Половина души

Утер, сидя на каменном полу подвала, вновь склонился над потрёпанным ежедневником брата, его палец водил по строчкам, выискивая малейшую зацепку. — У него тут вполне конкретный механизм применения камня, — проговорил он вслух, собирая внимание остальных. — Начертить на полу в центре комнаты эти узоры мелом и поместить в центр камень. — Он повертел блокнот, показывая схему. — Только странно, пометка есть... — Его палец ткнул в небольшой, почти карикатурный рисунок человечка, сидящего в позе лотоса прямо в центре диаграммы. — Может, намёк на одного исполнителя? — предположил Роман, приглядываясь. — Чтобы кто-то один сидел внутри круга? Мел есть? — Есть, а как же, — коротко хмыкнул Утер, уже нашаривая в одном из бесчисленных кармашков своей сумки коробку с волшебным мелом. Пока Дамблдор, нахмурившись, внимательно изучал страницу, словно пытаясь прочесть между строк, Роман с мелом в руках и остальные спустились в зловещий подвал. Под пристальными взглядами нарисованной на стене гипнотической спирали Роман с удивительной точностью и artistry воспроизвёл на пыльном полу сложные гоблинские узоры, переплетающиеся с руническими знаками из блокнота Элиаса. В центре замысловатого рисунка оставалось чистое место размером с ладонь. Утер, нервно сжимая в руке всё ещё тёплый камень, подошёл к рисунку. Сердце его колотилось где-то в горле. Он сделал глубокий вдох и опустился на колени, а затем сел в центре узора, скрестив ноги. — Вроде ничего говорить не надо при этом, — пробормотал он себе под нос, больше для самоуспокоения. Под напряжёнными взглядами Дамблдора, Снейпа, Сириуса и Романа он уже протянул руу, чтобы поместить камень в предназначенное для него место. Внезапно кто-то резко схватил его за ворот туники и дёрнул назад с такой силой, что Утер чуть не опрокинулся на спину. Воздух с шумом вырвался из его лёгких. — Стой!! Я успел в последнюю минуту! — прозвучал сзади него сдавленный, хриплый выдох. Не веря своим ушам, Утер обернулся и увидел бледное, осунувшееся, но до боли знакомое лицо. Глаза, его собственные глаза, смотрели на него измождённо, но с предельной ясностью. — Эли! Ты очнулся! — Элиас! — вторил ему радостно взволнованный Роман. Старший из близнецов Гроссенгоф выглядел ужасно. Он тяжело дышал, опираясь на косяк двери, на его лбу выступала испарина, а всё тело слегка дрожало от слабости. Но его взгляд был твёрдым и полным ужаса, который он едва успел предотвратить. — Я едва успел, — выдохнул он с глубоким, прерывистым вздохом, словно пробежал марафон. — Но почему ты остановил меня? — почти не дыша от переполнявших его чувств, спросил Утер, крепко обнимая свою вторую половину, чувствуя под пальцами острые кости плеч и дрожь, пробегавшую по телу брата. Элиас качнул головой, его взгляд стал мрачным. — Потому что ты чуть не погиб только что! — его голос сорвался на шёпот, полный остаточной паники. — Гоблины... они усилили магию, заложенную Грин-де-Вальдом в замок. Они так хотели устроить здесь свой тайник, но... — он сделал паузу, переводя дух, — ...но всякий, кто решит подойти, чтобы забрать спрятанное, замирает неподвижно. Навсегда. Я смог поладить с Гергом Грязным, тот ещё тип, честно говоря. — На его губах на мгновение мелькнула кривая улыбка. — Так вот, он рассказал те слухи, что ходят между гоблинами. И намекнул, что есть способ снять проклятие с тайника, но это... это мне нужно было для того, чтобы выбраться отсюда, а не красть гоблинские вещи. Однако уже внутри я нашёл Регулуса и понял — ситуация изменилась. Нужно было спасать и его. Пока Роман помогал братьям подняться, в подвале повисло напряжённое молчание, нарушаемое лишь тяжёлым дыханием Элиаса. Северус Снейп стоял неподвижно, его лицо было каменной маской, но ум работал с лихорадочной скоростью. «Усиленная гоблинская защита... Проклятие на тайник...» Его взгляд скользнул по зелью, которое он только что сварил. Оно было предназначено для нейтрализации исходного заклятья, а не его усиленного, смертоносного варианта. Если бы Утер активировал ритуал... Леденящий ужас медленно пополз по его спине. Он смотрел на Утера, который всё ещё не отпускал брата, и в его груди что-то болезненно сжалось. Он едва не позволил ему шагнуть в ловушку. Его профессиональная гордость померкла перед ослепляющим осознанием того, как близко к катастрофе они подошли. Сириус Блэк слушал, и его первоначальная радость от пробуждения Элиаса сменилась холодной яростью. Его взгляд метнулся к бледной, неподвижной фигуре Регулуса, всё ещё лежащей наверху. Значит, его брат был не просто в плену, он был приманкой в смертельной ловушке? Старая ненависть к тёмным силам, которые раз за разом отнимали у него семью, вспыхнула с новой силой. Он сжал кулаки, мысленно благодаря все высшие силы, что Элиас очнулся именно в эту секунду. Альбус Дамблдор смотрел на Элиаса с пристальным, тяжёлым взглядом. Его проницательный ум уже складывал новые факты в общую картину. «Герг Грязной... Гоблинские интриги...» Это открывало новые, тревожные перспективы. Но в данный момент главным было то, что их план едва не обернулся трагедией. Он смотрел на двух близнецов, стоящих вместе — одного, едва избежавшего гибели, и второго, спасшего его ценной последних сил, — и в его сердце, помимо облегчения, шевельнулась тень новой ответственности. Он обещал Геллерту свободу, но теперь путь к ней оказался усыпан новыми, невидимыми шипами. Роман Камия, поддерживая Элиаса, смотрел на друга с mixture облегчения и ужаса. Он мысленно перебирал содержимое своего «арсенала», задаваясь вопросом, нашлось бы в нём что-то, способное противостоять гоблинской магии такой мощи. И с холодной ясностью понимал, что вряд ли. Они все были в долгу у истощённого, дрожащего волшебника, который только что ценой невероятных усилий спас их от роковой ошибки. Тишину нарушил Утер. Он всё ещё не отпускал брата, его пальцы впились в ткань его мантии. — Значит... что теперь? — его голос прозвучал приглушённо. — Как нам его спасти? — Он кивнул в сторону, имея в виду и Регулуса, и окаменевшего Норма. Элиас, с трудом стоя на ногах, перевёл взгляд на зелье в руках у Снейпа, затем на схему на полу, и медленно покачал головой. — Нужен новый план. Тот, что я выведал... он рискованнее. Но другого выхода, кажется, нет. Сириус, не говоря ни слова, подхватил стоявший в углу тяжёлый деревянный табурет и поставил его рядом. Элиас бессильно опустился на него, его тело всё ещё сотрясала мелкая дрожь, а дыхание было тяжёлым и прерывистым. Утер тут же принёс брату стакан бренди, но, поймав его взгляд, сначала сунул ему в руки оставшийся бутерброд и стакан чистой воды. — Пока не съешь это, не говори ничего. Мы подождём, — тихо, но с непреклонной твёрдостью сказал Утер, и в его голосе звучала та самая братская забота, что не терпела возражений. Элиас лишь молча кивнул, понимая, что спорить бесполезно. В полной тишине, нарушаемой лишь его собственным хриплым дыханием и потрескиванием свечей, он механически сжевал бутерброд, почти не ощущая вкуса, и залпом выпил воду. Затем его пальцы сжали стакан с бренди. Он сделал большой глоток, жидкость обожгла горло, и по телу разлилось долгожданное тепло. Наконец он обвёл присутствующих медленным, оценивающим взглядом, и на его бледных губах появилась слабая усмешка. — Какая компания! — хрипло произнёс он. — А нам всё же удалось вызвать сюда тех, кому мы небезразличны, а, старик? — это обращение было адресовано Геллерту. Тот на «старика» не обиделся, лишь усмехнулся в ответ, его глаза блеснули странным огоньком. Он повернулся к остальным, словно давая пояснения к спектаклю. — Он пробудил мой разум где-то сутки назад, поил своими зельями почти насильно, несносный мальчишка! — в его голосе слышалась смесь раздражения и странной нежности. — А до этого я его слышал и осознавал, как он ходит, задаёт вопросы, трясёт меня за плечи. Думал, как я могу ему помочь выбраться, если сам тут застрял? Если бы знал, разве не вышел бы сам? — Эй, я тебя о другом спрашивал, не бухти! — беззлобно погрозил ему пальцем Элиас, и в этом жесте было что-то от давней, почти фамильярной привычки. — Сначала попросил разрешения срезать волос для анализа на отцовство. Ведь ты был в списке кандидатов, который я составлял в своих поисках. Ну, твоё бормотание в ответ я посчитал согласием и срезал прядь. Потом спрашивал насчёт знака, ты подтвердил, что это не твоё, но я знал и заранее о наличии такого. Ведь Нурменгард тебе помогали строить гоблины, а они страсть как любят помечать все свои работы. И знаете? — Элиас перевёл взгляд на остальных, — Считают, что все вещи, даже выкупленные волшебниками, гоблины воспринимают как свои, если сделали их своими руками. Оружие, артефакты, книги, дома. Я многое изучал про Нурменгард прежде, чем сунуться сюда. И узнал от Герга про знак, затем про книгу. Двадцать галлеонов запросил, подлец. Утер, не в силах усидеть на месте, нервно ходил вокруг брата, затем поднялся наверх и вернулся с тёплым пледом, который набросил на плечи Элиаса. — Что мы теперь будем делать? — спросил он, его голос дрогнул от беспокойства. — Времени до полуночи сегодня? Элиас покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. — Нет. О том, что времени мало, я в сообщении имел в виду себя. Чувствовал, что завис на грани, и ещё немного — и окончательно упаду в безумие. Не знаю, как старик продержался так долго, я, видимо, более импульсивен и податлив. — Он содрогнулся. — Это место сводило с ума просто! Стены шептали, темнота кругом, комнаты поглощали звуки. Ещё Регулус сидел там, ни жив ни мёртв, пугал до чертиков. Норм срезал у него прядь волос для доказательства, но потом хотел оттащить его, мы думали, может, так воздействие проклятия прервётся, но нет. Вместо этого Норм сам там остался. Хорошо ещё успел передать письмо Геллерта. И вот, видимо, вы Альбус Дамблдор? Большая честь, простите, не встаю, ноги дрожат. — Он слабо улыбнулся директору. — Выходит, для спасения Регулуса с Нормом времени больше, — с облегчением заметил Утер. — Это плюс. Но что насчёт способа? Мы нашли твои записи в ежедневнике, и Сев сварил то зелье! — Сев — это кто? — переспросил Элиас, нахмурившись. — Ну, вот он — Северус Снейп, зельевар и очень талантливый, — Утер подошёл к Снейпу и коснулся его руки, словно представляя дорогого человека. Элиас усмехнулся, и в его взгляде мелькнуло неподдельное уважение, смешанное с досадой. — Понятно! Надо действительно быть гением, чтобы так быстро разобраться в формуле. Я разбирал её два месяца, между прочим. Высчитывал время, думал, как будут вести себя ингредиенты. Но одно обойти не смог — «живая кровь». Это не идиома, а прямое указание. И хорошо, что Герг, жариться ему в пламени дракона, прямо сообщил мне об этом. Что понадобится жертва. В подвале повисла гробовая тишина. Утер почувствовал, как у него похолодело внутри. — То есть... — его голос сорвался на шёпот, — кто-то должен умереть ради спасения от проклятия? — Я надеюсь, что мы сможем это обойти, — устало ответил Элиас. — А то как-то не хочется оставлять своего старика здесь. — Элиас, я не ваш отец, — хмыкнул Геллерт. Но в его голосе не было раздражения, лишь какая-то странная, непривычная мягкость. — Но знаешь, даже жалею об этом. Вот если бы вы оба были сыновьями моими и Альбуса... Дамблдор смущённо хмыкнул, отводя взгляд, но Утер заметил, как уголки его губ дрогнули. — Да ладно! — фыркнул Элиас. — Мы схожи! И мой артефакт это почувствовал, а ещё — тебе подошла та палочка, которую я купил у Олливандера для себя! А когда это получается, если нет кровной связи? — Палочка? — переспросил Дамблдор, и в его голосе внезапно послышалась лёгкая настороженность. Грин-де-Вальд достал из кармана своих потрёпанных штанов новую, изящную палочку. — Ореховое дерево и волос вейлы. Мы пытались снять проклятие разными чарами. Альбус Дамблдор наблюдал за этой сценой, и его ум, всегда работавший на нескольких уровнях одновременно, анализировал новую информацию. Заявление Элиаса о сходстве и палочке отозвалось в нём тревожным эхом. Он знал, что палочка выбирает волшебника, и совпадение такого рода не могло быть случайным. Это либо указывало на какую-то скрытую, мистическую связь, о которой они не догадывались, либо было частью более сложного узора, сплетённого самой судьбой. Его взгляд скользнул по лицам близнецов, затем по лицу Геллерта. Старая ревность и подозрения, недавно утихшие, снова шевельнулись, но теперь они были приглушены ясностью в глазах Геллерта и его прямым отрицанием. «Нет, — думал Альбус, — он не лжёт. Но загадка от этого не становится