хорошо. А мне шо? Правильно. До лампочки. Всем до лампочки.
Он даже прибраться в комнате успел. Идеальное, мать его, создание.
Иногда подозреваю, что он волшебник. Как и, собственно, прямо сейчас; и я бы попросил его поделиться со мной способностями телепортации или управлять временем — потому что только так объяснить, как он успевает делать все и сразу — если бы моя башка не была забита другими мыслями.
Или, может быть, я магл и научиться — не вариант. Кто знает.
Милан мой единственный ровесник в команде, к тому же учимся мы на одном факультете, на спортивном менеджменте. Мы с
ТамаройМиланом ходим парой, блин. Картошка и лук, кофе и сиги, майонез и кетчуп. И это не то чтобы плохо. Лучшего соседа по комнате не сыскать, он занимательный собеседник, мой близкий друг, левая почка, правая нога и вообще радость для глаз, но я бы за него весь доклад написал, если бы он свалил минут на сорок.
Потому что звонить Висмуту при нем? Да ну нахуй. Я же не самоубийца(пока). Даже если я в туалет спрятался, не помогло бы. Тут стены такие, что если там чихнуть, соседи снизу «будь здоров» скажут, ей-богу. Гриша шутит, или не шутит, что дрочить в универском туалете проще будет. Я, разумеется, на практике это не проверял.
— Голоден? Будешь гречку? — спрашивает Милан, потягиваясь. Черные круги все еще на месте, но выглядит он более менее расслабленным.
Я кидаю рюкзак на Миланина верхнюю кровать, где у него всегда чисто и аккуратно, а сам шмякаюсь на нижнюю, свою, растекаясь по ней, как жаба. Ощущение, словно ноги вот-вот отвалятся.
— Нет, спасибо, — бормочу в подушку.
— Точно? — обеспокоенно.
Я пытаюсь издать звук «угу», но выходит какое-то мурлыкание, когда кот задыхается.
Милка вздыхает, звякает тарелкой, выключает телефон и встает. И сообщает совершенно неожиданную, но очень приятную новость. Вот то самое чувство, как когда думаешь, что уже повзрослел для новогодних подарков, а тебе мама снова коробку шоколадок под елку сует. И плевать, знаешь ты что Деда Мороза не существует или нет, неважно, все равно внутри тепло. Это просто приятно.
— Я к Марлену схожу. Если понадоблюсь, зови, — говорит. У меня аж нервы дергаются, когда слышу это имя, но отпускает сразу же. — Твою ж дивизию… — вздрагивает, ложечкой тренькнув, когда я резко подскакиваю на месте и въебываюсь головой в верхнюю кровать. — Федя, ты меня напугал.
— И… и сколько ты там будешь? — пытаюсь звучать равнодушно, скрыть радость в голосе, но выходит хрен тебе.
— Да я не знаю… Может час, может два. А что?
— Ты лучший, Милка! — Я слезаю с кровати и вползаю к нему обниматься. — Я тебя люблю, товарищ. Лучший мужик в мире. Ай да Милка, ай да сынок!
— Боже, угомонись. Видать, сильно все-таки головой приложился, — хлопает меня по спине, качая головой. — Чем же ты таким заняться собрался, что мой уход тебя так веселит?
Я отстраняюсь от него и демонстративно отвожу взгляд, на что он фыркает.
— Кстати, ты почему к Подкидышу-то? — мне не особо интересно, но как будто бы я должен что-то сказать.
— Говорит, помощь нужна, — я вскидываю брови, он тоже изумленно кивает. — И я о том же. Вообще он собирался к нам зайти, но вы же разругаетесь, устроите тут поле боя, а мне потом прибирай. Нет, избавьте. Так что я к нему сам пойду.
Марлен — это близнец Милана. По словам самого Милки, мы с его братом практически одинаковые по характеру, и, скорее всего, именно поэтому мы с ним не можем ужиться. А по мне, Марлен просто падла первостатейная. Худшего человека я, блин, давно не встречал. (Но ставить его в один ряд с отчимом и братом я, конечно, не буду.)
Во-первых, он Марлен.
Во-вторых, он ни к чему серьезно не относится. Буквально, мать его. То, что он вообще обратился к Милке за помощью, это уже, блин, шок в ахуе, причем в охуенном. Эта его безбашенность ужасно бесит.
