Срывайте бутоны роз в юности

Тёплый ветер разгоняет все плохие мысли От нас пахнет алкоголем, ведь мы уже выросли Сегодня снова потеряемся в ночи мы где-то И будем думать каким сюда нас занесло ветром

Лети сквозь кошмары и проблемы прямиком в летний двор Беги, пока ты не остановишься – всё будет легко Лети сквозь кошмары и проблемы прямиком в летний двор Беги, всё, что в тебе есть тебя делает тобой.

ssshhhiiittt!!! — «Дворы»

Вис

Вашему вниманию, как всего лишь имя может разрушить целую жизнь. Ладно, возможно, не прям разрушить, но ощутимо осложнить — да.  Ну кем надо быть, чтобы назвать своего ребенка в честь химического элемента? Шестнадцатилетними подростками с особым чувством юмора, наверное.  Прямо как мои родители в свое время.  Предусмотрели ли они, что мне потом с этим жить? Угу. Они все прекрасно понимали. Осознанно подписали с шутом, — господи, с демоном было бы легче, — контракт «сделать жизнь нашего чада тяжелее». Иногда эта мысль так давит, что скулы сводит, как будто сейчас кровь пойдет.  Им подавай что-то редкое, единственное в своем роде имя, чтоб никто больше так не называл, и желательно на букву «В». Моего отца зовут Виктор, а маму Василиса, так, к слову. Надо чего-нибудь такое прикольное. Вот Виктор и Василиса сидели на уроке химии и упал их взгляд на таблицу Менделеева. И — здрасьте, только не пугайтесь, меня Елецкий Висмут Викторович звать.  Их целью было обеспечить мне пожизненное внимание, и им это удалось. Они правда хотели как лучше. Я знаю, я понимаю, я их люблю.  Только сердечное «спасибо» за такую находчивость из меня не вытащить.  Спасибо разве что за то, что не додумались до Алюминия или Олова. Или еще хуже, мое имя мог бы быть, мать его, Мышьяк Викторович, вот это было бы… не знаю, наверное, не окрепшие ноги сами бы понесли меня прочь из роддома. Либо вообще обратно в утроб полез бы. «Пустите, пожалуйста, я рождаться что-то передумал». Ладно, я, возможно, признаю, что Висмут — звучит как будто бы круто. Даже с характером, я бы сказал. Но это все до первой переклички, до первых друзей, до первого списка в журнале, до первой училки по химии, которая обязательно должна успеть потыкать на меня и прыснуть совсем неприятно. Везде и всегда на меня косились и смеялись. Всем, видимо, было жутко смешно. Мелким, почему все так, я не понимал, стоял и думал: ну за что, блять, что вы от меня, сука, хотите?  Потом я представлялся все тише и тише, начал свое имя почти шептать, а когда переспрашивали, мне хотелось слиться со стеной. Просто нахуй испариться.  Родился как-то у двух суперпупердупер экстравертов чудаковатый интроверт, блин. Ну зачем им приспичило ребенка заводить, а? Просто остановите планету, я, пожалуй, сойду.  Затем все это надоело и мне стало все равно. Для этого потребовалось, конечно, время, но меня перестали волновать чужие взгляды, перешептывания, насмешки. Школу пережил, первый год в универе пережил. В целом, привык.  Но знаете, реально надоедает. Вы думаете, что надоело, да пошло оно в жопу, но оказывается у него есть еще граница, которую если пересечь тебя накрывает такой заеб, что заебает окончательно.  В конце-концов, это достает и пизда всему.  Имя вообще странная штука. Его выбирают другие, а жить с ним потом приходится тебе. Я хотел сменить его, как только стукнет восемнадцать, но мама так расстроилась и влепила такую красноречивую нотацию, что я почувствовал себя виноватым за сам факт существования, что вообще дышу.  