менее интригующей». А упоминание о «живой крови» и жертве отбрасывало мрачную тень на их предприятие. Он мысленно перебирал все известные ему древние ритуалы, связанные с гоблинской магией, пытаясь найти лазейку, способ обойти столь ужасную цену. Северус Снейп стоял, скрестив руки на груди, его лицо было непроницаемой маской, но внутри бушевали противоречивые чувства. Лесть Элиаса, назвавшего его «гением», была приятна его профессиональному самолюбию, но тут же отравлена ужасающим открытием. «Живая кровь. Жертва». Его взгляд автоматически перешёл на Утера. Мысль о том, что тот мог добровольно пойти на такое ради брата, была невыносимой. Он чувствовал леденящий холод в груди. Вся его гордость от успешно сваренного зелья померкла перед этим примитивным, варварским требованием древней магии. Его ум уже работал над дилеммой: можно ли заменить «жертву» мощным эквивалентом? Высокооктановым магическим существом? Частью души? Но гоблинская магия была буквальна и жестока. Она требовала именно жизни. И он с ненавистью осознавал, что его искусство зельевара может оказаться бессильным перед этим древним законом. Его пальцы непроизвольно сжались, и он поймал себя на том, что его взгляд ищет взгляд Утера, словно пытаясь найти в нём опору и одновременно защитить его от этой чудовищной возможности. Дамблдор медленно подошёл к Грин-де-Вальду, и тот с лёгкой, почти невесомой улыбкой передал ему палочку. Пока Альбус изучал изящный предмет, Геллерт с неохотой, но откровенно признался, его голос приобрёл оттенок давней, горькой иронии: — Да, мне нужно было построить не простой замок, а магическую крепость, куда не смогли бы войти другие волшебники. Полагал жить там, проводить эксперименты, хранить ценные вещи. Вот и обратился к гоблинам. За весьма высокую цену они обещали построить неприступный бастион. И, что говорить, исполнили своё слово. — Он обвёл взглядом мрачные стены. — Мы там, куда боятся заходить другие волшебники. Ну, кроме одного отчаянного типа, решившего, что я его отец. Он перевёл взгляд на Элиаса, и в его глазах вспыхнула насмешка, лишённая, однако, злобы. — Между прочим, Элиас, ты мог бы посчитать даты. Меня сюда поместили в 1945 году. А ты родился? Намного позже. К тому моменту я уже давно сидел здесь. И женщины через окно в крепость уж точно не попадали. Такое я бы помнил. — Он фыркнул, а затем его взгляд смягчился, обращаясь к Дамблдору. — Иначе мне бы хотелось вместо женщин видеть одного вредного директора школы. Дамблдор, тщательно изучавший палочку, сделал вид, что не услышал этой явной попытки Геллерта воззвать к его логике и развеять тень ревности. Но Утер, стоявший рядом, нахмурился, обращаясь к брату: — Кстати, да, Эли. Почему ты не начал с математических расчётов? Это же первое, что приходит в голову. Элиас вздохнул, его пальцы непроизвольно потянулись к медальону на груди. — Дело в том, что мама изучала Нурменгард. И была в окрестностях, об этом есть пометки в её дневнике. И потом, в одном разговоре, она призналась. Но не говорила толком, зашла внутрь или нет! — Его голос стал настойчивее. — Вдобавок, мой артефакт, на который я вплёл руны на обнаружение магической связи, среагировал на Геллерта. — Он расстегнул ворот рубашки и показал всем небольшой, тускло поблёскивающий медальон. — Вот! Не на пустом же месте образовались мои подозрения! — Ну, если Альбус вас обоих не родил где-нибудь тайком, с помощью какого-нибудь артефакта, то иным образом у меня сыновья не появятся, — хмыкнул Грин-де-Вальд, и в его шутке сквозила странная, почти отеческая нежность. Сириус слушал этот странный диалог, чувствуя, как голова идёт кругом от магических тонкостей и семейных тайн. Его спас Роман, который, дождавшись паузы, вставил своё слово, обращаясь к обоим братьям: — Раз оба брата сейчас слышат меня, то скажу: результаты со вторым образцом вышли неоднозначными. Сири говорит, что кровное родство — 0%, но есть сходство другого типа, а какого — не уточняет, там иначе проверять надо. Сказала, что подобное случается при наложении блокировки на какие-то области или... или если материалы пропитаны мощной чужеродной магией. — Он бросил взгляд на Геллерта. — Может, от длительного нахождения в таком месте, волосы Грин-де-Вальда тоже пропитались магией замка. В общем, можно провести второй тест уже потом. — Меня сейчас это не так волнует, при всём уважении, — с лёгким раздражением отмахнулся Утер. — Эли носится с идеей отца со школьной скамьи, вбил себе в голову, что нас породил некто великий, мол, с простым магом мама не сошлась бы. Но какая сейчас разница, если мы застряли здесь? — Может, вместо одной жертвы, мы разделим эту ношу на всех? — неожиданно предложил Роман. — Тогда вместо целой жизни, каждый заплатит годами? Ну, тогда почтенных старцев исключим из круга, — он кивнул в сторону Дамблдора и Геллерта. — Нет, так нельзя, — тут же парировал Утер, качая головой. — Гоблинские знаки такие же жадные, как их хозяева. Они не ограничатся несколькими годами, они захотят забрать всё, что им предложат, и всё равно потребуют полноценную жертву. Их магия не терпит дележа. — Но кого ты подпишешь как жертву? — спросил Сириус, его голос прозвучал резко. — Как я понял, нужен доброволец? Элиас мрачно кивнул, его взгляд стал тяжёлым. — Ну, минимум — человек, который будет знать, на что идёт. Как бы там ни было. Пока Роман и Элиас снова погрузились в обсуждение возможных лазеек в гоблинской магии, в зале произошло нечто почти незаметное. Северус Снейп, до этого стоявший в тени, молчаливый и напряжённый, сделал резкий, короткий шаг в сторону Утера. Его движение было стремительным, почти порывистым. Длинные пальцы зельевара сжали предплечье Утера, и прежде, чем тот успел что-либо понять, Снейп притянул его к себе. Это не был нежный или страстный жест. Это было внезапное, почти инстинктивное действие — жест человека, который, услышав о возможной жертве, инстинктивно потянулся к тому, кто для него стал точкой опоры в этом хаосе, чтобы на ощупь убедиться, что он ещё здесь, ещё цел, ещё с ним. Он не обнял его, а скорее втянул в своё личное пространство, прижав к себе так, что Утер почувствовал грубую ткань его мантии и напряжённые мышцы под ней. Снейп не сказал ни слова. Он просто на мгновение прижался щекой к его виску, его дыхание было коротким и горячим. В этом молчаливом объятии был весь его unspoken ужас от услышанного, вся его ярость на собственную беспомощность перед лицом древней магии и глубокая, невысказанная потребность просто почувствовать, что Утер — живой, тёплый и рядом. Утер замер от неожиданности, затем его рука медленно поднялась и легла Снейпу на спину, отвечая на это немое отчаяние коротким, ободряющим прикосновением. «Я здесь», — словно говорил этот жест. «Я никуда не денусь». Альбус Дамблдор, наблюдая за этой сценой краем глаза, отложил палочку. Его мысли текли по нескольким руслам одновременно. Загадка происхождения близнецов теперь казалась ему ещё более причудливой. Совпадение с палочкой, реакция артефакта, «сходство другого типа» — всё это указывало не на кровное родство, а на какую-то иную, глубоко магическую связь. Возможно, их мать, изучавшая Нурменгард, каким-то образом «заразилась» его аурой, его магической составляющей, и передала это своим сыновьям. Или же сама крепость, это живое, дышащее магией существо, признала в них что-то родственное. Это была гипотеза, требовавшая изучения, но сейчас она отходила на второй план. Гораздо более мрачные мысли вызывало требование «живой крови». Его ум, знавший цену жертв и тяжесть выбора, уже анализировал возможные исходы. Он смотрел на этих людей — на Утера, готового на всё для брата; на Снейпа, чья холодная маска треснула, обнажив raw emotion; на Сириуса, получившего шанс вернуть семью; на Элиаса, измученного, но не сломленного. Принести в жертву любого из них было немыслимо. Сам он? Он был стар, и его жизнь подходила к закату. Но он знал — его смерть сейчас, в разгорающейся войне с Волан-де-Мортом, может стоить жизней многих других. А Геллерт... мысль о том, чтобы только что обретённую свободу и искупление принести в жертву, была невыносимой. «Нет, — думал он, его взгляд становился твёрдым. — Есть иной путь. Всегда есть. Нужно лишь найти его». Его пальцы сжали посох. Он не позволит этой древней, жадной магии диктовать им условия. Они найдут способ обойти проклятие. Они должны. Наступило мрачное, тягостное молчание, которое, казалось, впитывало в себя все звуки и надежды. Его вновь нарушил Роман, его голос прозвучал с вызывающей бравадой, словно он бросал вызов самим стенам Нурменгарда. — Если не хотим действовать по правилам гоблинов, может, раздолбаем этот знак нахрен? — заявил он, энергично ткнув пальцем в сторону гипнотической спирали. — Вложив все усилия в один направленный удар, жахнем! Тут два великих мага, — он кивнул на Дамблдора и Грин-де-Вальда, — я чего-то стою, и остальные тоже не лыком шиты. — В его голосе слышалось не только желание действовать, но и тайное самодовольство от осознания собственной мощи. Элиас, всё ещё бледный и ослабленный, знаком попросил брата налить ему ещё бренди. Утер молча сходил за бутылкой, а вернувшись, инстинктивно встал так близко к Снейпу, что их плечи почти соприкасались. Этот немой жест не укрылся от пронзительного взгляда его брата. — Вот оно что, — медленно произнёс Элиас, и на его измождённом лице появилась хитрая, почти бесовская улыбка. — В нашей семье выходит, прибавление. — Он перевёл взгляд с Утера на Снейпа. — Тебе одного зельевара мало, решил второго взять? Хозяйственно, брат. Утер почувствовал, как по его щекам разливается густой румянец. Он невольно, почти защищаясь, погладил Снейпа по плечу, ощутив под пальцами напряжённые мышцы. — Вот тебе лишь бы шуточки строить, — сдавленно пробормотал он. — Так... получилось. Лишь я да Всевышний знают, что я пережил, пока пытался вытащить тебя отсюда! — В его голосе прозвучала накопившаяся боль и отчаяние. — И тогда на моём пути встретились прекрасные люди, которых ты видишь перед собой. Сириус... — он кивнул в сторону Блэка, который нахмурился, — ...тоже со мной. Элиас замер, его улыбка исчезла. Он молчал пару минут, вглядываясь в лицо брата, а затем отвернулся и сдавленно фыркнул. — Извините, это я просто в шоке от любвеобильности братца своего, — произнёс он, и в его голосе слышалась странная смесь насмешки, удивления и какой-то братской ревности. — Тебе истории с Изольдой было мало — двух мужчин притащил. «Боже, как это звучит...» — подумал Утер, сгорая от смущения, пока Роман разражался громким, раскатистым хохотом, эхом отражавшимся от каменных сводов. — Ладно! — почти взмолился Утер, поднимая руки. — Давайте сначала решим вопрос с гоблинским проклятием, а потом и до меня доберёмся, хорошо? Можешь кидать в меня потом камни сколько угодно, главное — будь целым, невредимым и в безопасности! Итак, — он перевёл дух, — вариант с уничтожением знака. Пойдет? Элиас, к явному облегчению брата, посерьёзнел. Он медленно покачал головой, его взгляд стал сосредоточенным и аналитическим. — Трудно сказать. А если их ментальный разум тоже разрушится вместе со знаком? Ведь Регулус с Нормом как-то связаны с этим проклятием на глубоком уровне. Думаю, «раздолбать», как выразился Роман, мы всегда успеем. Это наш последний аргумент. — Он повернулся к столу, где лежала книга «Отвары Имроса». — Я её не полностью изучил, кстати. Может, есть какая-то подсказка, которую мы упустили. Альбус Дамблдор, до этого молча наблюдавший за дискуссией, мысленно вернулся к палочке, которую всё ещё держал в руках. Его мысли немедленно устремились к Бузинной палочке, самой могущественной из всех. Если уж «раздалбывать» знак, то только с её помощью. Но тут же его ум, привыкший просчитывать риски на много шагов вперёд, нарисовал мрачную картину: неконтролируемый выброс энергии, который может не разрушить, а лишь усилить проклятие, или, что хуже, поглотить души привязанных к нему жертв. Нет, грубая сила была слишком рискованна. Нужна была не сила, а точность. Хирургическое вмешательство, а не кувалда. Пока Дамблдор размышлял, в зале начался настоящий мозговой штурм. Сириус Блэк, до этого мрачно слушавший, резко встряхнул головой, услышав слова Элиаса о возможном разрушении разума. — Нет, — его голос прозвучал резко и бескомпромиссно. — Никакого «раздолбания». Я не для того нашёл брата, чтобы его мозги превратились в кашу из-за нашей спешки. — Его взгляд упал на зелье Снейпа. — Может, обмануть проклятие? Подсунуть ему что-то, что оно примет за «жертву»? Иллюзию? Мощное заклинание