В-третьих, он самоуверенное хуйло. Он смазливый, он знает это, он пользуется этим, он до наглости высокомерен, он меняет людей, как не знаю что.
В-четвертых, он в принципе не способен признать свою неправоту.
Ни за что, хоть убей. Упрямая падла. Тупой, как пробка. И, разумеется, ловит кайф от того, что людей из себя выводит.
В-пятых, это он научил меня курить. Фак тебе, Марлен.
В-шестых, существует.
Этот список можно продолжать вечность. И, чуть не забыл, по его гениальным рассуждениям, я пидор не потому, что я могу любить людей своего пола, а
потому что я, видите ли,
крашу ногти в черный. (Он точно не знает мою ориентацию, просто он проснулся однажды утром и в его тупую башку пришла идея: эй, а почему бы не запустить слушок о Федоре, ну я ж скотина редкостная). У этого бро действительно проблемы с логикой.
И меня даже совесть не мучает, что я так о человеке отзываюсь.
У нас реально хреновая совместимость. Как у бензина с зажигалкой, ей-богу. Мы собачимся по любому, сука, поводу. Вот в последний раз, например, мы тупо разосрались из-за того, что я назвал его шевелюру мишурой, а он в ответ назвал меня карликом из «Шрека». А это, блять, Румпельштильцхен — рыжий карлик с дохуя мозгами, которые он тратит исключительно на то, чтобы портить людям жизнь. Он, ублюдок белобрысый, знает, что ненавижу.
Блять, я их обоих терпеть не могу.
Ладить мы можем ровно секунду, когда вместе угораем над Миланом.
А вот Милан прямо его противоположность, несмотря на идентичную внешность. Как, блять, этот микроб может быть братом такого цветочка? Я хер его знаю. Их родители вообще самые добрые люди на планете.
Короче, Марлена подкинули и меня не переубедить. Поэтому я его и называю Подкидышем. И буду, чтоб не втыкал.
Когда Милан уходит, я сажусь на кровать и около пяти минут пялюсь на экран телефона, докуривая две сигареты. (Я успею проветрить комнату до его прихода, пиздюлей не получим). 20:04. Стук сердца отдается в ушах. Ладони начинают потеть. Я, блин, даже перед игрой так не волнуюсь. Открываю контакты и нахожу номер Висмута, добыть которого не составило особого труда.
Висмут. И правда чýдное имя. Начинается как слова, которые мне нравятся. Виски. Виселица.
Родителям респектос, видимо, от химии тащились. Отдаю должное их воображению и смелости дать такое имя сыну.
И пока не передумал, заставляю себя нажать на зеленую кнопочку. Даже не обдумал, что сказать. Но неважно. После того, что я сделал, даже не спросить как он, будет верхом бесстыдства. Ощущение, что я не отличаюсь от сводного брата, нависает надо мной, и душит, душит, душит, душит, душит. Но ничего я не могу с этим сделать. Вот такой вот я человек, наверное.
Гудки идут. Руки снова начинают дрожать и вдруг они становятся ватными, трудно контролируемыми.
—
Алло? — доносится из трубки и — б л я т ь — мое дыхание сбивается, мне страшно даже сделать вдох.
Его голос будто бы сонный. Как будто лежишь ночью с кем-то под одеялом, прячетесь, чтобы мама не увидела и не ругалась, и он читает тебе сказки при свете фонарика. Его низкий голос рисует прямо такую картину. Прям ностальгию по чему-то несуществующему. Я такого никогда не испытывал, но очень хотелось бы.
Мое сердце сначала замирает и я буквально ощущаю, как на секунду перестаю существовать. А затем бьется, бьется, бьется так сильно, что я чувствую себя живым, как никогда. Я уязвим, плохо защищен, могу лопнуть с минуты на минуту. В груди такое странное болезненное тепло, что хочется смеяться и плакать одновременно.
Я схожу нахуй с ума.
Оказывается, я так долго не слышал его голоса. И ощущается он совсем по-другому.
—
Алло? Кто это? Там кто-то есть? — я отстраняю телефон от уха и сглатываю ком в горле.
Сука. Мне плохо. Мне приятно.
Я не знаю.
—
Блять, — выдыхает Висмут и бросает трубку.