Но все равно стоило его поменять. Быть может, тогда, не случилось бы той драки, которая привела меня к этой ситуации. К трибуне травмированных, не играющих игроков. Какие-то ублюдки решили не отставать от других и доебаться до имени, между прочим, переходя на моих родителей. А это позволено только мне. Да и то не всегда получается высказаться, язык тупо к небу прилипает. Но уж точно не каким-то полуфабрикатам. В общем, распсиховался я, что для меня очень редко.  Сижу теперь в углу для выбракованных, со сломанной рукой, как идиот, когда должен быть на льду, и это хуже любой боли, вывихнутых конечностей или вывернутых суставов. Все из-за тех уродов. Четверо против одного, это как-то жалко, нет? Даже если противник хоккеист и, как выражается Ильюша, дылда, со своими восемьдесят восемь.  Спокойно. Сделать глубокий вдох. Задержать дыхание. Медленно выдохнуть. Хуйня какая-то. Не помогает. Я обычно редко раздражаюсь, просто сейчас, как вспомню слова тренера, что могу «идти лесом», когда я заявил, что готов играть одной рукой, я начинаю чувствовать себя, как в вулкане. Летящий снаряд извержения вулкана. А равновесия нет. Это даже не злость, тяжелая волна… Беспомощность?  А когда осознаю, что за матчем будут наблюдать вышки из НХЛ, то мне до жути хочется оторвать руку. Бесполезная и мешающая. Ей еще и в реабилитацию нужно, лечить, подождать, когда это закончится?  «В шестнадцать, Вис! Мы просрали свою жизнь, чтобы… чтобы ты вот так вот нас ни во что не ставил?! Я правда верил, что твоя жизнь будет стоить того, но такое ощущение, что ты даже попытаться не хочешь.»  Я так заступался за свою мечту, цель, любимое дело. Но в итоге оказался здесь. Мне серьезно кажется, что моя жизнь заканчивается тут. Глупо, но тем не менее. Не получается избавиться от этой мысли. Я реально дурак. Идиот.  Я понимаю, те слова были сказаны на эмоциях, родителям тоже непросто. Но ведь обиднее всего не сами фразы, а то что они не родились на ровном месте, лежали в темных потемках их мыслей, и этот тяжелый клубок они носили за все мое существование.  Тогда я осознал, что тот клубок жил и во мне, просто призрачный. А услышав ему подтверждение, я почувствовал, как он обрел физическую форму и пробил мне грудь. Теперь он осязаем так, что дышать трудно. И мысль, которая крутится у меня в голове, только добавляет веса. Крутится, сука, и не заткнется.   «Я ведь не просил вас приносить меня в этот мир. Я не просил у вас жизни, ценой ваших собственных. Не просил быть тем, ради кого «стоило» чем-то жертвовать.  Это не я просил вас рано повзрослеть.» Может, просто ебануться головой о стену?  Я почти до крови закусываю губу и оглядываю ледовую арену. Трибуны заполнены болельщиками, многие пришли в бело-синих образах — в наших официальных цветах, и держат слоганы вроде «Вперед, Северные Медведи», «Медведи рвут лед», «Север зовет, мы идем! Побеждаем! Всех ломаем!». Остальных не очень видно.  Среди всей синевы попадаются люди в черных с элементами золотистого свитерах — болельщики наших сегодняшних оппонентов. «Кладбищенские псы». Название у них такое же дружелюбное, как сама команда. Мило. В прошлом году я немножко повздорил с одним из них, Милан, кажется звали.  Я вздыхаю. Становится тесно в собственном теле. Трибуна какая-то слишком жесткая. Воздух какой-то колючий. И пахнет тут тоже так себе. Пирожками из столовки, мокрой формой почему-то, дешевым кофе и еще чем-то неприятным, но определить конкретно чем, не получается. Все ощущается не тем.  Обычно, когда я выхожу на лед, стараюсь замечать каждый слоган, каждую поддержку, потому что я ценю это и хочу держать их в голове. А они, в свою очередь, держат тебя на ногах. Но сейчас их шум сливается в одно мутное гудение, лишь долбящим по вискам.  