замещения? Северус Снейп, всё ещё стоявший рядом с Утером, отозвался на это ледяным тоном, но его ум уже анализировал предложение Блэка. — Гоблинская магия примитивна, но не глупа. Она требует настоящей, жизненной силы, а не её эфемерной копии. — Однако идея «замещения» засела в его сознании. — Но... что, если предложить ему не жизнь волшебника, а нечто сопоставимое по магической ценности? — Его взгляд скользнул по стенам. — Сам Нурменгард пропитан магией. Часть этой крепости... или артефакт, хранящий сходную энергию. Роман Камия, не желая отставать, выдвинул свою идею: — А может, нужно не уничтожать знак, а... перезаписать его? Создать поверх своего рода «анти-сигнал», который нейтрализует исходный? Для этого нужен не грубый удар, а тонкая работа. Как настройка инструмента. Геллерт Грин-де-Вальд, до этого остававшийся в стороне, внезапно заговорил, его голос, тихий, но полный былой власти, заставил всех замолчать. — Вы все мыслите как волшебники. Гоблины мыслят иначе. Для них магия — это сделка. Торговля. Они не принимают «почти» или «похоже». Они требуют ровно то, что оговорено. — Он перевёл тяжёлый взгляд на Дамблдора. — Но в каждой сделке есть слабое место. Исполнение. Мы не можем обойти цену. Но, возможно, можем... оспорить сам договор. Найти в нём изъян, который сделает его недействительным в момент активации. Все взгляды устремились к Дамблдору, ищущему ответ в глубине своего опыта, и к Элиасу, лихорадочно перелистывавшему страницы древней книги в поисках ключа, который спасёт всех, не потребовав ничьей жизни. Воздух снова наполнился напряжённой энергией поиска, но теперь в ней была не паника, а сосредоточенная решимость. Теперь уже Сириус нервно мерил шагами просторный зал, куда все поднялись, чтобы быть рядом с Регулусом и Нормом. Здесь было больше воздуха и пространства, но мрачная атмосфера Нурменгарда никуда не делась. В углу всё ещё стоял котёл с остывшим зельем, распространяя слабый запах озона и полыни, рядом лежали ступка, пестик и разложенные Снейпом склянки. — Вот зачем мой братец попёрся сюда? — воскликнул Сириус, обращаясь больше к самому себе, чем к окружающим. Его шаги были резкими, беспокойными. — Ещё тогда? Неужто соблазнился гоблинскими сокровищами? Это же не в его характере! — Это оно! — вдруг щёлкнул пальцами Утер, его глаза расширились от внезапного озарения. — Любая сделка предполагает оказание услуги или предоставление товара! Мы всё думаем о цене, о жертве. Но за что именно мы должны заплатить? Эли, — он обернулся к брату, — ты нашёл вещи Регулуса или какие-то послания? Вряд ли он проник в замок и сразу бросился в подвал! Плана строения ведь ни у кого нет, так и задумано, как я понял. — Верно, — тихо кивнул Геллерт, стоявший рядом с Дамблдором. — Я им подсказать в этом не мог, сам тогда был... не в себе. Элиасу, которого помогли «перебазироваться» в зал, было явно не по себе. Он зябко кутался в плед, его зубы слегка стучали. Роман, видя это, ловко зажег пламя в огромном камине, от которого давно уже веяло лишь холодом и пылью. Он придвинул к огню массивное кресло с высоко спинкой, и старший из близнецов Гроссенгоф устроился там, протягивая к теплу дрожащие пальцы. — Да, — проговорил Элиас, глядя на пламя. — Мы нашли старую сумку, такую тряпичную, с лямкой через плечо. И чёрную мантию. В той комнате, где меня обнаружили, вещи лежат на топчане у стены. Видимо, там Регулус раньше жил. — Помню! — встрепенулся Утер и быстрыми шагами направился к выходу из зала. Сириус, не раздумывая, ринулся за ним, догнав на широкой лестнице, ведущей на верхние этажи. Услышав за спиной шаги, Утер обернулся и, увидев Сириуса, с лёгким вздохом остановился. — Прости, Сириус, — тихо сказал он. — У моего брата язык острый, придётся тебе привыкать к его иронии, шуточкам и повышенному вниманию. Эли всегда интересны те, кого я, скажем так, выбираю. Он доставал Изольду, та отвечала колкостями, всякое было. Но он моя половина, хоть... партнёров, скажем так, мы не делим. Сириус мотнул головой, его собственное лицо, обычно такое дерзкое, сейчас выражало понимание. — Всё в порядке. Я сам такой же, люблю бравировать. Регулус... в своё время был вынужден терпеть меня. Это потом я повзрослел и осознал, каким был дураком. Воевал с родителями, их догмами и образом жизни, а брат старался им угодить, поэтому и остался на фамильном древе. Мать его обожала, не признавала, что Рег может ошибаться. — Он горько усмехнулся. — Что же его привело сюда, после... после смертельно опасного визита в пещеру за крестражем? Мы же с Кикимером полагали, что он погиб там. Кикимер был вынужден оставить хозяина и говорил, что на него напали инферналы. — Сириус болезненно поморщился, словно вновь переживая тот удар. Они поднялись на второй этаж и, пройдя по безмолвному коридору, зашли в ту самую комнату с большим зеркалом. В слабом свете, пробивавшемся из окна, у стены действительно виднелся простой топчан, застеленный потертым одеялом. Сверху была аккуратно сложена мантия — чёрная, без каких-либо украшений, но добротного кроя. В изголовье, в углу топчана, лежала та самая тряпичная сумка с длинной лямкой. Вернувшись в зал, они положили находки на большой деревянный стол, куда тут же подошли остальные. При свете свечей и камина содержимое сумки было выложено для изучения. Там оказалось немного вещей: палочка Регулуса — тёмное дерево, простая, без изысков. Сириус, взяв её в руки, сжал так, что костяшки побелели. Это был осязаемый след брата, его верный спутник, который он, видимо, не успел или не смог использовать. Шёлковый платок — чистый, белый, аккуратно сложенный. Казалось, он хранил память о другом, более ухоженном и спокойном времени. Несколько металлических кругов — тонкой работы, диаметром с крупную монету. Они были покрыты сложной, негоблинской гравировкой, напоминающей то ли астрономические карты, то ли схемы магических полей. Они были холодными на ощупь и отдавали слабым, но ощутимым магическим свечением. Маленькая записная книжка в кожаном переплёте, потёртая по углам. Именно её Дамблдор взял первым. Он медленно, с величайшей осторожностью развернул её и начал листать. Его лицо, обычно столь невозмутимое, стало серьёзным, а затем на нём появилось выражение глубокой, почти отеческой печали. Он читал не только слова, но и душу того, кто их писал. Сириус, разглядывая палочку и платок, чувствовал, как по его горлу подступает ком. Эти простые вещи говорили о его брате больше, чем любые слова. Они были свидетельством его одинокой, отчаянной миссии. Он смотрел на бледное лицо Регулуса и видел не предателя семьи, не труса, а героя, зашедшего так далеко в своей борьбе, что оказался заточён в каменной гробнице, о которой никто не знал. Горечь и гордость смешались в нём в один тяжёлый, трудноразличимый клубок. Северус Снейп наблюдал за происходящим с присущей ему отстранённостью, но его ум был занят двумя вещами. Во-первых, реакцией Элиаса. Его колкости в адрес Утера были не просто братской ревностью. В них сквозила защитная реакция человека, который сам пережил глубокую личную драму (упоминание об Изольде было тому подтверждением) и теперь с опаской наблюдал, как его брат впускает в свою жизнь новых людей, рискуя вновь получить боль. А во-вторых, эти металлические круги. Его зельеварский ум подсказывал ему, что это не просто безделушки. Их гравировка, их магическая аура... они напоминали компоненты некоего устройства, возможно, навигационного или защитного. Он мысленно прикидывал, не могли ли они быть частью того, что привело Регулуса в Нурменгард — не за сокровищами, а за знанием или инструментом, способным противостоять Тёмному Лорду. Все они, каждый по-своему, понимали: разгадка того, как спасти Регулуса и Норма, могла крыться не в древних книгах, а в этой скромной сумке и в записях того, кто, как и они, бросил вызов тьме и проиграл первый раунд, но, возможно, оставил им ключ к победе. Записная книжка Регулуса не была дневником в полной мере; в ней не было пространных описаний дней или душевных терзаний. Скорее, это был лаконичный отчёт стратега, ведущего свою тайную войну. Однако периодически мелькали короткие, отрывистые записи по датам, видимо, ключевым для автора. Среди них был и день перед тем, как Регулус отправился в роковую пещеру. Дамблдор, державший книжку, провёл длинным пальцем по строчкам, а затем поднял голову и тихо, но чётко прочёл вслух: «...Теперь я знаю, что он задумал, и это чудовищно. Кикимер всё рассказал, про медальон и опыты, а ведь таких тайников у него, наверное, будет несколько. Вряд ли я смогу найти их все, но хотя бы так отомщу. Ненавижу его, но хорошо скрываю это, он уверен в моей преданности, однако вряд ли это продлится долго. Поэтому отправлюсь завтра, вытащу медальон и... сделаю всё, чтобы исчезнуть там.» Слова повисли в воздухе, тяжёлые и безжалостные. Сириус, до этого разглядывавший палочку брата, замер. Его лицо исказилось гримасой боли и вины. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Все эти годы он считал брата слабым, последователем, почти предателем. А тот... тот готовился к самоубийственной миссии, зная, что идёт на верную гибель, лишь бы нанести удар тому, кому когда-то поклонялся. В этих строчках был не фанатик, а разочарованный, отчаявшийся юноша, нашедший в себе силы для последнего акта отчаяния и мужества. Сириус закрыл глаза, пытаясь сдержать накатившую волну горя и гордости, такой острой, что она физически жгла горло. Элиас нервно хмыкнул, наливая себе уже третий стакан бренди. Его рука слегка дрожала. — Подумать только, Регулус разочаровался в Тёмном Лорде. Я помню, когда мы общались в юности, он тогда «болел» им, собирал все сведения из книг, чуть ли не портреты рисовал. Говорил, что за Тёмным Лордом будущее, как он изменит мир. А потом разочаровался. Неужели из-за одного рассказа Кикимера? — Да, мы выясняли это, — кивнул Утер, нервно прохаживаясь по комнате, его шаги отдавались эхом в каменном зале. — Однако долгие годы все были уверены, что Регулус пропал и скорее всего погиб. А он — полез в Нурменгард! Может... хотя директор же сказал, сюда Тому не проникнуть. Близнецы называли Волан-де-Морта по-разному: для Утера он был «Том Реддл — всего лишь убийца матери, а не живое божество», для Элиаса — «Тёмный Лорд», что выдавало в нём большее, хоть и негативное, признание его силы. Грин-де-Вальд покачал головой с мрачной, почти зловещей усмешкой: — Нет, его здесь не было. Пока. Но... теперь я думаю, что вскоре Том может явиться сюда. За ответами, которых я ему не дам. — Он медленно, с явным вызовом улыбнулся и провёл кончиками пальцев по рукаву мантии Дамблдора, в которую был закутан, явно намекая на единственную причину своего «нежелания сотрудничать». Дамблдор, почувствовав прикосновение, не отстранился, но его взгляд на мгновение стал тяжелее. Он понимал намёк. Геллерт говорил не только о своей верности, но и о том, что Бузинная палочка, о которой, судя по всему, знал и Регулус, была теперь в центре внимания Тёмного Лорда. Этот жест был одновременно и признанием, и предупреждением. Дав всем желающим высказаться, Дамблдор снова обратился к записной книжке и прочёл новую запись, сделанную уже после событий в пещере: «...