Я судорожно выдыхаю. Чувствую себя зверем, которого успели вытащить из ловушки в последний момент.
Сжимаю виски ребрами ладоней. Хочется услышать его голос еще раз. И я вновь набираю номер, решительно настраиваясь хоть что-то в этот раз сказать. Он поднимает.
—
Алло? — раздраженно резко.
Я отчаянно ищу что бы сказать, но в голове, словно назло, пусто.
—
Блять, слушай сюда, кем бы ты ни был. Я не в духе. Если еще раз позвонишь…
— Хаюшки, Елецкий, — максимально весело выдаю я, пока звонок снова не обрубили. Хуй его знает, как развить наш диалог, лишь надеюсь, что ему не слышно, как долбится наружу мое сердце.
—
Ты кто? — настороженно.
Чеееерт.
— Я Хайницкий. Федор Хайницкий, — отвечаю и закусываю внутреннюю сторону щеки, в ожидании реакции.
Я слышу его дыхание в трубке. И меня плавит. Ощущение, что меня расплавляет, как снеговика под солнцем, мать его. Это вообще нормально?
—
И?
— Из «Кладбищенских псов», — стараюсь звучать ровно, не показывать панику. Пока, держусь.
—
Я знаю, — слышу раздражение, настороженность и смятение в его голосе. —
И зачем ты звонишь? Почему молчал?
Каждое слово, которое он произносит, цепляется за нервные окончания и скручивается в груди узлом.
— Я слышал о твоей руке.
Царапаю мозоль на ладони и вдавливаю в него ноготь. Надо контролировать ситуацию. Надо держать себя в реальности.
—
Я бы удивился в противном случае, учитывая силу слухов в нашей местности, — горько усмехается. Я задерживаю дыхание. —
А, понял. Как я сразу не догадался. Ты насмехаться звонишь? Потому что завтра я не выйду на лед. Ну, удачи вам, что еще сказать.
Да уж. Со стороны мое действие реально выглядит, как пиздец. Любой бы так подумал, на его месте.
— Воу-воу, полегче. Так скотски поступить… и в мыслях не было.
— А что же тогда? Звонишь утешать? Это еще абсурднее.
Да е-мое.
Но я понимаю. Пусть грубит и выскажет все, что на уме, он зол и имеет на это право. Игра, которую он так ждал, пройдет без него. И благодаря это моим, блять, стараниям. Тем более, там еще и шишки из НХЛ будут, а следующий шанс выдастся через несколько месяцев. Его сейчас, наверное, гнев заживо сжигает и держится он еле-еле.
— Ну ты чего, — тяну я. — Мне хотелось с кем-то поделить свою грусть, вот и позвонил тебе. Показалось, что ты подходишь больше всех.
Я конченый, ребят. Удивитесь для приличия.
— И какую?
Это, пожалуй, один из самых ответственных моментов в моей блядской жизни. А слово «ответственность» и «я» не можем сосуществовать в одном предложении. И я проваливаю все снова, как и в остальное время, и жестко подвожу команду когда отвечаю:
— Ну знаешь… я тоже сломал руку, — вздыхаю, морщась. — Ебнулся с лестницы.
Между адекватностью, командой и Висмутом, я выбираю последнего. И ничего, сука, не могу с этим поделать.
—
Да? — хмыкает. Он не верит — и правильно делает. Но скоро все исправим. —
И что ты от меня хочешь?
— Ну… что ты не пошлешь меня нахуй?
— Хочешь ты дохуя, пес.
— Видишь ли,
медвежонок, я оптимист, — коротко смеюсь я, смеюсь, потому что конченый. Я все разъебал. Конечно, он пошлет меня куда подальше. — Ну давай, не ломайся. Потусим вместе, дуэт калек.
— Хайницкий.
Ебать, как звучит моя фамилия из его уст.
— Да?
— Иди нахуй, — и бросает трубку.
Я смеюсь, плюхаюсь в подушку. Аллилуйя!
Сердечко мое скачет. Я не лопнул. Руки все еще трясутся. Мозоль кровоточит. Низкий голос крутится в ушах по кругу.
Это вообще не в моем характере, но придется исправлять свою ложь, если я хочу внимания Висмута. (Бля, как же я звучу, как влюбленная девочка в пубертате).
Будет больно. Будет, леди и джентльмены, очень больно.