Наша команда заходит в зону. Я чуть наклоняюсь вперед, чтобы было лучше видно. Игра идет. Идет. Идет. А моя нога не перестает дергаться. Я хочу ощущать клюшку в руках и от этого так зудит, аж зубы вибрируют.  — Передай вниз… — вырывается у меня шепотом. Конечно, Тема пасует в самый центр, где два соперника поджидают на перекрытии. — Зачем ты полез в центр, дурак, блять? У тебя борт свободный был.  Я трясу головой, чтобы прийти в себя. Соперник перехватывает шайбу и пулей летит в ворота, которую Илья успешно защищает. По трибуне поднимается волна радостных воплей.  Наши пытаются выйти из зоны, и Артем принявший пас, непонятно зачем прется в середину тройки противника.  — Левее, Тем, левее!  Я закусываю губу и дергаю сломанной рукой, чтобы почувствовать пронзающую боль и овладеть собой.  — Боже, и тебя заменили этим Артемом? — вдруг раздается рядом знакомый-не-очень голос. Я поворачиваюсь. — Оказывается, ваша команда весьма в прискорбном положении без тебя, Виски. Как скамейка запасных без скамеечки, — и смеется.  Федор Хайницкий.  Тоже с рукой в гипсе.  Он почему-то демонстративно и радостно трясет ею перед моими глазами, будто там не травма вовсе, а фальшивая справка, благодаря которой спокойно можно прогулять уроки.  Да вижу я твой гипс, спасибо за обзор, а можно хватит. Может, сразу глаза мне выколешь? Чего же ты медлишь.  Вчера, кстати, этот индивид позвонил мне хрен пойми зачем и назвал нас «дуэтом калек». Шизоид. Другой рукой машет, мол, подвинься, и устраивается рядом.  Пахнет от него свежим ароматом кондиционера для белья и приторной жвачкой «Лав из». Вайбово, конечно, но что он здесь забыл?  Рыжие волосы до плеч растрепаны так, что я предполагаю, с утра их расчесать даже не пытались. При этом они выглядят вьющимися, словно сладкая вата. Ненавижу сладкое. Он сдувает прядь с лба, заправляет за ухо, и мои глаза цепляются за ногти в черном лаке.  Он замечает на себе мой взгляд и губы его растягиваются в грязной, ленивой и самодовольной ухмылке. Подмигивает и я морщусь. Господи, пересадите его подальше от меня.  Раздражает, зараза.  Но зараза, конечно, красивая: аккуратные, но острые черты лица — прямо идеальный тип Лизы.  Я закатываю глаза и устремляю взгляд на площадку, пытаясь поймать нить игры, которую благодаря кое-кому потерял.   — Почему ты здесь? — спрашиваю, наблюдая за матчем.  — Чего? — придвигается. — Ты это мне?  — Кому ж еще. Как ты тут оказался?  — Ну… топографическим кретинизмом не страдаю, — лыбится, пожимая плечами.   Я облизываю губы, закусывая нижнюю и вздыхаю. Смотрю на Федю. Этот придурок понимает, что я не об этом, — ну не настолько же недалекий, — но делает вид, что не понимает.  — Зачем сидишь тут, а не со своей командой?  — Мне места не хватило. Плачевно.  — Ты что-то от меня хочешь?  Он чуть улыбается, скромно. Брови его взлетают вверх и мне вдруг четко видны его глаза — блекло-зеленые с карими краями и длинные рыжие ресницы. Красиво и необычно.  — Вместе потусоваться? — жмурится довольным котом.  Реально что с ним не так? С чего вдруг?  Я качаю головой и возвращаю взгляд на игру. Наша команда проигрывает со счетом три и один, а чуть внизу тренер срывает голос к хуям, орет что-то, что игроки все равно услышать не могут. Я ловлю в себе кое-что похожее на злорадство. И сразу накрывает стыд. Потому что Лев Константинович отстранил меня не из вредности, присущий к его характеру, а чтобы я руку не доломал. Я смотрю на свой гипс. И ощущаю боль почти во всех местах.  