Мне нужно попасть в Нурменгард раньше него. Правда о Бузинной палочке, самой мощной из всех. Я уверен — Тёмный Лорд захочет получить такое оружие, мне надо узнать, где она и как уничтожить такой артефакт, если хранится не в надёжных руках. Я заранее подготовился и потратил несколько месяцев на поиски входа, пока не обнаружил довольно большую трещину у основания замка с восточной стороны.» Элиас щёлкнул пальцами, его усталое лицо озарилось пониманием. — Да! Мы с Нормом также пролезли! Старик, в твоей крепости есть брешь! — последнее он выкрикнул уже в сторону Грин-де-Вальда. Тот хмыкнул, и в его глазах блеснул знакомый огонь былого коварства, лишённый, однако, злобы. — Ну, может, я так специально оставил, чтобы дураки наивные вроде вас приходили проведать меня? А то знаете, скучно торчать там десятилетиями в полном одиночестве. Дамблдор кашлянул, призывая к порядку, и все мгновенно умолкли, повернувшись к нему. — Дальше здесь... рисунки и схемы. А ещё... — директор перевернул страницу, — Регулус, видимо, заметил знак и не сразу попался — сумел нарисовать его и привести внизу какие-то расчёты. Он положил записную книжку на стол, давая возможность остальным тоже изучить содержимое той страницы. На ней был аккуратный, детальный набросок гипнотической спирали, а под ним — столбцы цифр и странных символов. — Похоже на химические вычисления, — пробормотал Элиас, приглядываясь. — Или на магические формулы, описывающие энергетические потоки. В это время Утер, видя, как Сириус стоит, сгорбившись, и смотрит то на книжку, то на неподвижное тело брата, тихо подошёл к нему и положил руку ему на плечо, мягко сжав его. Это был простой жест поддержки, молчаливое «я здесь». Сириус вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. Напротив, его напряжённые мышцы под ладонью Утера чуть расслабились. Он не смотрел на него, его взгляд был прикован к Регулусу, но он слегка наклонил голову, принимая это утешение. В его душе бушевала буря противоречий: шок от прочитанного, горечь от лет, проведённых в неведении, и хрупкая, почти невероятная надежда, что теперь, когда брат найден, всё можно будет исправить. Прикосновение Утера было якорем, не дававшим ему утонуть в этом водовороте. Северус Снейп, стоявший чуть поодаль, наблюдал за этой сценой с присущей ему пронзительной внимательностью. Его чёрные глаза, казалось, фиксировали каждую деталь: как дрогнуло плечо Сириуса, как Утер инстинктивно потянулся к нему, чтобы утешить. Внутри него, как всегда, боролись противоречивые чувства. Вспышка ревности, острая и мгновенная, тут же была подавлена холодным анализом. Он видел не потенциальную угрозу, а доказательство. Доказательство того, что Утер, с его открытым сердцем и готовностью нести бремя чужих страданий, был именно тем, кто мог связать воедино таких разных и повреждённых людей, как он сам и Сириус Блэк. Это наблюдение не приносило радости, но рождало странное, почти фаталистическое принятие. Их странный, хрупкий союз был неизбежным следствием характера человека, которого они оба, каждый по-своему, позволили себе полюбить. И сейчас, перед лицом общей угрозы и общей цели, эти личные бури отходили на второй план, уступая место необходимости действовать сообща. Северус Снейп стоял в тени, наблюдая за суетой вокруг стола, но его мысли были далеко. Они были в его комнате в доме №12 по Гриммо-плэйс. Всего сутки назад. Душная, наполненная ароматами сушёных трав и старых книг тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием. Он, Северус Снейп, человек, выстроивший вокруг себя неприступную крепость из сарказма и холодности, позволил стенам рухнуть. Он подошёл ближе некуда, сократив дистанцию, которую десятилетиями охранял как зеницу ока. Его пальцы, привыкшие сжимать флаконы с ядами, дрожали, касаясь кожи Утера. Он гладил, целовал, запоминал — запах его худощавого тела, смесь дорогого мыла, пота и чего-то неуловимого, только его; вкус его губ — не сладкий, а с горьковатым привкусом кофе и чего-то острого, живого; тихий, чуть хриплый голос, шептавший его имя; ощущение тепла и абсолютной, беззащитной нежности, когда Утер уснул рядом, доверчиво прижавшись к нему. А потом грубоватый голос Сириуса Блэка, врывающийся в их хрупкий, только что рождённый мир. Да, его первые — и он с ужасом понимал, что, возможно, единственные — настоящие отношения начинались в компании бывшего заклятого недруга. Абсурдная, унизительная, нелепая ситуация. Но, глядя сейчас на Утера, который с одинаковой готовностью поддерживал и его, и Сириуса, Снейп с холодной, безрадостной ясностью понимал: выбирать не приходится. Это была цена. Цена за право прикоснуться к этому свету, к этой жизни. Они не дошли до конца в ту ночь, но в этом была своя прелесть — была anticipation, было обещание будущего. Таких ночей будет ещё много, думал он с странной, непривычной уверенностью. И мысль об этом больше не вызывала паники, а лишь глухое, тёплое волнение где-то глубоко внутри, под грудью. *** Расшифровка записей Регулуса заняла время и потребовала полной концентрации. Утер перенёс зажжённый масляный светильник в центр большого стола, освободив место от разбросанных вещей. Они уселись вокруг, подтянув стулья или наколдовав их из подручных материалов. Воздух гудел от низкого гудения голосов, спорящих о значениях символов. Бутылки с бренди опустели, и Кикимер, видя всеобщую усталость, с тихим щелчком исчез — готовить ужин. Горячая еда взбодрит лучше любого зелья, что может быть лучше наваристого жаркого с хрустящим салатом и холодными закусками? Разве что тёплый яблочный пирог с корицей на десерт и дымящийся чай. Домовик отправился на Гриммо-плэйс, решив заодно накормить и Малфоев — нельзя было забывать о гостях, пусть и незваных. Записную книжку изучали вдоль и поперёк. Роман, склонившись над чистым листом пергамента, с величайшей точностью перерисовывал гипнотическую спираль и химические формулы. Снейп, пробегая глазами по страницам, нашёл рецепт какого-то защитного состава, который Регулус, видимо, планировал использовать. Сириус ненадолго отошёл к брату, чтобы перевернуть его, предотвращая застой в мышцах, и заодно проверить состояние Норма. Элиас, исчерпав последние силы, задремал в кресле у камина, упёршись ладонью в щеку. Дамблдор с Грин-де-Вальдом отошли в сторону, их головы были близко склонены друг к другу, они тихо обсуждали свои, великие магические варианты. Утер, попросивший Кикимера принести ужин прямо сюда, когда тот будет готов, подошёл к столу, где сидели Роман и Снейп. Его взгляд скользнул по сложенной чёрной мантии Регулуса, лежавшей рядом с другими вещами. Задумчиво подойдя ближе, он взял мягкую ткань в руки и начал медленно, почти инстинктивно ощупывать её, ища карманы или скрытые отделения, которые могли упустить. Внезапно его плеча коснулись прохладные, длинные пальцы. Кто-то наклонился так близко, что губы почти коснулись его уха, и тихий, низкий голос прошептал: — Не устал? Можно трансформировать лавку в диван. Утер обернулся и встретился взглядом с тёмными, почти чёрными глазами Северуса. На его усталом лице появилась лёгкая, тёплая улыбка. — Золотой, это было бы прекрасно, — тихо ответил он. — Сделать диван длинным. Положим Эли, кажется, он не полностью восстановился, пусть подремлет до ужина в более удобной позе. Разбужу потом, поест и снова на боковую. — Он вздохнул, глядя на спящего брата. — Можно было бы отправить его на Гриммо-12, поспал бы в моей комнате, но думаю, брат не захочет нас бросать, хоть сам вымотан донельзя. Северус Снейп слушал, и его обычная маска безразличия дала трещину. Слово «золотой», сказанное таким тоном, отозвалось в нём странным, смущающим теплом. Он видел усталость на лице Утера, видел его заботу о брате, и в нём проснулось острое, почти болезненное желание эту заботу облегчить. Мысль о том, чтобы просто отправить Элиаса прочь, даже для его же блага, даже не рассматривалась — Утер понимал его слишком хорошо. Эта преданность, эта готовность тащить на себе всех, кого он считал своими, была одновременно и его силой, и его ахиллесовой пятой. Решение созрело мгновенно. Не говоря ни слова, Снейп достал свою палочку. Элегантным, почти небрежным движением он направил её на грубую деревянную лавку у стены. Тихое заклинание, и дерево зашевелилось, перестраиваясь, разглаживаясь, обретая мягкие очертания. Через несколько секунд перед ними стоял длинный, достаточно широкий диван, обитый тёмной, плотной тканью, насколько это позволила простая трансфигурация. — Примитивно, но функционально, — сухо прокомментировал Снейп, опуская палочку. Но в его глазах, когда он смотрел на Утера, читалось нечто большее. Это был не просто жест помощи. Это было молчаливое заявление: «Я вижу твою усталость. Я вижу твою заботу. И я здесь, чтобы помочь тебе нести это бремя». Он не умел выражать это словами, но его действия говорили за него. И в глубине души он понимал, что готов сделать для этого человека гораздо больше, чем просто наколдовать мебель в проклятом замке. Просияв, Утер нежно сжал руку Снейпа. — Спасибо, Сев. — Подумаешь, диван, — буркнул было Сириус, наблюдая за этим со своей лавки, но его тут же вовлекли в процесс. — Сириус, помоги сгрузить Эли туда. И Регулуса можно с другого края, диван достаточно длинный, будут лежать пятками друг к другу. Пришлось Блэку, скрепя сердце, подняться для помощи. Всё же диван был куда лучше жёсткого деревянного стола, на котором до этого лежал его брат. Роман тоже не остался в стороне, и, не обращая внимания на сонное, невнятное ворчание Элиаса, они аккуратно перенесли его на мягкую поверхность. Утер бережно подложил брату под голову свою собственную, сложенную мантию и накрыл его пледом. — Поспи, родной, до ужина, потом разбужу. Будем отдыхать по очереди, а ты сейчас никакой, — тихо проговорил он, поправляя одеяло. Диван развернули «лицом» к камину, чтобы тепло достигало обоих лежащих. Элиас, даже в полудрёме, быстро оценил преимущества комфортного положения, где можно наконец вытянуть затекшие ноги, и вскоре его дыхание стало ровным и глубоким. На противоположном конце так же бережно уложили Регулуса. И когда Сириус с Романом переносили его, из кармана брюк мага что-то выскользнуло и упало на каменный пол с лёгким шуршанием. Наклонившись, Дамблдор поднял сложенный в несколько раз пожелтевший листок, который при ближайшем рассмотрении оказался вырванной страницей из книги. В это же время Утер, решив подложить под голову Регулусу его же мантию, нащупал в её внутреннем кармане ещё один бумажный комок и извлёк оттуда второй, такой же потрёпанный лист. Совместив находки, они убедились — это были страницы из одного и того же фолианта. — А вот это интересно, — пробормотал директор, забирая обе страницы для более тщательного изучения при свете свечей. Он разгладил пергамент на столе, и все, кто мог, собрались вокруг, затаив дыхание. Тишину нарушал лишь треск поленьев в камине и ровное дыхание спящих. «...ибо нет тайника надёжнее, чем гоблинский, — начал читать вслух Дамблдор своим спокойным, размеренным голосом. — Гоблины издревле умели строить сооружения и выбирать места для сокрытия сокровищ, которые считали своими. Одно из них, например, шлем Ульрика Железнобокого, признанного героем и освободителем гоблинов. Николас Фламель не нашёл бы места более надёжного для хранения философского камня, чем гоблинский тайник. Для злоумышленников, желающих завладеть чужим добром, гоблины придумывают хитроумные замки и жестокие проклятия. Нередко для открытия требуются особые ингредиенты вроде "живой" или "мёртвой" крови...» — Это оно, — выдохнул Роман, его глаза загорелись. — Но... там пояснений нет? Что именно они подразумевают? — На этой странице изображены несколько символов, — пояснил Дамблдор, проводя пальцем по изящным, но угловатым гравюрам. — Видимо, варианты защитных гоблинских знаков. Есть и та самая формула, которую переписал Северус. И на второй странице... — Он аккуратно перевернул лист, и его брови слегка приподнялись. — ...продолжение. И, кажется, ключ к нашей дилемме. Все невольно затаили дыхание, обратившись в слух. Даже Снейп, обычно столь сдержанный, сделал шаг вперёд, его чёрные глаза были прикованы к пергаменту. «...Понятие "живой крови" в гоблинской магии не всегда буквально, — продолжил читать Дамблдор, и в его голосе послышались нотки облегчения. — Для них кровь — это символ жизни, силы, права собственности и... наследия. Да, наследия. Наиболее могущественные и сложные проклятия, наложенные конкретным гоблином-мастером, могут быть сняты не только ценой добровольной жертвы, но и путём заключения новой сделки с прямым потомком того, кто это проклятие создал. Потомок, обладающий той же "кровью" мастера, имеет власть над его творением. Он может либо подтвердить проклятие, либо... аннулировать его, вернув себе то, что, по мнению гоблинов, изначально принадлежало их роду.» Дамблдор поднял взгляд, и его голубые глаза, отражавшие огонь камина, были полны новой, стремительной мысли. — Содержимое тайника, — тихо произнёс он. — Оно должно быть тем самым «чужим добром», которое гоблины считают своим. Если мы найдём потомка гоблина, создавшего этот знак, и предложим ему вернуть содержимое тайника... он может снять проклятие. В зале воцарилась напряжённая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня. — Доверять гоблинам? — первым нарушил молчание Сириус, и в его голосе звучало глухое недоверие. — Это всё равно что играть в русскую рулетку с полным барабаном. Они известны своей хитростью и двойными трактовками договоров. Как мы можем быть уверены, что этот «потомок» просто не заберёт сокровище и не оставит нас ни с чем, а Регулус с домовиком так и останутся в ступоре? — Риск, безусловно, есть, — согласился Дамблдор. — Гоблины видят мир иначе. Для них любая вещь, созданная их руками, навеки остаётся их собственностью, независимо от того, кто за неё заплатил. Сделка с ними — это всегда паутина. Но... — он снова взглянул на страницу, — ...