Первый тайм подходит к концу, тренер подзывает меня к себе. Мы с ним обсуждаем дальний план игры. А после присоединяюсь к сбору команды, когда они, усталые, потные и нервированные, собираются в раздевалке.  — Ильюха, блять… раздевайся, идешь в атаку, — говорит Лев Константинович.  — Чего? — переспрашивает.  — Нападающим будешь, мать твою, — рычит тренер. — Хуже уже не будет. Ты хотя бы шайбу не ссышься, — он одаривает Тему пренебрежительным взглядом. Его отношение к команде никогда не отличалось уважительным. — А место вратаря у тебя Дим.  Ребята в ахуе, открывают рот, чтобы что-то возразить, но Лев Константинович закрывает тему громким хлопком по тумбочке и покидает раздевалку. Ильюша выглядит растерянным, но времени не теряет, снимает вратарский щиток. Я достаю из своего шкафчика майку под номером восемь и шлем полевого, после чего протягиваю их ему. — Спасибо, — фыркает. Берет и мы стукаемся кулаками. — Это твоя идея?  — Общая, — улыбаюсь. — Ты играешь креативно, технично и у тебя хороший бросок. Мы дохуя тренились, не зря же.  Артем в это время помрачнел, хотя пойти и против тренера что-то сказать, очко тут у любого сожмется. Он тянет кривую ухмылку, но молчит, пока команда начинает подначивать Илью:  — Ого, у нас новый Овечкин подъехал.  — Все, хана этим псинам!  Но хорошее не вечно, Тема выпивает полбутылки воды залпом, поворачивается к Ильюше и язвительно бросает:  — Ну конечно, ты же у нас универсал, — и сваливает.  Сваливает, блять, с такой рожей, будто сказал невинное и дружелюбное «удачи», но всем остальным в радиусе метров четыре-восемьдесят понятно, что он имел ввиду. Как же он обожает свои ниже плинтуса, как и его самооценка, недошутки. Знает же прекрасно, что Илье неприятно. Да кому угодно было бы неприятно. Такие слова прилипают, как жвачка к волосам, и попробуй потом отдери с кожей.  Тема всегда играет эту свою жалкую роль «я ниче не намекаю, вы чо, вы все придумываете», будто не понимает, что лезет куда не надо, будто не знает, что это вообще не его собачье дело, с кем там спит Илья. Но при этом даже слепому видно, как он сияет от удовольствия, питаясь этой своей пассивной агрессией, как какой-то дворовый шакал.  И это, блять, так выбешивает, что аж пальцы сломанной руки напрягаются, автоматически сжимаясь в кулак. Боль тянется по всей руке, но я игнорирую. Сжимаю челюсть, когда злоба резко и острием бьет в грудь. Вот бы и у нас была возможность убавить звук людей, которых мы слышать не хотим. Потому что человек так устроен, что он слушает все положительное, а запоминает только одну гадость, прилипает к ней, как муха к липучке. И сдохнет там, и морально, и физически, так снова и не взлетев.  Слова травят, слова тянут ко дну, слова убивают. И я, честно говоря, так сыт этим по горло.  Но злость понемногу отступает, когда Илья, абсолютно безразлично, высовывает язык в спину удаляющемуся Артему и качает головой, глядя на меня. Подобные двусмысленные «подколки» в его сторону продолжаются с конца прошлого учебного года. С того момента, когда всплыло, что Илья — би и он это подтвердил. Мы как были лучшими друзьями, так и остались, это даже не обсуждалось, но в команде, хоть и сделали вид, что ничего не изменилось, на их лицах все было написано.  Не знаю, действительно ли искренен Ильюша, когда говорит, что ему плевать. Или он просто вбирает это все в себя, чтобы я не переживал. Молчит и терпит, а во многих случаях это обреченный выбор. Моя ситуация с именем сущий пустяк рядом с его, но все же, я его понимаю. Понимаю, как давит, казалось бы незначительно брошенные слова. Поэтому хочу помочь. Но, честно говоря, не знаю как. Пацанам говоришь, что это как-то не прикольно, но они моргнув, ответят, что ничего такого не имеют ввиду. Есть ли способ это прекратить? Я не знаю.  — Я в твоей форме, — улыбается Илья, натягивая шлем, — если проебу матч, будет как-то стыдно.  Мы возвращаемся, начинается второй тайм.  Федя сидит все на том же месте, развалившись так, будто у себя дома. Когда я сажусь рядом, он протягивает мне к уху одну сторону своих проводных наушников, болтающих в области груди. Там играет русская песня. Слышу пару слов, вроде «мне завидуют умершие», типа того, но какая определить не успеваю, так как мгновенно автоматически отдергиваю его руку.  — Ты что делаешь? — хмурюсь, чуть отстраняясь.  — Послушай музыку, — склоняет голову вбок. — Ты же тоже хочешь сыграть матч. — Какие мы наблюдательные! Я что-то пропустил, я не пойму? С каких пор мы так близки, придурок? — Отвлечет.  Мой взгляд недружелюбно носится между его рожей и наушниками.  — Спасибо, но не надо.  — Классная музыка, — моргает, словно это необычно, отказаться слушать песню.  — Я лучше за игрой понаблюдаю, — тяну улыбку, которая по идее должен изобразить «отъебись, чувак». В теории она должна быть понятна даже собаке, но Федя, видимо, не соврал, когда сказал, что он у нас оптимистичный хмырь. Потому что так и не поняв намека, снова тянется и начинает что-то бормотать.  — Это моя любимая песня, она у Пирокинезиса, и там такая лирика, что хоть…  — Я хочу посмотреть игру, — не хотелось бы вести себя так, конечно, но я его холодно перебиваю. — Мешаешь, — цежу сквозь зубы.  Он моргает, глупо улыбается и кивает. Любезно показывает здоровой рукой на площадку, надевает оба наушника и продолжает тупо прожигать взглядом мой профиль. Слишком уж пристальное внимание к моей скромной персоне, да еще неожиданное и внезапное, слегка сбивает концентрацию. Через пару минут он придвигается ближе так, что я физически ощущаю его дыхание у шеи. Шепчет мне в ухо: — Почему Холович в твоей экипировке? Вы друзья? Я вздрагиваю и резко к нему поворачиваюсь. На его роже все та же вечно ленивая ухмылка. Интересно, его щеки не заебались от такой постоянной растяжки?  — Тебя это ебет? — уточняю с нажимом, приподнимая бровь. Сколько ни размышляю, блять, мне не понять, что этот хмырь от меня хочет.  — Ебет, — активно кивает, искренне распахнув зеленые глаза.  — Ты его знаешь?  — Лично — нет. Просто у меня память хорошая на лица и имена, — облизывает губы. — На чýдные — особенно.  Мне вспоминается первый день нашего знакомства, когда я тащил обмякшую тушу этого придурка до туалета, чтобы он умылся и проблевался, а не сдох в забитом мусорном углу старого клуба. Это было примерно год назад, но эту картину, конечно, хрен забудешь. Не знаю, с кем он сцепился тогда, хотя не будет преувеличением сказать, кто его избил, но кровищи на его роже было достаточно, а сам он был бухой до состояния овоща. — Понятно, — хмыкаю. Я задумался дольше, чем стоило бы. Блять. — Он вратарь, но вышел, потому что нужно победить, — оглядываю его, словно на груди у него табличка «я тупой». Странно, что ее нет, это многое бы объяснило. — Как будто это не понятно.  — О, — Федя оживляется, то ли не расслышал мою колкость, то ли ему банально похуй. — Вместо меня тоже вышел игрок. Терпеть его не могу, но ублюдок хорош. Но, к сожалению, он не я, а Холович не ты. Поэтому выиграть у вас вряд ли получится, миледи. — Чего? — морщусь. Я бы спросил, где ты, тупорылая хреновина, увидел «миледи», но меня больше интересует предыдущая фраза. — Что ты имеешь ввиду?  — То и имею.  Сжимаю зубы, чтобы не матюкнуться. Заставляю себя звучать спокойно.  — Всмысле, «он не я, а он не ты»?  — Марлен не поддастся Холовичу, — откидывается на спинку, — потому что он не я. А Ильюша — не ты.  Да я как бы это понял, чувак. Я тебя не повторить попросил.  — Ты мне не поддавался.  — Конечно, нет.  Я прикрываю глаза, тяжело вздыхаю. Понятия не имею, что за чушь он несет, да и сил на это нет. Решаю сосредоточиться на игре. Нахуй этого шизоида.  Счет равный, но шайбу ведет наша команда. Илья справляется просто охуенно и наблюдая, я чувствую такой странной, родительской гордости, хотя он старше, и почти забываю о своей беспомощности.  Второй тайм закрывают «Медведи» со счетом четыре-три. Холович был превосходен, сыграл на все десять звездочек, но по суммарному результату победили эту игру все-таки «Псы».  В следующую нашу встречу я уже буду на льду. С нетерпением жду, честно говоря.  И посмотрим, кто там кому «поддается».  *** Я выхожу из арены, и такое чувство, будто вышел из пара. В бане и то терпимее, господи. Команда осталась разбирать косяки сегодняшней игры, а меня Лев Константинович чуть ли не метлой на улицу выгнал.  Сентябрь выдыхает прямо в лицо приятным воздухом и веет он запахом мокрой листвы и пыльного асфальта, пропитанного сыростью. Я вдыхаю глубоко. Так что слегка кружится голова. Обожаю этот запах. И солнце не так светит. Оно серое и проливается ленивой полосой по крыше гаражей и по мутным окнам многоэтажек. По дворам шныряют дети. Те трое, кажется, не поделили качели.  Множество деревьев успели покраситься в золотистый, огненный, как перья феникса, и, глядя на них, мне вдруг вспоминается рыжая копна волос, которая сегодня весь день маячила рядом. И запах «Лав из». Сладкое.  Ненавижу сладкое.  Захожу в аптеку у подъезда, покупаю пластиковую бутылку «Ессентуки». Волочусь к лавке внутри дворов, у безлюдного подъезда. Плитка перед ним вся в рисунках разноцветным мелом. Тепло. Редкие листья шуршат под кроссовками, цепляются и провожают до самой скамейки.  Плюхаюсь на лавку. И только сейчас отпускает что-то на спине. Будто сегодня целый день она была напряжена.  К моим ногам откатывается розовый мячик, и в паре метров останавливается маленькая девочка, смущенно поглядывая на меня. Пальцы у нее синие, то ли от мела, то ли от вкусняшек, теребит ими краешек розовой куртки. На запястье болтается конфетный браслет. Я поднимаю мяч и аккуратно протягиваю ей. Потоптавшись на месте, она подбегает, берет его и застенчиво улыбаясь, быстро убегает обратно. В ее волосах застрял желтый листик. Это вызывает у меня мягкую улыбку.  Остаюсь один и чувствую я… замешательство? Не знаю. Прошел матч, в котором я впервые не сыграл с того момента, как присоединился к команде. И ближайшие два месяца не буду. Это странно. Это сложно. Это как пытка. Ощущение, будто я выпал из жизни, меня держат за стеклом, а все остальные двигаются вперед. Это так меня бесит, что ноги подрагивают, коленные чашечки покалывают, словно крошатся. Но я ничего изменить не в силах, кроме как смириться с ситуацией, и усердно работать над реабилитацией. Первый глоток напитка слегка соленый, горьковатый. Сидеть вот так и очистить мысли на чистом воздухе всегда работала для меня лучше всякой психотерапии. Становится легче и сейчас.  