это единственная альтернатива, которая не требует человеческой жертвы. Это путь обмана их же собственной магии, использования их же правил против них. — Ну и где мы найдём этого потомка? — спросил Утер, его взгляд скользнул по спящему брату. — И что скрывается в том тайнике? Если это что-то действительно ценное, гоблин вряд ли просто так откажется от проклятия, которое охраняет его «собственность». — Вопросы верные, — кивнул Дамблдор. — Нам нужно идентифицировать знак. Узнать, какой именно клан или семья гоблинов его создали. И... нам нужно заглянуть в тот тайник, не активируя защиту. Узнать, с чем мы имеем дело. Возможно, это даст нам преимущество в переговорах. Идея висела в воздухе — опасная, скользкая, пахнущая предательством и обманом. Но это была искра надежды, единственный просвет в мрачном тупике, куда их завела гоблинская магия. Теперь всё зависело от того, смогут ли они разгадать вторую загадку — кто создал этот знак и как найти его наследника. В этот момент их отвлёк громкий хлопок — появился Кикимер, нагруженный до предела огромной плетёной корзиной и несколькими свёртками, откуда доносился божественный аромат жареного мяса и свежей выпечки. Утер и Сириус тут же подошли помочь, разгружая домовика. Вскоре со стола убрали разложенные бумаги и склянки, застелили его простой, но чистой скатертью, которую Кикимер предусмотрительно захватил, и разместили тарелки с дымящимся жарким, корзину с хрустящим хлебом и булочками, миску со свежим овощным салатом. Утер с привычной ловкостью вновь поставил на огонь свой походный чайник. — Давайте за стол, — предложил он, ободряюще глядя на собравшихся. — Кажется, у меня есть одна идея, с чего начать. Разбужу Эли. Пока остальные рассаживались, выбирая места, Утер подошёл к дивану и мягко тронул брата за плечо. Элиас заворчал, но позволил разбудить себя. Вскоре, умыв лицо холодной водой из ведра, которое кто-то из присутствующих — вероятно, Роман — предусмотрительно наколдовал и принёс, старший Гроссенгоф присоединился к трапезе. Выслушав краткий пересказ новостей о найденных страницах и теории с потомком гоблина, он с набитым ртом кивнул и озвучил ту самую идею, о которой, видимо, думал и Утер. — У нашего дяди Тобиаса в Румынии огромная библиотека, — проговорил он, прожевав. — Можно написать ему, спросить, есть ли там справочник по гоблинским кланам или что-то подобное. Надеюсь только, что искомый потомок — не Герг Грязный, тот ещё пройдоха. — Элиас скривился. — Он со своей бандой подхалимов в окрестностях Дурмстранга караулит школьников, обчищает их, а потом продаёт наворованное втридорога. У него я «Отвары Имроса» и купил. Мм, вкуснятина, — последнее он сказал, с новым энтузиазмом принявшись за жаркое. — Давно не ел ничего горячего, — хмыкнул Грин-де-Вальд, которому Дамблдор положил на тарелку щедрую порцию. — Ещё и такой сервис... приятно. Кажется, я только начинаю по-настоящему чувствовать себя живым. Осталось вспомнить, что такое спокойный сон и... ладно. — Он махнул рукой, словно отмахиваясь от дальнейших мыслей, но под столом его пальцы легонько, почти невесомо коснулись руки Альбуса. Альбус Дамблдор почувствовал это мимолётное, тайное прикосновение, и что-то ёкнуло у него в груди — острое, болезненное и до головокружения сладкое. Этот намёк на близость, на интимность, на общую постель, которая когда-то была для них целым миром, отозвался в нём эхом давно похороненных надежд. Он не посмотрел на Геллерта, не изменился в лице, но его пальцы на мгновение замерли на ручке ножа. Это прикосновение было не просто жестом; оно было молчаливым требованием, напоминанием об их общей истории, о той физической близости, что когда-то была неотъемлемой частью их союза. И теперь, когда стены между ними рухнули, Геллерт без слов напоминал ему, что хочет вернуть не только прощение, но и всё остальное. Альбус медленно выдохнул, снова взяв под контроль свои чувства. Это было и пугающе, и неотвратимо. — Напиши ты тогда дяде, Эли, — перевёл тему Утер. — Он волнуется, да и Тень соскучилась по тебе. Надо её на Гриммо-12 отправить потом, пусть отдохнёт. Птенцы-то подросли. — Он повернулся к Дамблдору. — Если у него нет, то я могу поискать в запасниках отдела Тайн, вряд ли справочник по гоблинским кланам — запретная книга. — В библиотеке Хогвартса тоже может быть что-то подходящее, — кивнул директор. — Я напишу Минерве, попрошу её проверить. — А вы... можете тут быть, ну, длительное время? — осторожно спросил Утер, указывая вилкой на Дамблдора и Геллерта. — Вас не потеряют в школе? — Я предупредил Минерву, что могу отсутствовать, — спокойно ответил Дамблдор. — А так — лето, работы немного. Все основные дела на текущий момент мы завершили, большинство преподавателей в отпуске. Многие просто предпочитают оставаться в школе из-за активности Волан-де-Морта. Безопаснее держаться вместе. — Он сделал паузу, и его взгляд скользнул по лицам присутствующих, на мгновение задержавшись на Снейпе. — Только вот Северус уехал на Гриммо-12 погостить, — добавил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая хитринка, а стёкла очков хитро блеснули в свете камина. Северус Снейп, до этого сосредоточенно ковырявший вилкой картофель на своей тарелке, почувствовал, как по его шее разливается предательский жар. Он не поднял глаз, но его пальцы сжали ручку вилки так, что металл слегка подал жалобный скрип. Этот намёк был слишком прозрачным. Дамблдор, чьё всевидящее око, казалось, проникало повсюду, прекрасно понимал, что «погостить» у Сириуса Блэка — последнее, чего бы он захотел. Директор знал. Знает о нём и Утере. Знает о той сложной, неловкой связи, что возникла между ними. И вместо осуждения или вопросов, он... принял это. Более того, он вписал это в свою стратегию, в свою картину происходящего, как ещё один факт. Это осознание было одновременно и шокирующим, и невероятно освобождающим. Не нужно было скрываться, не нужно было подбирать слова. Старый проницательный маг всё видел и, судя по всему, не имел ничего против. Снейп сделал глоток воды, пытаясь смыть комок в горле. Его взгляд на секунду встретился с взглядом Утера, и он увидел в его глазах понимание и лёгкое смущение. Они были в одной лодке. И, как ни странно, даже присутствие Блэка и его вечного соперничества не могло омрачить это странное, новое чувство — чувство, что его личная жизнь, такая хрупкая и запутанная, была кем-то признана и принята без лишних слов. Трапеза продолжалась. Утолив первый голод, присутствующие вновь вернулись к обсуждению находок, но теперь уже в более спокойной, почти домашней атмосфере, созданной тёплой едой и общим, хоть и хрупким, чувством camaraderie. А Снейп, отодвинув тарелку, сидел, погружённый в свои мысли, изредка бросая взгляды то на Утера, то на Дамблдора, пытаясь полностью осознать новую, невероятную реальность, в которой он оказался. Элиас глянул на брата, и в его глазах мелькнула знакомая Утеру смесь насмешки и любопытства. Но, к облегчению младшего близнеца, он не стал ничего комментировать вслух, лишь многозначительно хмыкнул. Утер в ответ послал ему безмолвный, но предельно ясный взгляд: «Не начинай». Послание было получено и принято, хоть и с неохотой. Когда Утер разливал всем душистый чай, а на столе из съестного осталась лишь большая тарелка с нарезанным яблочным пирогом, Элиас жестом подозвал брата к себе. Ловко пошарив в его бездонной сумке, прикреплённой к поясу, он достал оттуда пару листов плотного пергамента — один себе, другой для Дамблдора, а также пузатую чернильницу и гусиное перо. Устроившись поудобнее, он аккуратно, даже с некоторым изяществом, принялся выводить буквы: «Дядя! Пишу сам, как лучшее доказательство того, что жив и в порядке, хоть это место и выматывает душу похлеще любого душегуба. Честно говоря, переоценил свои силы, когда сунулся сюда, но, как видишь, риски в конечном счёте оправдались. Мы с Нормом обнаружили тут кое-кого весьма... неожиданного. О подробностях расскажу при личной встрече, обещаю. Дядя, у вас огромная библиотека. Будьте добры, поищите книгу о гоблинских кланах? Нужно нечто основательное, с их гербами, флагами и подробными описаниями. Нам необходимо отыскать потомка клана, оставившего вот такой знак. (Тут Элиас с лёгкостью искусного рисовальщика набросал в общих чертах гипнотическую спираль из подвала). В остальном ваш племянник в полном порядке. Г-н-В (так он сократил имя Грин-де-Вальда, следуя старой привычке конспирации) не мой папаша, увы. Минус ещё один пункт в списке кандидатов. Обидненько, но поиски продолжаются. Пришлите ответ с Тенью, как только что-то найдёте (или не найдёте). Любой ваш ответ, даже ворчание, сейчас будет для меня лучшей музыкой. Утер тут, поднял на уши пол-Армии и прорвался ко мне. Кажется, без него я бы тут и сгинул. С превеликим уважением и надеждой, Элиас.» — Так, моё послание готово. Эй, экономьте пирог, кусок мне оставьте! — крикнул он в сторону стола, аккуратно сложив лист и запечатав его каплей сургуча, на который впечатал оттиск своего перстня с вычурной буквой «Г». Затем он ухватил Романа за локоть и направился к ближайшему арочному окну, откуда залихватски, двумя пальцами, свистнул. Спустя несколько минут в проём влетела знакомая взъерошенная сова. Тень, увидев хозяина, издала громкое, радостное уханье и устроилась на его предплечье, старательно тычась клювом в его щёку. — Да, дорогая, я цел! — рассмеялся Элиас, почесывая её за ушком. — Видел тебя даже раз, когда ты пролетала мимо, но не мог рискнуть позвать. Боялся, что и ты пострадаешь в этой каменной ловушке. — Он ловко привязал письмо к её мощной лапе. — Лети к фамильному поместью, к дяде Тобиасу. Не сомневаюсь, ответ он пришлёт, даже если это будет... громовещатель. — Последнее совсем не исключено, — хмыкнул Утер, подходя и угощая сову парой оставшихся овсяных печений. Тень, громко ухнув на прощание, взмыла в воздух и исчезла в сгущающихся сумерках, явно обрадованная хорошими вестями о спасении хозяина. Взяв второй лист пергамента и освободившееся перо, Альбус Дамблдор приготовился писать. Его лицо было спокойным, но мысли, как всегда, текли глубоко и многослойно. Он взял свой собственный, изящный серебряный свисток и извлёк из него тихий, мелодичный звук, неслышимый для человеческого уха. Вскоре в окно влетела его собственная, величественная рыжеватая сова и устроилась на спинке его стула. Пока сова ждала, Дамблдор начал писать, его почерк был быстрым и точным: «Дорогая Минерва, Прошу прощения за внезапное исчезновение. Ситуация требовала немедленного и личного вмешательства. Я в безопасности и решаю один чрезвычайно важный вопрос, который, надеюсь, вскоре будет благополучно разрешён. Мне срочно требуется твоя помощь. Не могла бы ты проверить в Запретной секции, а также в основных фондах библиотеки, наличие каких-либо трудов по гоблинской геральдике или истории их кланов? Нас интересует описание и, если возможно, атрибуция определённого защитного символа. Любая информация будет бесценна. Передай профессору Флитвику, что его опасения насчёт определённого тома были не напрасны, и я благодарен за бдительность. Надеюсь, в школе всё спокойно. В случае любой чрезвычайной ситуации используй наш стандартный канал связи. Искренне ваш, Альбус Дамблдор.» Он аккуратно сложил письмо, не запечатывая его — между ним и Минервой не было нужды в таких формальностях, — и привязал к лапке Фоукса. — В Хогвартс, старая подруга, — тихо сказал он, и сова, коснувшись клювом его пальца, бесшумно выпорхнула в темноту. И лишь когда сова исчезла, Дамблдор позволил своим мыслям ненадолго вернуться к тому, о чём он не писал. К лёгкому, почти призрачному прикосновению пальцев Геллерта под столом. Намёк был ясен, как горный воздух. Геллерт не просто хотел вернуть прошлое; он хотел вернуть всё — их страсть, их близость, их общее ложе. И самое пугающее было то, что Альбус, сквозь всю боль и года разлуки, чувствовал, как в нём самом отзывается на это немое требование давно забытое эхо. Мысль о том, чтобы снова делиться с Геллертом не только разговорами, но и теплом постели, была одновременно и пугающей, и невероятно желанной. Это была тропа, ведущая в самое сердце их старой трагедии, но теперь, озарённая прощением и этой новой, хрупкой надеждой, она манила его с непреодолимой силой. Он отогнал эти мысли, сосредоточившись на текущей задаче, но семя было брошено, и он знал, что ему придётся с этим что-то делать. И скоро. Элиас, чья недавняя вспышка энергии сменилась новой волной изнеможения, с кружкой чая и внушительным куском пирога на тарелке, устроился на диване. Он не лёг, а скорее обвалился на спинку, его лицо выражало глубочайшую усталость. — Странно так, — пробормотал он чуть слышно, больше самому себе. — Временами я готов горы свернуть, а временами... накатывает, будто все силы разом вытянули. — Ты не поспал толком, — отозвался Утер, наблюдая за братом с беспокойством. — И сейчас не уснёшь, пока не будет ответа от дяди, это я тебя знаю. — А то! — Элиас фыркнул, но без былой энергии. — Я же всё это заварил... Хотя нет, первооткрыватель вон лежит, — он кивнул в сторону неподвижной фигуры Регулуса. — Выходит, за сведениями о палочке сюда отправился. Но причём тут гоблинский знак? Ему стоило трясти старика, а не смотреть на стенку, как загипнотизированный. — Ну, вспомни, в каком состоянии был Грин-де-Вальд до твоего зелья, — мягко возразил Утер. — Лишь оно помогло. Не зная этого заранее, Регулус не мог предугадать и сварить или купить нужное зелье. — Такого в продаже и нет, — с слабой тенью прежней гордости в голосе сказал Элиас. — Я лично доработал рецепт. — Он перевёл взгляд на Снейпа, который стоял поодаль, прислонившись к камину. — Снейп, оценил, да? В моих пометках время варки на втором этапе сократилось на десять минут, зато корень златовласки я заменил на волос единорога. Это усилило эффект в разы. Мне даже предлагали оформить патент, чтобы использовать на пациентах в Мунго и других клиниках, но я не был до конца уверен в стабильности результата и долгосрочных последствиях. Северус Снейп слушал, не двигаясь. Внутри него, профессионала до кончиков пальцев, боролись противоречивые чувства. С одной стороны, его зельеварская гордость корчилась от того, что какой-то самоуверенный румын осмелился усовершенствовать сложнейший рецепт. Замена златовласки — стабильного, предсказуемого ингредиента — на волос единорога, чья магия была мощной, но нестабильной и трудно контролируемой, была рискованным, почти безрассудным шагом. Это могло дать как взрывной положительный эффект, так и привести к непредсказуемым побочным действиям. Но... он не мог отрицать фактов. Грин-де-Вальд, десятилетиями пребывавший в тумане безумия, теперь говорил ясно и осознанно. Результат был налицо. И признать, что другой зельевар, пусть и раздражающе-болезный, добился того, чего не добился бы он сам, не обладая той же отчаянной смелостью (или безрассудством), было горькой пилюлей. Он молча кивнул, коротко и резко, не вдаваясь в похвалы. Это был высший знак профессионального признания, на который он был способен в данный момент. «Безрассудный гений», — пронеслось у него в голове с досадой и... с зарождающимся уважением. — А вообще, Утер, — Элиас снова перевёл взгляд на брата, и в его глазах заискрилась знакомая искорка, — вот ты мне скажи: нахрена тебе вместо одного парня, ммм... Он не успел договорить. Утер, как ошпаренный, подскочил к дивану и сунул брату в рот тот самый большой кусок пирога, который тот собирался есть. — Прожуй сначала! — смущённо буркнул он, пока Роман закатывался от смеха. — А мою личную жизнь мы обсудим потом, в более подходящем месте! Геллерта Грин-де-Вальда, сидевшего за столом с почти остывшей чашкой чая, вся эта суета занимала куда меньше, чем человек, тихо наблюдавший за всем происходящим. Когда Дамблдор, закончив со своей совой, прошёл мимо него, Геллерт легонько, почти невесомо потянул его за край вычурного камзола, останавливая. Альбус замер. — Если не хочешь... я пойму, — прошептал Геллерт так тихо, что слова были едва слышны даже стоявшему вплотную Альбусу. В его голосе не было ни вызова, ни манипуляции. Была лишь голая, беззащитная уязвимость и готовность отступить, чтобы не потерять вновь обретённое, даже если это означало похоронить часть своих надежд. Альбус Дамблдор смотрел на него, и в его сердце что-то перевернулось. Он видел не всемогущего тёмного мага, а того самого юношу, который когда-то боялся показаться слишком навязчивым, слишком нуждающимся во внимании. Этот шёпот был большей уязвимостью, чем любая страсть. Он медленно повернулся, чтобы стоять к Геллерту лицом. Его взгляд был мягким, но твёрдым. — Я не говорил, что не хочу, Геллерт, — так же тихо ответил он. Его пальцы легли поверх руки Геллерта, всё ещё сжимавшей край его одежды. — Я говорил, что не оставлю тебя. И я имел в виду всё. — Он сделал крошечную паузу, позволяя словам обрести вес. — Но не здесь. Не в этих стенах, которые были тюрьмой для тебя и... в каком-то смысле, для меня тоже. Когда мы уйдём отсюда, и когда у нас будет время и пространство, чтобы дышать... тогда. Тогда мы обо всём поговорим. И не только поговорим. В его словах не было поторапливания, не было страха. Было обещание. Обещание будущего, в котором их связь, во всех её проявлениях, могла быть заново исследована и выстроена на новом фундаменте — не юношеской страсти, а взрослого понимания, прощения и выстраданной любви. Он не отнял свою руку, позволяя Геллерту чувствовать её тепло, этот безмолвный ответ, который был красноречивее любых клятв. Геллерт Грин-де-Вальд судорожно вдохнул, и его свободная рука резко взметнулась к лицу, закрывая его, нервно вытирая повлажневшие уголки глаз. Он не мог рассчитывать на это. Не после... после всего. И дело было вовсе не в грандиозных планах покорения мира, не в «Великом Благе». Дело было в одной-единственной, проклятой юношеской битве, в которую волею судьбы ворвалась девушка. Ариана. И погибла. И до сих пор никто из троих присутствовавших — он, Альбус, Аберфорт — не мог с уверенностью сказать, из чьей палочки вырвалось то смертоносное заклинание. «А если с моей?» — эта мысль, как ржавый гвоздь, годами сидела в его мозгу, отравляя каждый миг ясности. Она накатила и сейчас, свежая и острая, не давая возможности внятно ответить, вынуждая лишь кивнуть и торопливо, почти по-детски, отвернуться, чтобы скрыть охвативший его ужас. Разве мог Альбус простить такое? Простить смерть его сестры? Даже если вина не была прямой, его присутствие, его фанатизм стали той искрой, что привела к трагедии. Но рука на его плече, мягкая, но непреклонная, развернула его обратно. И тогда его охватили объятия, в которых была не страсть, а бесконечная, всепоглощающая скорбь и прощение. — Я виноват не меньше, чем ты, — тихо, так что слышал только он, проговорил Альбус. — Даже больше. Гораздо больше. — Дамблдор без слов понял, о чём подумал его избранник. Что вспомнил. То, о чём Альбус не забывал ни на день. И за что корил именно себя. Как старший брат, он был обязан защищать. И сестру, и неопытного, ослеплённого мечтами юношу. На той поляне, в том хаосе, был лишь один истинный виновник — он сам, Альбус Дамблдор. Альбус чувствовал, как тело Геллерта дрожит в его объятиях, и его собственное сердце сжималось от древней, никогда не заживающей боли. Он не просто прощал Геллерта. Он впитывал его вину, принимал её как свою собственную. В этом прикосновении была вся тяжесть их общей трагедии, всего того, что они потеряли. Он держал его, словно пытаясь защитить от призраков прошлого, которые преследовали их обоих. — Мы были юными и глупыми, Альбус, — выдохнул Геллерт, его голос был прерывистым. — Прости. И... себя в том числе. — Его рука медленно поднялась и легла на спину Альбуса, поглаживая её с той осторожной, почти робкой нежностью, что была так несвойственна Повелителю Тьмы, но была так знакома мальчику из Годриковой Впадины. — Прости и себя. Эти слова, тихие и простые, пронзили Альбуса острее любого заклинания. Они были не просьбой, а даром. Геллерт, сам раздавленный грузом прошлого, предлагал ему то, в чём они оба нуждались больше всего — прощение. Не только от одного к другому, но и к самим себе. Альбус закрыл глаза, прижимая Геллерта к себе чуть сильнее. Он не нашёл слов. Никакие слова не могли выразить то, что он чувствовал в этот миг — боль, облегчение, любовь, такую огромную, что ей, казалось, тесно в груди. Он лишь молча кивнул, прижавшись щекой к его виску, в безмолвном, полном согласии. Это был не конец их старой боли, но, возможно, начало её исцеления. Тем временем, съев пирог и допив чай, Элиас сам не заметил, как его веки сомкнулись. Он заснул сидя, укутавшись в плед, его голова бессильно склонилась на грудь. Утер, заметив это, с облегчением и новой тревогой забрал у него из ослабевших пальцев пустую тарелку. — Может, его тоже задело проклятием? — пробормотал он негромко, стараясь загнать обратно липкий, холодный страх, который уже начал просачиваться внутрь. — Надеюсь, этот чёртов знак не нашёл себе новую жертву самостоятельно среди тех, кто был в той комнате! — Нет, даже не думай, — отозвался Сириус, подходя ближе. Его взгляд был трезвым и немного усталым. — Просто твой брат... впечатлителен. Мы уже заметили разницу между вами. И он провёл здесь куда больше времени, чем мы. А это место, — он с отвращением окинул взглядом зал, — высасывает силы, как вампир. В Азкабане я, по крайней мере, большую часть времени был в беспамятстве, да и в облике пса всё воспринимается иначе. Утер кивнул, но беспокойство не отпускало его. — Может, отправить его на Гриммо-12? — тихо предложил он, обращаясь к Сириусу. — Ты же... приютишь и его? Как говорится, «либо вдвоём, либо ни один». — Он слабо улыбнулся, пытаясь скрыть свою тревогу за шуткой. — В моей комнате большая кровать, но Эли будет жутко одному после этих тёмных коридоров и вечного холода Нурменгарда. А у меня всегда есть народ — Рэйв, совята... ещё я. Сириус слушал, и на его лице отразилась целая гамма чувств. Первой реакцией была привычная, почти рефлекторная неприязнь. Элиас Гроссенгоф со своим острым языком, скрытностью и этой навязчивой идеей с отцом был тем, кого Сириус в обычной жизни предпочёл бы обходить стороной. Пускать его в свой дом, который только-только начал становиться убежищем? Но затем он посмотрел на Утера. На его уставшее, обеспокоенное лицо, на ту безграничную преданность, которую он испытывал к брату. И он посмотрел на самого Элиаса — бледного, истощённого, забывшегося крепким сном. Не того насмешливого мага, а просто человека, сломленного обстоятельствами. Мысль о том, чтобы оставить его одного в холодной комнате, после всего пережитого, показалась Сириусу отвратительной. Да, он был циником и задирой, но не монстром. Его собственный дом, Гриммо-плэйс, слишком долго был гробницей. Теперь он должен был стать крепостью. И крепости нужен гарнизон, пусть даже и состоящий из странных, раненых и не всегда приятных людей. — Ладно, — хрипло согласился он, отводя взгляд. — Чёрт с ним. Пусть валит. Только предупреди его, чтобы свой язык придержал. Мой дом — мои правила. И скажи Кикимеру, чтобы приготовил ещё одну комнату. Или... — он запнулся, — ...пусть остаётся в твоей. Если тебе так спокойнее. Это было не просто разрешение. Это было признание. Признание того, что Утер и всё, что с ним связано, теперь — часть его жизни. И если это включает в себя заботу о его сложном, колючем брате, то Сириус был готов нести и это бремя. Ради Утера. И, как ни странно, уже немного и ради этого самого хрупкого, зарождающегося чувства... семьи. Утер обернулся к Сириусу, и на его усталом лице расцвела искренняя, благодарная улыбка. В его глазах, обычно таких ясных и решительных, сейчас стояло облегчение. — Спасибо, — просто сказал он. — Мы с Эли... мы оба любили Регулуса. Дружили в юности. Встречались всего пару раз, но переписка была постоянной. Он даже как-то жаловался, что жалеет, что не пошёл в Дурмстранг. — Утер на мгновение замолчал, глядя в сторону спящего брата. — Вот и ты, надеюсь, со временем поладишь с моим братом. Ведь он — часть меня. Поодиночке мы... не существуем, скажем так. Сириус, сам того не ведая, только что прошёл один из важнейших тестов в их зарождающихся отношениях. Его согласие было не просто жестом гостеприимства; оно было ключом. Откажись он, Утер, конечно, продолжил бы помогать в вызволении Регулуса — из чувства долга и старой дружбы. Но та хрупкая, глубокая связь, что начала зарождаться между ними, была бы безвозвратно подорвана. Для Утера его брат был не просто родственником; он был продолжением его собственной души, его alter ego. Неприятие Элиаса было бы равносильно неприятию половины его самого. Это был болезненный урок, который Утер уже усвоил однажды. Одной из главных причин его развода с Изольдой стало именно её стойкое неприятие Элиаса. Они постоянно соперничали, язвили друг друга, а после расставания бывшая жена высказала Утеру всё, что думала о его «второй половине» — в основном, откровенно гадкие и нелицеприятные вещи. Вкупе с другими проблемами, Утер воспринял это как