Через минуту рядом на лавку садится какой-то пацан с синеватыми тенями под глазами. Он достает из болотно-зеленой куртки зажигалку и прикуривает. Запах дешевого табака распространяется сразу же. Выдохнув дым, он поворачивается ко мне и зырит на руку в гипсе.  — Сигу? — протягивает пачку.  — Не курю, — коротко мотаю головой, проводя ладонью по волосам.  — Неинтересно, — морщится, почесывая щетину. — А я твой фанат. Ты же Елецкий? Хоккеист. Я часто хожу на твои игры, — и криво ухмыляется, обнажая пожелтевшие зубы.  Это неожиданное заявление звучит иронично в моей нынешней ситуации, я даже не знаю как реагировать. Лишь вздергиваю брови. — Правда?  — Правда, — затягивается. — Кто тебя так? — кивает на гипс.  — В драке случайно вышло, — отмахиваюсь.  — «Случайно»? — Пацан вдруг хохочет так громко, что мимо проходящие девушки поворачивают к нам голову, и смахивает невидимую слезу.  — Чего ржешь?  — Да так, ниче. — Он шмыгает носом и протягивает ладонь. — Влад.  Сомнительно, но допустим.  — Вис, — киваю, пожимая здоровой рукой. Ладонь у него шершавая и мозолистая, впрочем, не так сильно они у нас отличаются.  — Может, встретимся еще разок? Хочу затащить тебя в одно место. — Затаскивай туда своего щенка, — закатываю глаза.  — Да брось. Там весело.  Что-то подсказывает мне, что этот пацан — долбочел, потому что кто вообще предлагает тому, с которым знаком от силы две минуты, «затащить» куда-то? Точно не адекватные люди. Но мне становится любопытно.  — Куда?  И почему, кстати?  Он тушит сигарету о скамейку, оставляя там темное пятно, и поднимает на меня глаза, но сказать что-то не успевает.  — А, это ты, Виски? Вот так встреча! Чудеса, — перебивает его, тяжело дыша… Федя.  Федя? И странно смотрит на Влада. Тот в ответ криво ухмыляется, глядя исподлобья.  Федины волосы вспотели и прилипли ко лбу, видимо, бежал до сюда. Выглядит так, словно сделал круг по Земле. Я, разумеется, в ахуе. Сегодня он буквально хвостиком ко мне прилип, а сейчас еще и здесь вывалился, будто с небес выпал. Примерно десять секунд я трачу на то, чтобы проанализировать ситуацию. Федя выравнивает дыхание, откидывает капюшон толстовки и делает к скамейке шаг.  — Ты что здесь делаешь? — спрашиваю недоуменно.  — Я с братом увидеться пришел, — улыбается настолько вежливо, что выглядит это неестественно и жутко. Переводит взгляд на Влада: — Здарова, братец!  — Ага, — усмехается тот в ответ, не спеша отводить глаза от Феди. Вот вам и совпадение. И как я вообще умудрился забрести именно туда, — да еще и в поисках одиночества — где эти двое планировали встретиться?  — Брат? — переспрашиваю, потому что они, если честно, ни разу не похожи. Ни капли. Вот прям вообще.  — Прикинь. — Федя смотрит на меня и хлопает по плечу. — Что ж, я, видимо, вынужден его забрать. Приятно было увидеться, Вис, — салютует от виска и я киваю.  Он подцепляет Влада за запястье и тянет за собой. Тот и не торопится.  Я возвращаюсь домой пешком, добираюсь уже в сумерках, когда солнце полностью заходит за крыши. На пороге стоят балетки, значит, Лиза дома. Прохожу внутрь, дверь в ее комнату открыта. Я осторожно заглядываю и вижу ее спящую, свернувшуюся клубком. Подхожу, чтобы накрыть ее одеялом, и тихонько выхожу.  На кухне достаю из холодильника какой-то бисквит, не потому что нравится, а больше ничего нет, и плетусь в свою комнату. Включаю ноут, вставляю флэшку, запускаю запись сегодняшней игры. Залипаю.  Ночь проходит за компьютерным столом. Я не ловлю момент, когда голова падает на здоровую руку и я проваливаюсь в сон прямо там, среди невкусных крошек и приглушенного гула трибун. Где-то там сидит рыжий шизоид и выносит мне мозги к херам.