самое настоящее предательство. Если она не принимает его брата, значит, не принимает и его. И он подал на развод без сожалений. Тот самый огонёк облегчения и признательности в глазах Утера был безошибочно распознан Северусом Снейпом. Он, мастер по расшифровке малейших жестов и скрытых значений во взглядах, всё видел. «Брат для него дороже всего, — холодно констатировал он про себя. — Видимо, Блэк только что инстинктивно увернулся от бури, которую сам же и накликал бы своим отказом. Что, впрочем, неудивительно». Мысли Снейпа понеслись дальше, аналитические и безжалостные. «Стоит лишь вспомнить, с какой фанатичной самоотдачей Утер искал брата. Сколько недель он просидел у стен Нурменгарда в одиночестве? А потом поднял нас, практически незнакомых людей, и пришёл сюда, в самое логово тьмы. Он был готов умереть, не раздумывая, если бы Элиас погиб. Без тени сомнения». И к этому факту Снейп относился с леденящей душу ясностью. Он не испытывал ревности в привычном смысле. Это было нечто иное — глубинное, почти фаталистическое понимание. Он осознавал, что его место в жизни Утера, каким бы важным оно ни становилось, всегда будет вторичным по сравнению с этой архаичной, почти мистической связью близнецов. Бороться с этим было бы не только бесполезно, но и самоубийственно. Это был невысказанный, но железный закон. Принять Утера — значило принять и его брата. И видя, как Сириус, пусть и не без внутренней борьбы, делает этот шаг, Снейп с неожиданным для самого себя удовлетворением понимал, что их странный, трёхсторонний альянс обрёл ещё одну точку опоры. Это делало конструкцию прочнее. А его собственную, столь хрупкую и новую связь с Утером — безопаснее. Утер, успокоенный решением Сириуса, подозвал Кикимера. — Перенеси Элиаса на Гриммо-плэйс, — тихо приказал он. — Твой хозяин разрешил, — он кивнул на Сириуса, который стоял чуть поодаль, сохраняя сдержанный вид. — Положи его на мою кровать, хорошенько укрой и оставь камин растопленным, ладно? Буду тебе крайне благодарен. Он наклонился к спящему брату и сунул ему в карман мантии заранее написанную записку: «Ты на Гриммо-плэйс, в моей комнате. Будут новости — дам тебе знать. А пока — выспись как следует! Утер.» Кикимер, моргнув своими большими глазами, обхватил Элиаса. Раздался тихий щелчок, и они оба исчезли. Элиас даже не шевельнулся, так глубок был его сон. Утер стоял неподвижно, словно воочию видел, как его брат лежит на большой кровати в его комнате на Гриммо-плэйс, наконец-то в безопасности, в тепле, под защитой древних чар дома Блэков. Глубокое, почти физическое облегчение разлилось по его телу. «Кого бы ни выбрал Нурменгард в качестве жертвы, мой импульсивный братец вне досягаемости», — пронеслось у него в голове, и каменная глыба тревоги, давившая на сердце, наконец сдвинулась. — Надеюсь, Тень прилетит ко мне с ответом от дяди, — тихо пробормотал он, — а то будет томиться на чердаке, пока Эли дрыхнет! В его голосе звучала решимость. Он явно намеревался оставаться в замке, пока проклятие не будет снято. Сириус уже помог вытащить Элиаса из этой каменной ловушки, и меньшее, что мог сделать Утер, зацикленный на принципиальности и чувстве долга, — ответить ему тем же, доведя дело до конца. На часах пробило десять вечера. В замке воцарилась тревожная, выжидательная тишина. Грин-де-Вальд дремал на диване, укрытый пледом, оставшимся от Элиаса, и звёздной мантией Дамблдора. Но сон его был чутким, поверхностным; он открывал глаза каждый раз, когда мимо кто-то проходил, и в его взгляде читалась тень старого, глубоко укоренившегося страха — страха, что эти нежданные гости, эти голоса жизни, исчезнут так же внезапно, как и появились, забрав с собой тепло, звуки и эту новую, хрупкую надежду. Распознав его немой ужас, Дамблдор тихо подошёл и сел на край дивана. Он не говорил ни слова, просто взял руку Геллерта в свою и сжал её — крепко, уверенно. И вот так, чувствуя это твёрдое, живое прикосновение, Грин-де-Вальд наконец погрузился в настоящий, глубокий сон, его дыхание выровнялось. Снейп, тем временем, сидел за столом, склонившись над двумя вырванными страницами. Его длинные пальцы водили по тексту, его лицо было маской концентрации. — Где Регулус мог достать этот том? — пробормотал он в тишину, больше себе, чем кому-либо. — Откуда? — отозвался Утер, подходя с дымящейся кружкой. — Чай был, но кофе нашёлся. — Мешочек с перемолотыми зёрнами завалялся в моей сумке, — пояснил он, видя удивлённый взгляд зельевара. — Знаешь, полезный навык для путешественника — всё носить с собой. Эли как-то придумал один бодрящий напиток, но рецепт хранит в своей голове, так что пока есть только кофе. Могу добавить корицы, для сладости. — Давай и мне, — с налётом театральной усталости отозвался Роман, плюхаясь на соседний стул. — Знал бы кто, где я провожу сегодняшнюю ночь... В самом Нурменгарде! И в компании самого Грин-де-Вальда! Я, походу, везунчик! — Да не говори, — хмыкнул Утер, ставя перед другом кружку. — Я тоже не откажусь, — тихо прозвучал голос Дамблдора с дивана. Утер налил ещё две кружки — директору и Сириусу, попросив последнего отнести напиток Альбусу, чтобы не тревожить спящего Геллерта. Когда Блэк вернулся, отпивая свой собственный кофе, Утер тихонько, чтобы не нарушать общую атмосферу, спросил его: — Сириус, я тут подумал... Можешь обыскать своего брата? Тот нахмурился, отставив кружку. — Ты о чём? — Имею в виду, может, в карманах его штанов или жилета есть ещё что-то? Подсказка для нас. Он явно не шёл сюда наобум, подготовился. Я могу помочь. И заодно... — Утер кивнул на лежащего Регулуса, — снова помассируешь его согревающим бальзамом, а? Долго лежать без движения вредно. Снейп, сидевший рядом и слышавший весь разговор, тихо хмыкнул в свою кружку. Идея была разумной, хоть и неприятной. Сириус на секунду замер, затем резко кивнул. Мысль о том, что он упустил какую-то важную деталь, заставила его отбросить сомнения. Он подошёл к брату, его движения были одновременно бережными и решительными. Он начал с жилета, аккуратно ощупывая карманы. Там было пусто. Затем он перешёл к брюкам. В одном из карманов он нащупал небольшой, холодный предмет. Достал — это был кусок мела. Сириус отложил его в сторону. Пока Утер готовил бальзам, Сириус, поправляя рукав рубашки брата, замер. Его взгляд прилип к внутренней стороне левого предплечья Регулуса. Там, где у каждого пожирателя смерти должен был быть выжжен Тёмный Знак, был лишь бледный, неровный шрам, словно страшную метку кто-то старательно, но грубо сводил или прижёг. Сердце Сириуса упало. «Неужели... неужели он нашёл способ убрать это клеймо? Чтобы Тёмный Лорд не мог найти его?» Это было одновременно и актом отчаянного мужества, и свидетельством невероятных страданий. Осторожно, почти благоговейно, Сириус расстегнул верхние пуговицы рубашки брата. И ахнул. На его тонкой, бледной шее, на кожаном шнурке, висел чёрный камень. Он был меньше того, что использовал Снейп, и отливал не угольной, а скорее тёмно-серой, свинцовой матовостью. Но сходство было несомненным. Услышав его прерывистый вздох, Северус Снейп бесшумно подошёл. Его чёрные глаза сузились при виде камня. — Интересно, — произнёс он ледяным тоном, но в нём слышалось профессиональное любопытство. — Он либо пытался воссоздать ритуал самостоятельно, либо... это был своего рода оберег. Защита от ментального воздействия, которую он, видимо, считал недостаточной. Сириус, всё ещё не оправившись от находки, машинально взял правую руку брата, чтобы продолжить массаж. И снова замер. На внутренней стороне запястья, почти у ладони, едва виднелись полустёртые, будто выцветшие от времени или магии, буквы, нарисованные какими-то особыми чернилами: «Т.Р.» Сначала Сириус не понял. Затем осознание ударило его с такой силой, что он чуть не выронил руку брата. Том Реддл. Это не было клеймом пожирателя. Это было что-то иное. Более личное, более фанатичное. Символ одержимости? Юношеского восхищения, которое Регулус, даже отрекаясь, не смог до конца стереть с собственной кожи? Или... или это была не одержимость, а цель? Постоянное напоминание о враге, имя которого он поклялся уничтожить? Лицо Сириуса исказилось от гримасы, в которой смешались боль, ярость и жалость. Он смотрел на эти инициалы, словно видел всю трагедию своего брата — слепое увлечение, горькое разочарование и одинокую, отчаянную войну, которую тот вёл до самого конца. Снейп, наблюдавший за ним, произнёс с тихой, безжалостной точностью: — Фанатизм и раскаяние — две стороны одной медали, Блэк. Часто они живут в одном человеке, не находя выхода. Похоже, твой брат нёс на себе не только шрамы от Тёмного Знака, но и шрамы от своей собственной веры. Лишь сейчас, спустя несколько часов хаоса и этого вынужденного, почти интимного контакта, Сириус по-настоящему начал воспринимать реальность. Она обрушилась на него всей своей тяжестью. Его брат, пропавший, считавшийся мёртвым, был жив. Вот он, лежал здесь, бледный и бездыханный, но живой. Словно и не прошло всех этих долгих, горьких лет. Он вглядывался в черты Регулуса — того самого юноши, так похожего на него, но всё же другого. Немного ниже ростом, более хрупкого сложения. Любимец родителей... или, скорее, их жертва? Тот, кто был вынужден быть паинькой, примерным сыном, пока Сириус бунтовал, открыто и громко высказывая своё презрение к их догмам. С горечью Сириус осознавал, как мало он на самом деле знал о жизни младшего брата. В Хогвартсе, будучи погодками, они существовали в параллельных вселенных. У Сириуса — Мародёры, дурачества, громкая слава; у Регулуса — его собственный, тихий и, как теперь выяснилось, опасный круг. И теперь Сириус отчаянно жалел об этой дистанции. «Прояви я тогда больше сознательности, больше участия... Может, смог бы уберечь его? Вытащить из этой трясины, в которую попали даже такие... умники, как Снейп». Мысль о зельеваре, тоже бывшем пожирателе, заставила его сдержанно фыркнуть. Да, он не один был слеп. Северус Снейп в это время не сводил взгляда с бледного шрама на руке Регулуса. Его собственное запястье, где когда-то пылала та же метка, было скрыто под тёмной тканью мантии, а под ней — под заговорённым руническим браслетом, подаренным Утером. Снейп не сомневался, когда Утер как-то обмолвился, что на создание этого артефакта ушло семь лет. Семь лет кропотливого подбора рун, вплетения защитных чар. И он видел результат — метка молчала, не причиняя боли, не подчиняя его волю. И тут — этот мальчишка. Этот Регулус Блэк. Как он сумел не просто защититься, а выжечь, вытравить клеймо, наложенное самим Тёмным Лордом? Каждый пожиратель смерти в глубине души мечтал о таком — сбросить этот ошейник, превращавший их в рабов «живого трупа», как метко окрестил Волан-де-Морта Утер. Сам Снейп помнил Регулуса по Хогвартсу и не мог назвать его выдающимся учеником. Способным — да. Но не гением. Значит, он нашёл что-то. Или кого-то. Вряд ли с подачи самого Волан-де-Морта. Выходит, он обратился к другому, неизвестному источнику. Оттуда же, скорее всего, были и страницы из книги, и этот странный камень на его шее. — Блэк, — начал Снейп, его голос прозвучал резко в тишине. — В твоём доме большая библиотека? Сириус оторвался от разглядывания брата и глянул на него. В этот момент Утер, закончив с рукавами, принялся расстёгивать рубашку Регулуса, явно намереваясь распахнуть её полностью, чтобы добраться до груди и спины. И тут оба — и Сириус, и Утер — одновременно посмотрели на Снейпа и нахмурились. Выражение его лица изменилось. Обычная маска холодной отстранённости треснула, обнажив нечто острое и колючее. Его чёрные глаза, прищуренные, сверлили Утера, а тонкие губы сжались в жёсткую линию. — Ты хочешь его полностью раздеть? — спросил Сириус, и в его голосе прозвучало не столько возмущение, сколько удивление. Внутренне он тут же дал себе мысленный подзатыльник: «Не вздумай ревновать его к своему же брату, лежащему без сознания под проклятием! Псина глупая!» Но непрошенные мысли лезли в голову, ядовитые и навязчивые. Ведь Утер сам признался: «Мы с Эли... любили Регулуса». Любили. В прошедшем времени? А сейчас? Насколько сильно? Как друга? Или... как он, Сириус, любит Утера сейчас? Северус Снейп поймал этот взгляд и мгновенно осознал, что выдал себя. Но отступать было не в его правилах. Внутри него закипела знакомая, едкая смесь. Ревность? Да, но не примитивная, как у Блэка. Это было нечто иное, более глубокое и оттого более раздражающее. Утер, его Утер, с такой самоотверженной нежностью касался другого мужчины. Пусть того и считали мёртвым, пусть это было продиктовано заботой и необходимостью. Но этот жест, эта интимность... она принадлежала ему. Вернее, Снейп уже начал считать, что она должна принадлежать только ему (и, по нелепой прихоти судьбы, Блэку, но это была отдельная, мучительная тема). «Он лезет к нему с такими же руками, какими касался меня, — пронеслось в голове у Снейпа с обжигающей ясностью. — С той же настойчивостью. И смотрит на него с той же... заботой. Этот Блэк-младший был частью его прошлого. А прошлое, как известно, имеет привычку воскресать в самый неподходящий момент». Он не сказал ничего. Просто его взгляд, тяжёлый и безмолвный, говорил сам за себя. Это был взгляд собственника, внезапно обнаружившего, что его собственность не так уж и неделима. Утер, видя это напряжение, вздохнул. Он не стал оправдываться или злиться. Вместо этого он повернулся к Снейпу и сказал спокойно, с лёгким укором, но без упрёка: — Северус. Ему нужно хорошенько размять мышцы груди и спины, иначе застой и воспаление лёгких обеспечены. Одних конечностей недостаточно. Это не... личное. Это медицинская необходимость. Его слова были обращены к разуму зельевара, к его профессионализму. Он напоминал ему, что они здесь не для выяснения отношений, а для спасения жизни. И в тоне Утера сквозила просьба: «Пойми. Доверься мне». Снейп замер на секунду, затем резко, почти грубо, кивнул и отвернулся, снова уткнувшись в страницы книги. Но его плечи были напряжены, а пальцы, сжимавшие пергамент, побелели. Он понял. Разумом — понял. Но заставить замолчать ревнивого демона, шептавшего о прошлой привязанности Утера и о том, как легко она может вспыхнуть вновь, было куда сложнее. Он мысленно поблагодарил все высшие силы, что Элиас, с его язвительным языком и цепкой памятью, сейчас не здесь. Тот бы не преминул воспользоваться ситуацией. «В личных отношениях я всё такой же профан, каким был раньше», — с горьковатой иронией хмыкнул про себя Утер. Он отчётливо видел напряжение, витавшее в воздухе, и понимал его источник. Он поднял руки вверх в умиротворяющем жесте, показывая, что больше не прикоснётся к Регулусу. — Сириус, разомни ему мышцы хорошенько, бальзам ещё остался, — подвинул он склянку в сторону Блэка и сам отошёл на почтительное расстояние, чтобы разрядить обстановку и не давать дальнейших поводов для ревности. Затем, желая окончательно сместить фокус с неловкой ситуации, он добавил: — Кстати, могу пояснить вам, что скрывается под буквами «ТР». Оба мужчины — и Сириус, и Снейп — невольно посмотрели на него. Северус нахмурился, но уже не так яростно, как минуту назад. В его чёрных глазах мелькнуло нечто похожее на удовлетворение. Он отметил, что Утер уловил его молчаливый протест и отреагировал на него — отошёл, предоставив заботу о брате Сириусу. Это было жестом уважения к его чувствам, и Снейп, хоть и не признался бы в этом вслух, оценил это. — Трейси Роттен, — чётко произнёс Утер. — Девушка из магглов, в которую Регулус был влюблён юношей. Сказанное повисло в воздухе, а затем произвело эффект разорвавшейся бомбы. В полной, оглушительной тишине на него уставились три пары глаз. Даже Роман, до этого лениво наблюдавший за происходящим, выронил челюсть. — Маггл?! — выдохнул он и тут же закашлялся, подавившись глотком кофе. Утер молча подошёл к нему и пару раз похлопал друга по спине. — Ты уверен? — нахмурился Сириус, его голос прозвучал хрипло. Мысль казалась настолько невероятной, что не укладывалась в голове. Регулус. Его брат. Выходец из самой что ни на есть чистокровной и магглоненавистнической семьи Блэков. Влюблённый в магглку. — Да, — просто ответил Утер. — Регулусу пришлось рассказать о ней, когда Эли увидел эти буквы в письме, которое он писал тогда, явно адресуя ей. Не знаю, рассказал ли он ей о магах... вряд ли. Но... я узнавал о девушке уже после его исчезновения. Думал, может, Регулус сбежал к Трейси? Она была проездом в Лондоне тогда, навещала бабушку летом. Видимо, тогда они и встретились. — Утер сделал паузу, и его лицо стало серьёзным. — Незадолго до его исчезновения Трейси была убита. Томом Реддлом. Оказалась не в том месте, не в то время... или он специально искал её, узнав о влюблённости Регулуса. Не знаю. Сириус невольно перевёл взгляд на Снейпа. Тот стоял неподвижно, его лицо было каменным, но в глазах читалось сложное понимание. Обоим стало... не по себе. Неловко и стыдно за свою минутную, мелкую ревность на фоне такой трагедии. Они ревновали Утера к человеку, чья первая и, вероятно, единственная любовь была жестоко уничтожена тем, кому он потом присягнул на верность. Это добавляло новый, чудовищный слой к драме Регулуса. А у Сириуса ко всему прочему вспыхнуло острое, жгучее чувство вины. Он понятия не имел! Ни о какой Трейси, ни о первой любви своего брата! Он был так поглощён собственным бунтом, собственным побегом из семьи, что даже не попытался заглянуть за фасад «идеального сына», чтобы увидеть одинокого, запутавшегося юношу. И как тот, должно быть, переживал, зная, что не сможет ни рассказать девушке правду о себе, ни привести её в свой дом, где мать никогда не приняла бы магглку. — Ты уверен? — переспросил он второй раз, уже почти шёпотом, отчаянно цепляясь за последние сомнения. Вместо ответа Утер подошёл к столу, где лежала записная книжка Регулуса. Он аккуратно пролистал её до самого начала, до плотной кожаной обложки, пощупал её с внутренней стороны и ловким движением вытащил оттуда небольшое, пожелтевшее черно-белое фото. На снимке была улыбчивая девушка с книгой в руках и роскошными волнистыми волосами. Утер повернул фото, показывая присутствующим надпись на обороте — оно оказалось открыткой. «Привет тебе из Теннеси! Рег, надеюсь, увидимся снова, наше знакомство — самое яркое событие нынешнего лета! Пиши мне — указываю адрес. Целую, Трейси.» — Трейси из Америки, — тихо пояснил Утер. — Её бабушка живёт в Лондоне, к ней девушка приезжает проводить лето. Приезжала и тогда. Сириус застыл, глядя на улыбающееся лицо девушки. Всё внутри него перевернулось. Гнев на самого себя, жалость к брату, ярость к Волан-де-Морту — всё смешалось в один тяжёлый, болезненный ком. Он медленно, почти механически, взял склянку с бальзамом. Его движения, когда он снова наклонился над Регулусом, стали другими — не просто заботливыми, а... покаянными. Каждое прикосновение теперь было немым извинением за все годы невнимания, за все стены, которые он сам возвёл между ними. Он смотрел на бледное лицо брата и видел уже не «идеального сына», а трагическую фигуру, разорванную между долгом, семьёй, запретной любовью и ужасным прозрением. Северус Снейп, наблюдая за этим, мысленно переваривал новую информацию. Его ревность испарилась, уступив место холодному анализу. «Запретная любовь к магглу... Убийство возлюбленной Тёмным Лордом...» Это была более чем веская причина для того, чтобы юноша с идеалистичными представлениями разочаровался в своём кумире и пошёл на радикальный разрыв. Это объясняло многое. И это делало фигуру Регулуса Блэка в его глазах не объектом ревности, а... почти что союзником. Жертвой того же чудовища, пусть и пришедшей к этому осознанию своим, мучительным путём. Он молча отвернулся, снова взяв в руки страницы из книги. Но теперь его разум работал уже не только над разгадкой гоблинского символа, но и над переоценкой всей этой запутанной истории. — Волан-де-Морт разрушил немало судеб, — тихо, с глубокой горечью отозвался Дамблдор с дивана, не открывая глаз. — Но особенно ему всегда нравилось уничтожать именно любовь. Возможно, из-за своей фундаментальной неспособности понять силу этого чувства. — Жуть какая, — поморщился Роман. — Убийство девушки-маггла не дало бы ему ни силы, ни славы. Это же не ритуальное жертвоприношение. Может, она всё же что-то узнала? Увидела что-то, чего не должна была? — Я нашёл лишь небольшую заметку в маггловской газете об этом случае, — ответил Утер, его голос стал приглушённым. — Девушка была найдена в тёмном переулке неподалёку от Трафальгардской площади. Вы же знаете, что там рядом Косой переулок? Возможно, она ждала Регулуса. — Он вздохнул. — В заметке было её фото и описание одной приметной детали — у неё было на шее маленькое родимое пятно в форме ромба. Он помолчал, глядя на спящего Регулуса. — Надеюсь, Регулус, когда очнётся, не будет проклинать нас за своё возвращение, а найдёт в себе силы жить дальше. Как все мы, лишившиеся близких по вине Тома. — Утер горько усмехнулся. — Может, он завидовал другим? Ведь у самого него никого не было, ни одной настоящей привязанности, кроме этой мёртвой хватки за мать и тень отца. Я сам до сих пор задаюсь вопросом, почему моя мама пошла на ту встречу с ним одна? О чём они говорили? — Он потёр переносицу. — И знаете, известие, что он не мой отец... дало мне повод выпить бутылочку Шардонне. Не бокал, а целую бутылку. С горла, без закуски. С этими словами он налил себе очередную кружку кофе и вытащил из своей бездонной сумки пакетик с орешками. — Будешь, Сев? — спросил он, поворачиваясь к Снейпу, который сидел ближе всех. Вместо слов Северус лишь бросил на него короткий взгляд и молча взял пару орешков из пакетика. В этом простом жесте читалось гораздо больше, чем могло бы показаться. Это было немое перемирие. Почти что извинение. «Извини за мою ревность. Мне просто... ещё трудно поверить, что я не одинок в этом мире. Что кто-то может выбирать меня, несмотря ни на что». В этот момент Утер поднялся, чтобы отнести кофе Дамблдору. Но, проходя мимо Снейпа, он словно уловил его невысказанное желание — желание простого, подтверждающего прикосновения. Не останавливаясь, Утер обнял его одной рукой за шею, коротко и по-дружески прижавшись к нему на мгновение. Жест был стремительным, почти небрежным, но в нём была вся тёплая, ободряющая поддержка. Альбус Дамблдор, наблюдавший за этой сценой из-за полуприкрытых век, тихо произнёс, и в его голосе звучала неподдельная теплота: — Я рад, Северус, что ты наконец нашёл свою половину. Эти слова, произнесённые вслух таким человеком, как Дамблдор, сразили Снейпа наповал. Он буквально остолбенел. По его щекам разлился резкий, предательский румянец, а затем столь же быстро сменился мертвенной бледностью. Он замер, не в силах пошевелиться, не зная, куда деть глаза и что делать с руками. Он чувствовал себя как школьник, пойманный на самом сокровенном проступке. Признание его связи с Утером со стороны директора, да ещё и в такой форме, было одновременно и потрясающе, и невыносимо. Это делало всё реальным, официальным, лишённым той тени тайны, за которой он привык прятаться. Внутри него бушевала буря из смущения, странной гордости и панического желания немедленно найти укрытие. К счастью, ситуацию спасла Тень. Умная сова, словно почуяв накалённую атмосферу, бесшумно влетела в зал и устроилась на плече Утера, держа в клюве не только письмо, но и небольшой, но увесистый свёрток, тщательно упакованный в пергамент и перевязанный бечёвкой. Утер, с облегчением переведя дух, снял с лапки совы письмо и развернул его. «Элиас! Твоё послание получил. Испугался до седых волос, которых, к счастью, у меня ещё нет, но сердце пошалило изрядно. Рад, что ты цел, невредим и по-прежнему обладаешь даром влипать в истории, от которых кровь стынет в жилах. "Г-н-В", говоришь? Полагаю, это тот самый, о ком все давно предпочитают не вспоминать. Рад, что ты исключил его из своего списка кандидатов — спать бы потом не смог, зная, что мой племянник приходится сыном такому... персонажу. Насчёт твоего запроса. Да, кое-что я нашёл. Прилагаю. Это не справочник, а скорее исследовательский трактат одного чудаковатого археолога-мага XIX века, Алана Дирхолма. Он изучал гоблинские кланы Шотландии и Уэльса. Книга называется "Металл и Магия: Наследие Кланов". Там есть глава, посвящённая их защитной символике. Я переслал тебе всю книгу — листай сам. Тот знак, что ты нарисовал, мне ни о чём не говорит, но Дирхолм описывает систему, по которой их можно идентифицировать. Надеюсь, это поможет. Будь осторожен. И передай Утеру, что если он снова позволит тебе вот так рисковать, я лично приеду и прочту ему лекцию о старшинстве и братской ответственности. Хотя, зная его, это именно он вытащил тебя из переделки. Твой вечно беспокоящийся дядя Тобиас. P.S. Тень накормлена и отдохнула. Больше не задерживай её с ответами так долго.» Утер прочёл письмо вслух, и в зале снова воцарилась деловая атмосфера, отвлекая всех от недавних эмоциональных бурь. Свёрток был развязан, и на стол легла толстая книга в потрёпанном кожаном переплёте. Надежда снова забрезжила на горизонте, и теперь у них был ключ к разгадке.